Глава 12

Это ж можно сказать свидание!

Снаружи я этого никак не показал. Ровно прожевал кусок. Запил глотком чая. Промокнул губы салфеткой. Поднял взгляд на Олесю.

Внутри у меня в это же самое время заиграл оркестр. Скрипки низко и протяженно вступили первыми. Следом ударили литавры. Хор внутри головы запел что-то торжественное и совершенно нелепое. Маленькие человечки, которые у меня всю жизнь сидели где-то под рёбрами и ждали своего звёздного часа, вылезли наружу и начали отплясывать на грудной клетке. Один из них вовсе стоял с табличкой и показывал её мне.

«Покровский, — гласила табличка. — Ты старый везунчик».

Я ровно пожал плечами.

— Конечно, пойдём. Со мной всяко веселее будет смотреть на этот цирк. Завтра выходим в час дня. Кафе закрыли что ли? — поинтересовался я.

— У меня выходной, — Олеся улыбалась. — Я думала, что Кирилл позовёт меня на рынок, но он на смене будет.

— А я, значит, удачно подвернулся, — сказал я и постарался, чтобы голос звучал спокойно.

Получилось. Голос вышел нейтральный.

— Удачно, — Олеся хихикнула в кружку. — Очень удачно. Я обожаю животных. У меня в детстве была собака, дворняжка, мы её Туськой звали, она у нас прожила пятнадцать лет. А магических я только в журналах видела, ну и в твоей клинике. А тут прямо живьём.

Внутри у меня оркестр сменил тональность с торжественной на лиричную.

Я протянул руку, отщипнул корку с куска пиццы и положил себе в рот.

— Тогда договорились. В час дня выдвигаемся. Одевайся удобно, мы там будем четыре часа на ногах. И возьми блокнот, я тебе тоже буду показывать, что они со зверями делают и как это потом выглядит у меня в кабинете через полгода. Будет познавательно.

— Блокнот? — Олеся изумилась. — Ты и меня будешь учить?

— Я всех учу, — сказал я. — Профессиональная деформация.

Олеся засмеялась. Я тоже улыбнулся.

На кухне было тихо и тепло. Из-под крышки чайника поднимался пар. Я отхлебнул чая, доел кусок пиццы и взял ещё один.

Завтрашний день, который я с самого утра готовился возненавидеть, неожиданно стал лучшим днём недели.

Олеся налила мне ещё чая. Я смотрел на нее и думал, что в моём втором заходе на эту жизнь определённо есть что-то такое, ради чего стоит каждое утро вставать с кровати в нашей коммуналке.

— Мишечка, — сказала Олеся, ставя чайник обратно. — Ты сегодня какой-то задумчивый.

— Задумчивый, — согласился я. — День был длинный.

— Расскажи ещё что-нибудь. Про Ксюшу.

Я улыбнулся уголком рта.

— Про Ксюшу можно много рассказывать. Сейчас расскажу, как она бежала ко мне на шею с мимиком в обнимку.

* * *

На следующий день в половине первого я стоял в коридоре перед зеркалом и пытался понять, в каком костюме мне меньше всего стыдно ехать на выставку.

Костюмов у меня было два. Первый, повседневный, состоял из серых джинсов и синего вязаного свитера с протёртыми локтями. Второй, парадный, состоял из тех же джинсов и такого же свитера, только без следов антисептика на рукаве. Я выбрал второй, накинул сверху коричневую куртку, проверил карманы

Браслет на месте. Документы фамтеха в нагрудном кармане. Мини-аптечка в боковом. Складной ланцет в подкладке. Все это прихватил с работы, чтобы не заходить в Пет-пункт.

Олеся вышла из своей комнаты и захлопнула дверь.

Я повернулся.

Она была в зелёной шерстяной юбке до колен, которая висела у неё в шкафу, видимо, для каких-то особых случаев, в чёрных колготках и в тёплом свитере цвета молочного шоколада. Волосы Олеся распустила, и они лежали у неё на плечах волной. На запястье маленькие серебряные часики. От неё едва уловимо пахло чем-то тёплым.

— Готова, — сказала Олеся и улыбнулась.

— Хорошо, — сказал я ровным голосом.

Внутри у меня в это самое время оркестр снова взял первые ноты, скрипки задрожали, маленький человечек с табличкой выскочил из-за рёбер и яростно потряс плакатом «Покровский, держи лицо».

Я держал.

— Прости, Миш, блокнота не было, — извиняющимся тоном сказала она. — Я так постараюсь запомнить.

— Ничего страшного, — сказал я. — Про блокнот это шутка была.

* * *

У выхода из метро нас уже ждали Ксюша и Саня.

Ксюша стояла со стороны эскалатора, в своём обычном пальто, с блокнотом в твёрдой обложке, прижатым к груди. Очки блестели на солнце. Глаза за стеклами горели деловым огнём.

— Михаил Алексеевич, я готова, — выпалила Ксюша вместо приветствия. — У меня список из тридцати четырёх позиций. Я по ним пройдусь по порядку. Список разделён на три блока. Корма, оборудование, расходники.

— Принято, — кивнул я.

Саня стоял в трёх шагах от Ксюши, у тумбы с афишами, и я его сначала не узнал.

Худи на нём было свежее, чёрное, с минималистичной молнией и без посторонних пятен. Под худи угадывалась рубашка, чего за Саней последние два года, по моему наблюдению, не водилось. Шапка была чуть сдвинута набок, и из-под неё высовывался зачёсанный набок чуб.

Фингал под левым глазом за всё прошедшее время переехал в стадию жёлто-зелёного синюшного следа, и Саня, видимо, утром перед выходом, попытался прикрыть его тональным кремом, потому что под глазом у него лежал слой чего-то бежевого, который не вполне совпадал с цветом его кожи.

Олеся прыснула в кулак.

— Сань, ты чем замазался? — спросила Ксюша.

— А чё, не идёт? — деланно возмутился он.

— Идёт, — серьёзно сказала Ксюша. — Если хочешь, чтобы все думали, что ты болен жёлтой лихорадкой.

Саня надулся. Я постарался не улыбнуться слишком явно.

Вместе мы прошли к нужному месту. И «Северный Экспо» оказался ровно таким, каким я его помнил из своей прошлой жизни.

Гигантский ангар, набитый шумом по самые перекрытия. Купольные софиты сверху лили на людей и зверей жёлтый свет такой мощности, что у меня в первую же минуту заслезились глаза.

По периметру стояли ряды стеклянных боксов с Фамильярами на показ. По центру тянулся подиум с ковровой дорожкой бордового цвета, и вокруг подиума сидели зрители в три яруса.

В воздухе висела гремучая смесь запахов: жжёный кератин от пышных собачьих причёсок, сладкая вата от лотков у входа, ароматизированный лак для шерсти и тот самый специфический запах, который в моих воспоминаниях прилипал к рукам после каждого осмотра выставочного пета. Запах химии, маскирующейся под здоровье.

У меня сразу заныло в основании черепа.

Олеся дёрнула меня за рукав.

— Миш, смотри, — указала она.

Я повернулся.

В стеклянном боксе ближайшего ряда сидел, поджав длинные тонкие лапы, белоснежный пушистый зверёк с огромными чёрными глазами. На голове у зверька был водружён крошечный розовый бантик, а на шее блестел ошейник со стразами. Лапы у зверька подрагивали. Глаза блестели слишком ярко.

— Какой милый, — Олеся склонилась к стеклу. — Это кто?

Я навёл браслет.

— Это Лунный Хорёк, — сказал я. — Третий уровень Ядра. По диагнозу: лёгкая дегидратация, повышенный пульс, остаточные следы стимулятора блеска шерсти. Хозяева ему вкололи перед выходом эфирный кофе, чтобы он на сцене бодренько прыгал. Через двадцать минут зверь от этого кофе ляжет на бок и будет три часа отходить. Хозяева спишут на «утомление от софитов» и поедут домой.

— Серьёзно? — произнесла Олеся и чуть ближе подвинулась к стеклу, высматривая в хорьке что-то. Ничего не обнаружив, выпрямилась и посмотрела на меня.

— Серьёзно. Я таких хорьков видел тоннами. Только тогда вместо эфирного кофе кололи синтетический адреналин, потому что он дешевле, а отходняк длился сутки.

Она снова склонилась к стеклу. Хорёк посмотрел на нее и подёргал ушами. Я заметил, как у Олеси сжались челюсти, и она дольше, чем нужно, держала взгляд на зверьке, прежде чем выпрямиться обратно.

Ксюша рядом со мной открыла блокнот и быстро записала: «Эфирный кофе у Лунных Хорьков. Симптомы: дрожь, блеск глаз, пик через 15 мин. Уточнить дозы для антидота».

Саня к нам не присоединился. Его я обнаружил через десять секунд у соседней секции, где он стоял рядом с высокой блондинкой в шубе и рассказывал ей что-то с увлечённой жестикуляцией. Блондинка вежливо улыбалась. Обычный, коричневый йорк у неё на руках, смотрел на Саню скучающим взглядом.

Ксюша отошла от меня, прошла к Сане, тихо сказала ему два слова на ухо, и Саня резко вернулся обратно.

— Шестаков, — Ксюша смотрела мимо его уха. — Я тебя предупреждала.

— А чё, я же по делу. Я её про корма спрашивал, — пытался отвертеться Саня.

— Сань. У тебя фингал ещё жёлтый, — сказала Ксюша.

— Тональник нанёс.

— Тональник у тебя на четыре тона темнее лица. Ты выглядишь как мертвец, который накрасился.

Я отвернулся, чтобы не заржать.

Олеся отвернулась раньше и тихо хихикала в воротник своего свитера.

Мы пошли дальше по периметру.

Олеся остановилась у бокса, в котором на белом постаменте величественно лежал крупный кот. Кот был зелёного цвета.

— Мама дорогая, — выдохнула Олеся. — Миша, смотри. Изумрудный кот. Прямо неоном светится.

Я навёл браслет.

В груди у меня в это самое мгновение что-то медленно и тихо повернулось. Воспоминание о другом изумрудном. О настоящем, у Зинаиды Павловны, которого я последние месяцы держал в голове как небольшой, но важный секрет.

Тот изумрудный был уникальной мутацией от Барсички. У этого, на постаменте, такой мутации не было. У него на сканере шла четвёртая стадия фосфорного отравления и третья стадия жирового поражения печени.

Я наклонился к Олесиному уху.

— Это не редкость, — тихо сказал я. — Это диета. Его последние полгода кормят дешёвыми водорослями в которых много фосфора, вместо нормальной рыбы. Шерсть от водорослей светится. Печень тоже светится, но изнутри, и это уже совсем другая история. У него в желчном протоке сейчас идёт кристаллизация. Через месяц он перестанет есть, через два будет лежать на боку и хрипеть. Хозяева обвинят в этом ветеринара, который их предупреждал ещё полгода назад.

Олеся повернула голову.

Её лицо было от моего на расстоянии в десять сантиметров. Она смотрела мне в глаза, серьёзно и я чувствовал, как у меня по спине прошла короткая электрическая волна.

— Ты по сканеру это видишь?

— Я по нему вижу цифры. Остальное вижу глазами. Шерсть слишком плотная, чтобы быть здоровой. Когти светятся неровно, в основании темнее, чем на кончиках, что значит дефицит кальция. Зрачок у него реагирует на свет с задержкой в полсекунды, а должен мгновенно. И нос сухой. Сухой нос у магического кота это сигнал тревоги.

Олеся медленно кивнула.

— А вон тот мастиф, — сказала она тихо, кивая на огромного серого зверя на соседнем постаменте, который лежал с прикрытыми глазами и являл собой образец абсолютного спокойствия. — Он ведь нормальный? Спит просто.

Я навёл браслет на мастифа.

— Он не спит. Он обколот лошадиной дозой эфирного миорелаксанта. Хозяева побоялись, что зверь на людях кинется на кого-нибудь, и вкатили ему дозу, после которой бычок-двухлетка два часа стоял бы столбом. Видишь, у него веки наполовину открыты? Он бы рад моргнуть, но мышцы не слушаются. Зверь сейчас хочет в туалет, есть и домой. Получит он это все только через четыре часа.

— Господи, — Олеся вздохнула. — А ведь смотришь на них и думаешь, какие красивые звери.

— Здоровая саламандра у меня в стационаре в десять раз красивее этого мастифа, — буркнул я. — Просто здоровое животное не выпячивает себя, оно просто живёт.

Олеся посмотрела на меня сбоку. Я не оборачивался, но кожей чувствовал её взгляд.

— Ты серьёзно сейчас, — сказала она. — Ты говоришь, как будто тебе шестьдесят.

— Старая душа, — буркнул я, и постарался, чтобы в голосе не было ни одной нотки правды.

Она не ответила, просто чуть ближе пододвинулась ко мне, и наши плечи через пальто встретились и так мы и пошли дальше, плечом к плечу.

Внутри у меня оркестр перешёл с маршевой темы на лиричную балладу.

Мы прошли ещё четыре секции.

Я разобрал по полочкам Огнехвостого Лиса с краской для шерсти на основе хны, которая через две недели пропалит ему подкожный жировой слой. Ледяную Куницу на диете с переизбытком кальция, у которой кости становятся ломкими. Бронзового Шипоноса с лаком для рогов, под которым уже развивается грибок. Серебряного Воробья, перья которого золотили свинцовой пастой, и через месяц этот зверь умрёт от тяжёлого металла в крови.

От всего этого сжималось сердце. Хотелось схватить всех этих животных и забрать. Но я не мог физически.

Олеся слушала молча. Челюсть у неё постепенно уходила вверх и вниз, как будто она проглатывала эти диагнозы по одному и пыталась переварить.

Ксюша строчила в блокноте с такой скоростью, что у неё по диагонали летали брызги чернил.

Саня шёл сзади и время от времени вздыхал, потому что ему запретили подкатывать.

В половине третьего динамики над нашими головами щёлкнули, и громовой женский голос прервал общий гул павильона:

— Дамы и господа! Внимание! Уважаемые гости и участники! У нас небольшая техническая заминка. Главный судья выставки, профессор Воронин, по неотложным личным обстоятельствам не сможет продолжить судейство. Просим прощения за задержку. Мы оперативно ищем замену!

В толпе зашептались.

Мы остановились.

Высокий мужчина в смокинге, стоявший рядом со стойкой шампанского, наклонился к своей даме и громко, хорошо поставленным голосом сказал:

— Воронин, говорят, отравился.

— Чем? — обернулась его дама.

— Беляшом. На вокзале. Шёл сюда от поезда, заскочил перекусить.

— О боже, — дама прижала ладонь к груди. — Вот ведь угораздило. Светило ветеринарии и беляш.

Я невольно крякнул.

В этом мире был один закон, который никогда никого не подводил. Какой бы человек ни был профессор, какой бы степенью ни обвешан. Вокзальный беляш найдёт его, и желудок признает поражение. В моей прошлой жизни я лично знал двух академиков, четырёх профессоров, чьи карьеры как минимум один раз прерывала вокзальная еда.

Олеся удивлённо посмотрела на меня.

— Чего ты улыбаешься?

— Вспомнил кое-что, — сказал я. — Из…детства.

И вот тут мимо нас прокатился организатор. Это был невысокий мужчина в сером пиджаке, с распущенным галстуком, потный, красный, как варёный рак, с планшетом в руке и с телефоном, который у него кричал женским истеричным голосом: «Геннадий, Воронина уже забрали в больницу, нам нужен судья, ГЕННАДИЙ!»

Геннадий бежал с сосредоточенной паникой. Из бокового прохода ему наперерез выдвинулись две фигуры в одинаковых белых меховых жакетах, с одинаково высоко взбитыми блондинистыми укладками и ярким глянцевым макияжем.

Между ними на тонком золотом поводке шёл маленький серебристый йорк с гордо поднятой мордой. Йорк смотрел в на нас с выражением аристократической усталости, как будто его уже не раз водили по этому ангару и ему всё это надоело.

Йорка я узнал мгновенно.

Это был тот самый йоркшир, которого блогерши приволокли ко мне прошлым месяцем после того, как тренд на «диско-собаку» обернулся истощением Ядра.

Блогерши скользили взглядом по толпе.

И их глаза одновременно нашли меня.

Из обеих красивых, аккуратно подкрашенных губок одновременно вырвался ультразвуковой визг такой частоты, что у меня заложило в правом ухе.

— А-А-А-А! МИХАИЛ АЛЕКСЕЕВИЧ!

— НАШ СПАСИТЕЛЬ!

— НАШ ЛУЧШИЙ ДОКТОР ЭВЕР!

Я успел только повернуть к ним корпус. На мою шею, плечи и на мой свитер обрушились две пары наманикюренных рук, два облака духов и двумя килограммами белого искусственного меха.

Блогерши обхватили меня с двух сторон одновременно и прижались щеками к моим с обеих сторон. Йорк у их ног посмотрел на эту сцену с тем же аристократическим презрением, с которым он смотрел в пол две секунды назад.

Я застыл, потому что мои руки оказались зажаты в коконе из меха и шевелить я ими не мог.

Боковым зрением я видел Олесю.

У Олеси одна бровь медленно поднималась всё выше и выше, пока не поднялась до уровня волос. Лицо при этом сохраняло идеальную нейтральность, что у некоторых женщин является самым опасным выражением.

Саня за её спиной издавал сдавленные звуки, по которым было понятно, что он давится смехом и кулак его зубам уже не помогает.

Ксюша смотрела на ситуацию с холодным интересом полевого этолога.

— Девушки, — сказал я в облако меха. — Девушки. Мне дышать нечем.

— Ой!

Они отлепились. Одна из них сразу взяла Йорка на руки и подняла его на уровень моего лица.

— Михаил Алексеевич, посмотрите! Это Диор! Помните? Он теперь звезда выставки! Все его фотографируют! Серебристый окрас оценили в десять баллов из десяти комиссия по экстерьеру! И самое главное — он натурален!

Я посмотрел на Диора.

В его маленьких чёрных глазах читалось простое и ясное «помоги, опять эти две меня таскают».

По эмпатии мне пришло короткое:

«Устал. Спать хочу. Есть тоже. Они мне причёску семь раз делали».

— Привет, дружок, — сказал я. — Молодец, держишься.

— О чем это вы? — встряла вторая блогерша.

— О том, что у него красивый окрас, — ответил я, не переставая смотреть Диору в глаза.

И в этот самый момент мимо нас пролетел организатор Геннадий.

Блогерши среагировали мгновенно. Та, что держала Диора, протянула вторую свободную руку и поймала Геннадия за рукав пиджака с такой скоростью, какой я от блогерш не ожидал.

— Геннадий!

— Девушки, я очень спешу… — попытался Геннадий уйти подальше.

— Геннадий, — она дёрнула его так, что планшет в его руке опасно качнулся. — У вас же судьи нет?

— Нет, — Геннадий с трудом затормозил. — Профессор Воронин…

— Беляш, мы знаем. Слушайте сюда. Вот этот мужчина, — она ткнула пальцем в меня. — Это лучший фамтех Питера. Он Диору жизнь спас, когда все ваши синдикатские светила сказали, что он списан. Берите его в жюри. Прямо сейчас.