Глава 18

Я смотрел на тёмный экран и считал в голове цифры, которые мне в этот момент совершенно не хотелось считать.

Миллион триста пятьдесят тысяч рублей за машину… Срок гарантийной экспертизы у «Эфир-Меда», по бумаге, до сорока пяти рабочих дней. По факту — до полугода.

Я нажал кнопку «Питание» в третий раз.

Кнопка щёлкнула. Эфирограф «Резонанс-Б» постоял ещё две секунды на месте, как стоял до этого, и продолжил демонстрировать мне идеально матовую поверхность тёмного экрана и идеально отсутствующую индикацию.

— Михаил Алексеевич, — Ксюша поправила очки указательным пальцем. — Может, кнопка какая-то ещё есть? Сзади? Или сбоку?

— Может, — ровно ответил я.

Я обошёл эфирограф справа. Гладкая белая боковина, без единого выступа. Обошёл слева. То же самое. Зашёл сзади. Сзади на корпусе было гнездо для кабеля питания, в которое мой кабель сейчас и был воткнут, и наклейка с серийным номером и техпаспортом производителя. Ни одной дополнительной кнопки.

— Нет, — сказал я. — Включается только этой красной.

Я вернулся. Положил ладонь на корпус, который довольно был холодный. Не «комнатной температуры», а именно холодный — как металл, который сам собой не нагревается, потому что внутри него ничего не делается. У живой техники после включения корпус начинает теплеть в районе блока питания через тридцать-сорок секунд. У этой ничего не такого не наблюдалось.

Я закрыл глаза.

Покровский, ты, как всегда, везунчик. Двести тридцать килограммов мёртвой коробки в твоей хирургии. Юридически машина теперь твоя, потому что грузчики уехали, ты её принял по накладной, и теперь любые твои претензии к производителю пойдут через сорокапятидневную экспертизу, а не через возврат курьеру.

Я открыл глаза. Мне очень хотелось чем-нибудь стукнуть по корпусу, но это была не та ситуация, в которой бьют по лбу и бросаются в панику. Это была та ситуация, в которой садятся на табурет и думают.

Табурета рядом не было, поэтому остался стоять.

Саня в этот момент стоял у меня за спиной и переминался с ноги на ногу. Я по этому переминанию знал, что Саня сейчас в режиме «мне очень хочется что-то сказать или сделать, но я понимаю, что момент неподходящий, поэтому я буду молча стоять и прыгать». Вытерпел Саня в этом режиме секунд двадцать.

Потом, видимо, решился и ушёл.

Я услышал его шаги по коридору к приёмной, потом дверь холодильника в стационаре, который у нас стоял у боковой стены и в котором я держал вакцины, биопробы, образцы крови на анализ и эфирные стабилизаторы. Холодильник — медицинский, отдельный, с пломбой ветнадзора.

Через секунду из стационара донёсся Санин голос:

— Док! А чего у тебя биоматериалы тёплые?

Я не сразу понял, что он сказал.

Потом понял.

Меня развернуло на каблуках так быстро, что Ксюша рядом со мной от моего движения шагнула в сторону.

— Шестаков! — голос у меня вышел строгий — Ты где⁈ Холодильник для биоматериалов — это не место для твоего «Тархуна»! Я тебе сколько раз говорил, что у меня там сыворотки на температурном режиме, что любое открытие двери дольше пяти секунд сбивает им стабильность! Я тебя оттуда сейчас за шиворот вытащу, если…

И остановился на середине фразы.

Биоматериалы тёплые.

Я в три шага был в стационаре. Дверь медицинского холодильника стояла открытой. Внутри лежали мои контейнеры с сыворотками, образцы крови двух собак на анализ, ампулы с эфирным стабилизатором и пакет с биопробой Мантикоры, который я сегодня утром собирался отправить в лабораторию. Лампочка внутри холодильника не горела. Компрессор внутри корпуса не гудел.

Я положил ладонь на верхнюю стенку холодильника.Та была комнатной температуры.

— Михаил Алексеевич, — Ксюша остановилась за моим плечом. — А свет… тоже не работает?

Я посмотрел на неё.

Потом посмотрел на потолок. Над нами висела хирургическая лампа на пять плафонов, а потом подошёл к выключателю на стене. Щёлкнул.

Лампа не загорелась.

Я щёлкнул ещё раз. Лампа продолжала не гореть.

На секунду закрыл глаза. Потом выдохнул так, что у меня в груди опало всё, что туда забралось за последние пять минут.

Эфирограф был жив. Он просто сожрал пусковой ток такого размера, на который старая проводка дома не была рассчитана, и выбил автомат. Скорее всего, на главном силовом в подъезде. Возможно, на этаже. Возможно, у меня лично в щитке у входа.

Открыл глаза.

— Ксюш, — сказал я. — Ты гений.

Ксюша моргнула. У неё за стёклами очков прошло выражение спокойного человека. Она-то наверняка думала что её сейчас будут ругать за неправильную реплику, и неожиданно получила похвалу.

— А чего я гений? — осторожно спросила она.

— Ты заметила выключатель.

— А вы что-то поняли?

— Я понял, что у меня в клинике нет электричества. Аппарат не сломан. Просто свет вырубило.

Ксюша секунд пять смотрела на меня молча. Потом за стёклами очков у неё возник детский восторг.

— Михаил Алексеевич, — выдохнула она. — То есть машина живая⁈

— Живая.

— И мы её просто сейчас… — с небольшим сомнением в голосе сказала Ксюша.

— Не просто, Ксюш. Я сейчас всё объясню.

Я обернулся. Саня стоял в дверях стационара с открытым «Тархуном» в правой руке. На лице у него маячило смешанное выражение между «я нечаянно спас положение» и «меня сейчас будут ругать дальше или уже не будут».

Я махнул рукой:

— Шестаков, пей уже свой «Тархун». Заработал.

Саня просиял и сделал глоток.

Я пошёл в коридор к щитку, который у меня висел рядом с входной дверью, на стене у вешалки, в металлической коробке с откидной дверцей. Открыл дверцу. Внутри сидели шесть автоматов: общий силовой, освещение хирургии, освещение приёмной и стационара, розетки хирургии, розетки приёмной, бойлер.

Все автоматы стояли на «выкл». Точнее, рычажки у всех автоматов смотрели в положение «вниз», что у этого типа автоматов означало одно: при перегрузке отщёлкнуло сразу всю гребёнку. Один автомат щёлкнул первым, основной, и через каскад скинул остальные. Это значит, что перегрузка была такой, что её не выдержал даже общий силовой.

Я положил палец на главный автомат. Хотел поднять. Остановился.

Поднимать сейчас было нельзя. Если я подниму автомат, ток снова пойдёт по той же линии, по которой он только что прошёл. Эфирограф сейчас в розетке, не отключённый. Он опять жадно попросит пусковой ток, проводка опять не выдержит, автомат опять сработает, и я буду ходить туда сюда от хирургии к щитку. Это первое.

Второе меня волновало больше. Старый алюминиевый кабель, который сидел в этом доме со времён, когда тот строился, при коротком замыкании или сильной перегрузке щёлкал автоматом, и это было лучшим, что он мог сделать.

Худшее — местами оплавиться внутри стены. Изоляция у алюминия в таких случаях идёт пятнами, и через эти пятна со временем течёт ток на стену, на штукатурку, на любой металлический предмет, оказавшийся рядом. Через месяц у меня в стене может появиться очаг возгорания, и я об этом лишь утром узнаю, когда приду в клинику, которой нет.

Я закрыл щиток. И достал телефон.

Панкратыч ответил со второго гудка. На фоне у него шёл звон ложечки о чашку и тихий голос Валентины Степановны, говорившей кому-то «с вареньем или с творожком?».

— Семён Панкратович, — сказал я. — Вернись, пожалуйста.

— А чего такое, доктор? — Панкратыч сразу переключил голос с домашнего на рабочий.

— Свет выбило. Я машину включил, и проводка не вытянула.

В трубке секунду было тихо.

Потом Панкратыч сказал слово, которое, к чести его, в присутствии Валентины Степановны он сказал почти шепотом.

— Иду, — добавил он громче. — Две минуты.

Он пришёл через минуту сорок. Куртка надета на одно плечо, на втором плече висела за лямку. Кепка на голове сдвинута набок. В руке — недоеденная ватрушка, аккуратно завёрнутая в салфетку.

Я открыл ему дверь. Панкратыч вошёл, посмотрел на аппарат в хирургии, посмотрел на щиток, посмотрел на меня. На лице у него уже маячил профессиональный интерес.

Он подошёл к щитку. Открыл дверцу. Двумя пальцами потрогал каждый автомат. Принюхался к коробке. Я это движение знал — старый электрик нюхает щиток в поисках запаха перегретого пластика.

— Не воняет, — констатировал он. — Пока. Это хорошо.

— А плохо что? — спросил я.

— Плохо то, доктор, что через неделю может завонять. Кабель тут до революции тянули.

Панкратыч закрыл щиток.

— Алюминий шестёрка, — сказал он. — На две комнаты, на тридцатиметровую квартиру, как раз. На твою машину… — он кивнул в сторону хирургии, — на твою машину тут даже не пятнадцатка нужна. Тут двадцатипятка нужна, медь, отдельной линией от подъездного щитка прямо к тебе. Без всяких разветвлений. Прямой кабель.

— Панкратыч, — я смотрел ему в глаза. — Я завтра планирую первого пациента на этой машине принимать. У меня в стационаре зверь под капельницей лежит, его сегодня сканировать надо. И второй вопрос: если у меня во время операции свет вырубит, у меня пациент на столе помрёт. Мне нужна нормальная линия. Сегодня.

Панкратыч хмыкнул.

— Сегодня, доктор, никак.

— Значит так, — сказал я. — Тогда я вызову своего человека и он все сделает.

— Постой, — Панкратыч прищурился. — А оплата?

— Всё за ваш счет, Семён Панкратович. Помещение-то ваше.

Панкратыч задумался.

— Ну хорошо, — сказал он. — Я сейчас тебе посчитаю в счёт будущей аренды зачту. Хочешь — заверим в письменной форме, хочешь — на словах.

Я знал его уже три месяца достаточно близко, чтобы понимать, как у него работает голова в таких ситуациях. Он сначала прикидывал, не пытается ли его кто обвести вокруг пальца. Убедившись, что не пытается, прикидывал, насколько предложение для него выгодное. Убедившись, что выгодное, начинал торговаться для проформы, потому что не торговаться с арендатором ему мешало мужское самолюбие.

— По рукам? — спросил он.

— Договорились, — кивнул я.

Он протянул руку, я пожал.

Потом он ушёл, а я остался стоять в полутёмной приёмной у щитка.

Достал телефон. Прокрутил контакты до «Алишер строитель».

Нажал «Вызов».

Алишер ответил на четвёртом гудке. Голос у него был бодрый, на фоне работало радио и стучал перфоратор где-то вдалеке:

— Алло, Михаил Алексеевич, добрый день! Чем могу помочь?

— Алишер, дорогой, у меня к тебе срочный вопрос. Помнишь, я у тебя стационар расширял?

— Конечно помню, Михаил Алексеевич. Хороший заказ был.

— У меня сегодня привезли эфирограф. Большую машину, медицинскую. Он в проводке моей не помещается. Мне нужно новую силовую линию, медь двадцать пятая, от подъездного щитка прямо в хирургию. Метров тридцать. С автоматом отдельным, с заземлением, с розеткой европейского стандарта. Сможешь?

В трубке коротко стало тихо. Я услышал, как Алишер на той стороне отошёл от перфоратора еще дальше.

— Михаил Алексеевич, — Алишер заговорил уже в тишине. — Я могу. У меня как раз окно образовалось. Я тут на одном объекте заканчиваю штукатурку, мне до завтрашнего обеда делать нечего, потому что штукатурка должна высохнуть. Я могу к тебе подъехать через тридцать-сорок минут. Сегодня успею даже штробу пройти и кабель кинуть, а с утра — автоматы, розетка, проверка.

— Алишер, ты меня сейчас просто спас.

— Михаил Алексеевич, — Алишер на той стороне явно улыбался. — Я тебе тогда так сильно был обязан, что мне надо тебя ещё лет десять спасать, чтобы должок отдать.

— Хороший ты парень, Алишер. Жду.

Я положил телефон.

И снова мысленно поставил себе плюсик за решение поблагодарить Алишера за работу.

Хорошие кадры всегда окупаются. Я это правило выучил ещё в прошлой жизни, и в этой жизни я его подтверждал.

С этими мыслями вернулся в хирургию.

Ксюша сидела на корточках у эфирографа и пальцем гладила корпус машины со стороны передней панели. Заметив меня, выпрямилась.

— Я ему пообещала, что мы его починим, — сообщила она.

— Ему ничего чинить не надо. Он живой. Просто свет вырубило в клинике.

— Я ему так и сказала!

Я не стал уточнять, как именно она это сказала эфирографу, и понял ли он её. У Ксюши в этом смысле был свой специальный канал коммуникации с техникой и со зверями. Иногда я не очень понимал, по какому именно принципу этот канал работает, но результаты он выдавал ровные.

Саня в этот момент стоял у дальней стены хирургии и подсвечивал себе фонариком на телефоне. Что он там разглядывал, мне было всё равно, потому что я по позе Сани знал: он не нашёл ничего интересного, но процесс поиска ему важен сам по себе.

— Ребят, — сказал я. — Объявляю частичную мобилизацию. Пока выключаем эфирограф из розетки, и включаем свет. Через полчаса приедет Алишер — он будет тянуть нормальную силовую линию до завтра. Эфирограф сегодня не запускаем, ему нужен другой автомат и отдельный кабель. Мантикору и Пуховика я обхожу через час. Пока сидим в приёмной, не открываем медицинский холодильник, биоматериалы не трогаем.

Мы вышли из хирургии, и я сел за стойку регистратуры. Ксюша приземлилась на диван, посадив Шипучку себе на колени, которую прихватила по пути. Саня сел на пол у двери и достал из кармана семечки, которых у него в карманах никогда не должно было быть в моей клинике, но которые у него там периодически были.

— Шестаков, — устало начал я.

— Понял, — Саня тут же сунул пакет обратно в карман. — Ничего нельзя, ну и ладно. Я их потом, на улице догрызу.

— Ты их потом дома доешь, — поправил я. — Не на улице. У меня потом под крыльцом голуби нагнезятся.

— Дома так дома, — неохотно согласился Саня.

Некоторое время мы посидели молча. Потом за окном громко зашумел движок и заглох прямо возле крыльца. Остановилась машина, значит кто-то приехал. Я обернулся. Через мокрое стекло я увидел синий бок фургона с эмблемой «Эфир-Меда», стёртой до состояния «была когда-то».

Выпрямился.

В фургоне открылись передние двери. Из водительской вышел тот самый высокий, с которым я утром говорил у крыльца, в той же чёрной куртке. Со стороны пассажирской вылез его напарник.

Они подошли к двери крыльца. Высокий толкнул дверь рукой, и колокольчик над дверью звякнул.

— Здарова, — сказал высокий, без тени улыбки на лице. — Где ваш ящик?

Я не встал. Поднял на него взгляд от стойки.

— Внутри, — ответил я ровно.

— Ну ясно, — высокий хмыкнул. — Сами занесли, а нас сюда через весь город прокатили? По пробкам? По этой каше? Полтора часа пилили!

Напарник сзади него кивнул и добавил:

— Это лажа, мужик. Так не делается. Мы ехали, рассчитывали на оплату. Кто нам ложный вызов компенсирует?

Я молча смотрел на них. И параллельно с этим взглядом у меня в голове шел холодный расчет.

Высокий стоял в дверях моей клиники, источая амбре вчерашнего перегара, которое добивало до моей стойки с трех метров. Это означало, что вчера там было что-то крепче пива, и в больших количествах.

Куртка у него на левом боку была в характерных серых разводах — так засыхает уличная грязь, если прилечь на асфальт. Свежих следов нет, ливень только прошел. Значит, грязь вчерашняя, и человек вышел на смену прямо в ней, даже не отряхнувшись. Лента на его правом запястье болталась пустой, без рабочей карточки идентификации, хотя по регламенту «Эфир-Меда» она обязана там быть при заходе к клиенту.

Напарник держался за дверной косяк левой рукой, и пальцы у него мелко, мерзко дрожали. Я такой тремор за свою жизнь наблюдал сотни раз. Причин у него бывает несколько, но в сочетании с перегаром диагноз однозначный — тяжелый похмельный недосып.

Эти двое приехали ко мне утром и просто отказались работать, потому что им было тяжело и лень возиться. А теперь вернулись, потому что диспетчер по моей жалобе вставила им пистон и пообещала вычесть вызов из зарплаты. И сейчас они пытались быковать, чтобы перевесить эту проблему на меня.

Я положил руки на стойку. Ладонями вниз.

— Мужики, — негромко сказал я. — Давайте сделаем так. Мы сейчас тихо и мирно поговорим, а потом вы развернетесь, сядете в свою машину и поедете объясняться с начальством. И я очень советую услышать меня с первого раза.