Глава 19

Высокий открыл рот. Я поднял указательный палец.

— Тон сменили, — добавил я. — Сразу.

Он закрыл рот. На его лице осталось упрямое выражение, но он услышал.

— Первое, — продолжил я. — Я заплатил за услугу «занос в помещение» четыре тысячи рублей при оформлении заказа. У меня есть банковская выписка, у сотрудницы вашей компании Юлии в её системе она появится завтра, когда сбой починят. Это значит, что когда вы утром приехали и заявили мне, что заносить не будете, вы заявили это в нарушение договора. Вы должны были позвонить диспетчеру и уточнить позицию. Вы не позвонили. Вы развернулись и уехали, оставив дорогостоящее медицинское оборудование на тротуаре под надвигающимся дождём. Это уже не нарушение договора. Это халатность с возможным ущербом.

Высокий моргнул. Напарник за ним сделал движение, как будто хотел что-то сказать, но я опять поднял палец, и движение прекратилось.

— Второе. Вы вернулись достаточно поздно, и за это время я нанял моего арендодателя и трёх случайных прохожих, которые занесли мне эфирограф под дождём вручную. Прохожим я ничем не оплатил, потому что они отказались. Арендодателю я заплачу из собственного кармана. Эти расходы, согласно условиям моего договора с «Эфир-Медом», я могу выставить вашей компании, как ущерб от ненадлежащего исполнения обязательств. Сумма выйдет в районе трёх тысяч пятисот.

Панкратыч денег не просил, но им знать об этом и не нужно.

Высокий снова открыл рот. Я не дал ему сказать.

— Третье. Вы сейчас стоите в моей клинике и пытаетесь предъявить мне претензии за ваш ложный вызов. Ложный вызов, это когда заказчик отменяет заявку без уведомления. Я заявку не отменял. Я пользовался услугой, которую вы по своей инициативе не оказали. Ложного вызова нет. Есть повторное прибытие бригады, которая утром не выполнила свои обязанности.

Я сделал паузу. Не для эффекта, мне нужны были эти три секунды, чтобы выбрать, что сказать дальше. У меня было два варианта. Первый мягкий: отпустить их, удовольствовавшись отчитыванием. Второй жёсткий: довести до Юлии и до отдела кадров.

Я смотрел на стертую карточку на запястье высокого и думал о том, что эти два мужика сегодня утром были готовы оставить триста пять килограммов медицинской электроники под ливнем, и им было плевать, что внутри коробки лежит оборудование, без которого моя клиника не сможет принимать тяжёлых пациентов.

Выбрал жёсткий.

Я достал телефон. Положил на стойку экраном к ним. Запустил камеру. Включил запись.

Красная точка на экране начала мигать.

— Назовите ваши фамилии, — сказал я. — В камеру.

Высокий побледнел. Напарник за ним резко отступил на полшага в сторону двери.

— Слушай, мужик… — начал высокий.

— Михаил Алексеевич Покровский, — поправил я. — Не «мужик». Фамилии. В камеру. Сейчас.

Высокий молчал. Напарник у двери начал переминаться.

— Хорошо, — сказал я. — Не хотите фамилии, значит будут лица. Видео отправлю в отдел кадров «Эфир-Меда» и в трудовую инспекцию по Санкт-Петербургу с приложением выписки о моей оплате услуги, которую вы не оказали. К вашему сегодняшнему появлению в клинике с агрессивным предъявлением необоснованных претензий это будет аккуратное приложение к основной жалобе.

Я ровно держал телефон. Точка на экране мигала.

Высокий простоял ещё четыре секунды.

Потом сглотнул.

— Михаил Алексеевич, — сказал он, и в этой фразе у него съехало что-то в горле. — Это… это нас… не надо. У меня жена. Двое детей. Меня уволят.

— Вас уволят за то, что вы сегодня утром бросили заказчика, или за то, что вы сейчас стоите в клинике и хамите? — спросил я.

— И за то, и за то, — тихо сказал напарник от двери. — Михаил Алексеевич, простите. Простите, пожалуйста. Мы… дураки. Утром дураки были, сейчас ещё хуже.

Высокий кивнул, не глядя на меня.

— Простите, — повторил он. — Я… виноват. Я погорячился. Не надо в кадры.

Я подержал камеру включённой ещё пять секунд. Потом нажал «Стоп». Положил телефон на стойку экраном вниз.

— Хорошо, — сказал я. — Видео сохраню на всякий случай. Юлии я уже жалобу подал утром, она прошла. Сейчас от меня дополнительной жалобы по личностям не будет. Но если я ещё раз услышу, что вы кому-то так же отдали технику под дождь, видео уйдёт. Поняли? От этого аппарата зависят жизни животных.

— Поняли, — выдохнул высокий и кивнул напарник.

— Дверь за собой закройте аккуратно. У меня тут колокольчик.

Они вышли. Дверь закрылась за ними так аккуратно, как будто она была фарфоровая. Колокольчик звякнул негромко.

Через окно я смотрел, как они садятся в фургон. Высокий за руль, напарник на пассажирское. Высокий завёл движок не с первого раза. Фургон уехал.

В приёмной было тихо. Только Шипучка у Ксюши на коленях лизала свой бок розовым языком.

Я повернулся к своим.

Ксюша смотрела на меня с приоткрытым ртом. Саня сидел на полу у двери в той же позе, но рот у него был тоже приоткрыт, а в руке он держал семечку, которую забыл донести до рта. Всё-таки достал их, несмотря на мой прямой запрет.

— Док, — Саня сглотнул. — Это было…

— Это был обычный разговор, Шестаков, — перебил я.

— Это не обычный разговор. Это был мощняк! Мне до тебя ещё расти и расти. У меня бы там в районе слова «двое детей» голос дрогнул, и они бы это почуяли. А ты стоишь, как памятник, и точкой мигаешь.

Ксюша поправила очки и посмотрела на меня.

— Михаил Алексеевич, — сказала она. — А вы реально отправили бы видео?

— Нет, — честно ответил я.

— Тогда зачем?..

— Затем, что они в это поверили. И теперь, когда они сегодня вечером поедут на следующий адрес, они там будут вести себя нормально. И на следующем. И ещё месяца два, пока не забудут.

Ксюша посмотрела на меня ещё внимательнее и спросила:

— А они через два месяца всё забудут?

— Да, — сказал я уверенно.

— И опять кого-нибудь бросят под дождём? — продолжала задавать вопросы Ксюша.

— Возможно. Но не моих следующих коллег по району. Я их не знаю, и не моя забота их учить. Свою партию я отыграл.

Ксюша помолчала. Потом медленно покачала головой.

— Михаил Алексеевич, — сказала она. — Я иногда смотрю на вас и думаю, что вам не двадцать один.

Я отвёл взгляд.

— Бывает, — сказал я. — Тебе кажется.

Алишер приехал через сорок минут от моего звонка. На улице было ещё светло. Но дождь за окном сменился ровной серой моросью. Уличный фонарь напротив крыльца загорелся тёплым жёлтым кругом.

Алишер вошёл с двумя бухтами медного кабеля на плече, с большой синей сумкой на колёсах и с молодым помощником в синей куртке.

— Михаил Алексеевич, — Алишер поставил кабель у двери, отряхнул куртку, протянул мне руку. — Давно не виделись.

— Алишер, дорогой, ты мой спаситель, — пожал я ему руку в ответ.

— Какой спаситель, — отмахнулся Алишер. — Должник я твой. Это Тимур, мой сменщик, сегодня у меня в помощниках.

Тимур кивнул, не сказав ничего.

— Покажешь, где машина? — Алишер кивнул в сторону хирургии.

Я показал. Алишер обошёл эфирограф со всех сторон, прочитал шильдик на задней панели, прочитал техпаспорт, который я заранее достал из коробки на пол. Цокнул языком.

— Серьёзная дура, — сказал он с уважением. — Семь киловатт стартового тока, на пиковой нагрузке. Здесь не пятёрка, здесь медь с палец толщиной нужна. Хорошо, что я сегодня в строительный заехал и взял с запасом, как чувствовал.

— Алишер, ты как будто будущее видишь, — всерьёз сказал я.

— Михаил Алексеевич, я в Питере одиннадцать лет работаю. Все старые дома знаю. Когда мне говорят «эфирограф», я уже знаю, что нужна новая линия. Других вариантов нет.

Он начал работать.

Работал Алишер так, как работают мастера, которые в своей профессии знают каждый шаг. Без лишних движений, без болтовни, не отвлекаясь на разговоры с собой. Они с Тимуром в четыре руки штробили стену по линии от основного щитка до двери моей хирургии. Перфоратор шёл ровно, штроба ложилась прямой. Пыль сыпалась на расстеленный полиэтилен, который Тимур разложил заранее. Ни одной щепки, ни одной соринки в стороны.

Я смотрел на это и завидовал. У Алишера в работе была та же красота, какую я в своей профессии видел у Дронова, когда тот сшивал ядро без единой ненужной петли. Профессионал работает чисто. Даже когда работа пыльная и шумная.

В этот момент у меня в кармане завибрировал телефон.

Я достал. На экране высветилось: «Эфир-Мед, центральный».

Я отошёл в коридор, чтобы перфоратор не глушил разговор.

— Алло.

— Михаил Алексеевич Покровский? — голос на той стороне был мужской, ровный, с интонацией старшего менеджера.

— Слушаю.

— Здравствуйте, меня зовут Виктор Игоревич Лысенко, я старший менеджер отдела клиентского сервиса «Эфир-Мед». У меня сегодня на столе оказались материалы по вашему заказу номер сорок семь восемьсот двадцать один. Я хотел бы лично от лица компании принести вам извинения за инцидент сегодняшнего утра.

Я молча слушал.

— Мы провели внутреннее расследование, — продолжал Лысенко. — Сбой в системе маршрутизации действительно произошёл в результате обновления базы данных, которое мы установили вчера ночью. Услуга «занос», которую вы оплатили при оформлении, действительно потерялась в выгрузке заказов на курьерскую службу. Это наша ошибка. Сейчас мы поправили и систему, и протокол выгрузки.

— Хорошо.

— В качестве компенсации, — Лысенко сделал короткую паузу, — мы, во-первых, возвращаем вам четыре тысячи рублей за неоказанную услугу заноса. Возврат пройдёт в течение трёх рабочих дней. Во-вторых, мы начисляем на ваш клиентский счёт десять тысяч бонусных рублей. Бонусы вы сможете потратить на любые услуги или товары нашей компании в течение года.

— Принято.

— И, Михаил Алексеевич, — Лысенко сделал ещё одну паузу. — Я хотел бы лично спросить, как вы решили вопрос с заносом утром?

— Силами моего арендодателя и трёх случайных прохожих, — ровно сказал я. — Под дождём. Грузчики у меня отказались выполнять оплаченную услугу без согласования с диспетчером.

— Я понимаю, — Лысенко помолчал секунду. — Если вы согласны, мы могли бы добавить к компенсации сумму на покрытие ваших фактических расходов по заносу. Назовите цифру.

Я подумал. Если «Эфир-Мед» сам предлагает покрыть, то отказываться я не вижу причин.

— Три тысячи, — сказал я.

— Прибавляем три тысячи к возврату. Итого, Михаил Алексеевич: семь тысяч возвращаем, десять тысяч бонусами. Этого достаточно?

— Достаточно.

— Спасибо за понимание. Если у вас в будущем будут любые вопросы по нашему оборудованию, обращайтесь напрямую через мой личный мобильный, я вам сейчас сброшу контакт смс-сообщением. Ещё раз приношу извинения.

— Спасибо, Виктор Игоревич.

Я положил телефон.

Постоял в коридоре полминуты, переваривая разговор.

В приёмной у Ксюши и Сани тут же сделалось такое выражение, как будто они через стену услышали отдельные слова и выстроили из них общую картину. Ксюша посмотрела на меня. Саня поднял бровь.

— И? — спросил Саня.

— И мы получили семь тысяч возврата и десять тысяч бонусами, — сказал я. — Личные извинения старшего менеджера. И прямой номер для жалоб на будущее.

Саня медленно поднял ладонь и сделал жест, какой делают на стадионе, когда забивают гол.

— Двадцать штук! За один день! — обрадовался он.

— Семнадцать, — поправил я его.

— Семнадцать тоже неплохо!

— Не неплохо, Шестаков. Хорошо, — согласился я с Саней.

Ксюша широко улыбнулась.

Алишер с Тимуром закончили штробить стену к шести вечера. Кабель был протянут от главного щитка через коридор, через стену, через стену хирургии и заведён в техническое углубление за эфирографом. Подключение к автомату и установка розетки оставались на завтра. Алишер заверил, что к десяти утра у меня в хирургии будет работающая силовая линия, и я ему верил, потому что у Алишера со мной не было ни одного случая, чтобы он сказал «к десяти утра» и пришёл к двенадцати.

— Михаил Алексеевич, — Алишер собирал инструмент в сумку. — Я тебе щиток частично обесточил, чтобы не было соблазна автомат поднять и опять выбить. Оставил только розетку в приёмной и дежурную лампу в стационаре. Эфирограф не трогай до моего приезда. Я кабеля купил впритык — на силовую линию хватило, а на новый контур освещения хирургии уже нет. Старую проводку под потолком я обрезал — она с твоим аппаратом в одной фазе сидела, нельзя было оставлять. Завтра привезу ещё бухту тройки, разведу свет от нового щитка. До тех пор в темноте придется потерпеть. Всё понятно?

— Понял. Не трогаю, — кивнул я.

— Завтра в десять у тебя будет нормальная клиника, — улыбнулся Алишер. — Тимур, поехали.

Они вышли. Через две минуты их машина зашуршала шинами по мокрому асфальту и уехала.

Стало тихо. В приёмной горел один маленький светильник на стойке. В стационаре одна лампа из четырёх. В хирургии переносной аккумуляторный фонарь Алишера, который он мне оставил на одну ночь на всякий случай.

Я обошёл стационар. Мантикора лежала на боку, дышала ровно. Капельница в её вене капала раз в две секунды. Кристалл на лбу не светился, оставался тусклым, как полагается у спящего здорового зверя.

Пуховик в своём вольере жевал плед. Искорка в тёплой ванне пускала маленькие пузыри. Феликс на жёрдочке спал, накрыв себя крылом. Шипучка свернулась клубочком в своём террариуме.

Я закрыл дверь стационара и вернулся в приёмную.

Ксюша уже надела куртку. Саня тоже. На улице за окном моросило, и в свете фонаря мокрая мостовая блестела чёрно-серым.

— Михаил Алексеевич, — Ксюша остановилась у двери. — А вы сегодня домой?

— Я ещё посижу, — сказал я. — Карточки заполню за день. Потом поеду.

— А вам не страшно одному в тёмной клинике?

Я улыбнулся.

— Ксюш, мне в полутёмной клинике хорошо. Иди домой. Завтра в восемь сорок пять, как договорились.

— Хорошо. До свидания, Михаил Алексеевич.

— Пока, доктор! — Саня помахал рукой и проследовал за Ксюшей в дверь.

Колокольчик звякнул. Они ушли.

Я сел за стойку. Достал блокнот с карточками, открыл на сегодняшней дате. Мантикора, состояние при поступлении, лечебные мероприятия, прогноз. Пуховик, контрольный осмотр, разработка лап, прогноз. Искорка, температурный режим, влажность, прогноз.

Лампа на стойке светила маленьким жёлтым кругом. За окном моросило. По стеклу медленно ползли капли.

Я писал.

Успел заполнить карточку Мантикоры до строки «контрольный осмотр через двенадцать часов» и взял в руки следующую.

Тут колокольчик над дверью взвизгнул. Дверь открылась ударом, который её распахнул на полную и тут же отпружинил обратно, и колокольчик от этого толчка прошёл всю свою амплитуду в одну сторону и в другую.

Я вскинул голову.

В приёмную ввалилась женщина.

Лет тридцати, в расстёгнутой куртке тёмно-синего цвета, мокрой насквозь. Волосы прилипли ко лбу. Лицо у неё было серое, того особого серого цвета, который у человека появляется, когда он три минуты бежал по улице и не дышал. На ней были домашние тапочки.

На руках женщина держала свою куртку, свёрнутую комом. Куртка снаружи была мокрой, а внутри что-то билось, и через мокрую ткань на пол приёмной капала тёмная жидкость. Я не успел рассмотреть цвет жидкости при этом тусклом свете. У меня в груди прошла волна, потому что из-под мокрой ткани шёл звук, который я в своей жизни уже слышал.

Это был булькающий хрип.

Так хрипит зверь, у которого жидкость в трахее или в лёгких.

— Помогите! — голос у женщины сорвался на середине слова. — Пожалуйста! Он умирает! Я не знаю, к кому ещё, я бежала, мне сказали, что вы… что вы лучший…

Я вышел из-за стойки, не помня, как обогнул её. Подошёл к женщине, аккуратно тронул её локоть.

— Сюда, — сказал я ровно. — На стол. Кладите аккуратно. Не разворачивайте, я сам.

Она положила свёрток на смотровой стол. Куртка распахнулась.

Под курткой лежал кошак.

Не обычный кошак. Магический. Размером с крупную таксу, с тёмно-серой шерстью, на спине у которой сейчас неровно пульсировали мелкие синеватые искры, это характерный признак Грозового Гладкошёрстного, редкий вид, не самый ценный, но уже не уличный пет.

Из брюшной полости у зверя торчал острый обломок. Я секунды две смотрел на него, потом до меня дошло, что это арматурный прут с торчащими в стороны загнутыми концами и шириной в палец.

Прут вошёл в брюхо снизу вверх и торчал на семь-восемь сантиметров наружу. Венозная кровь шла вокруг прута тёмной волной, не артериальная, это значило, что артерий он не зацепил, и это давало мне минут двадцать-двадцать пять.

Дыхание у зверя было поверхностное и булькающее. Это значило, что прут зашёл в грудную полость и пробил диафрагму. Скорее всего, зацепил долю лёгкого. В грудной полости накапливалась жидкость, и дышать через неё кошак уже не мог.

Эта операция была в моей профессии стандартной. Полостная, с экстренным извлечением инородного тела, с ушиванием диафрагмы, с дренажем грудной полости, с наркозом и реанимацией. У меня прошлой жизни такие операции шли по три-четыре в неделю, я их делал с закрытыми глазами.

При условии, что у меня были инструмент, наркозный аппарат, стерильное освещение и работающий эфирограф для сканирования полости.

Из всего перечисленного у меня сейчас был инструмент.

Я секунду стоял молча. Потом выдохнул.

Повернулся к женщине. Она держала ладонь у рта, и из-под ладони у неё доносилось тихое всхлипывание.

— Как зовут? — спросил я её ровно.

— Меня?

— Зверя.

— Гром, — выдохнула она. — Грозя… то есть Гром.

— Гром, — сказал я зверю. — Гром, ты потерпи. Я тебя сейчас починю.

Кошак на столе не открыл глаза. Только хрип у него стал громче.

В клинике было полутемно. На стойке регистратуры горела одна жёлтая лампа. В хирургии был выключенный аккумуляторный фонарь Алишера. Щиток обесточен Алишером.

Я смотрел на зверя на столе и считал в голове.

Времени у меня было двадцать пять минут.