Глава 20

Я повернулся к женщине. Она стояла в двух шагах от смотрового стола, прижав обе ладони к лицу, и плечи у неё ходили ходуном. По щекам текло, и она даже не пыталась вытирать.

— Послушайте меня, — я включил голос, которым раньше останавливал истерики в приёмных. — Я сейчас его прооперирую. Для этого мне нужно, чтобы вы вышли в приёмную, сели на стул у стойки и ждали. Можете попить воды, кулер справа от входа. Сюда заходить нельзя. Вы меня слышите?

Она убрала ладони от лица. Красные мокрые глаза смотрели на меня и не видели. Я встречал такой взгляд сотни раз за свой опыт работы и знал, что лечится он одним способом: короткими командами.

— Он выживет? — спросила она.

— Я сделаю всё, что могу. Идите в приёмную.

— Но он…

— Идите, — повторил я. — Каждая секунда, которую я трачу на разговор, это секунда, которую я мог бы потратить на Грома.

Это подействовало. Она всхлипнула, кивнула и вышла из хирургии. Я повернул защёлку за её спиной и остался один с кошаком.

Гром глухо, мокро хрипел на столе и каждый хрип заканчивался коротким бульканьем. Синие искры на спине мерцали всё реже.

Времени на рефлексию у меня не оставалось. Голова переключилась в рабочий режим, к которому я привык за десятилетия дежурств.

Первым делом мне нужен был свет, и я подхватил аккумуляторный фонарь Алишера с пола у стены. Щёлкнул кнопку. Резкий белый луч ударил в потолок и рассыпался бликами по кафелю. В хирургии разом появились глубокие тени, чёрные, с острыми краями, и ярко освещённый центр, где стоял операционный стол.

Фонарь нужно было зафиксировать. Держать его в руке и оперировать одновременно я физически не мог. Ассистентов у меня в половине двенадцатого ночи не водилось. Я огляделся. Алюминиевая стойка на колесиках с двумя крючками для капельниц стояла у стены.

Подкатил стойку к столу. Из ящика с расходниками вытащил рулон эластичного бинта. Приложил фонарь к верхней перекладине стойки и начал наматывать бинт: два витка вокруг ручки, три витка вокруг перекладины, узел, ещё два витка для верности. Фонарь сел плотно. Я подвинул стойку ближе и наклонил перекладину так, чтобы луч падал на центр операционного стола, ровно туда, где лежал Гром.

Получилась импровизированная хирургическая лампа.

Я натянул свежие перчатки. Достал из шкафа хирургический набор: скальпели, зажимы, иглодержатель, кетгутовую нить, ножницы. Разложил всё на лотке. Слева режущие, справа зажимные, посередине шовный материал.

Наркозного аппарата у меня не было, и мне предстояло обходиться тем, что имелось в аптечке. Я открыл холодильник. Ампулы стояли в ряд: эфирный миорелаксант, общий анальгетик, адреналин на случай остановки. За день отключения электричества испортиться они не успели.

Я достал миорелаксант и анальгетик. Прикинул вес Грома на глаз: килограммов семь, может, семь с половиной.

Для Грозового Гладкошёрстного с его электропроводящей нервной системой стандартная дозировка не годилась. Электрические виды метаболизируют препараты на двадцать процентов быстрее обычных кошачьих. Я пересчитал, добавил поправку и набрал в шприц комбинацию. Миорелаксант расслабит мускулатуру и подавит рефлексы, анальгетик заглушит боль. Вместе они дадут мне минут двадцать пять рабочего времени, в течение которого зверь будет неподвижен и ничего не почувствует.

Я нащупал вену на передней лапе Грома. Вена была тонкая, спавшаяся от кровопотери. Пальцы у меня нашли её привычно, по характерному упругому перекату под подушечкой указательного, и игла вошла с первой попытки. Я медленно ввёл содержимое шприца.

Считал про себя. На десятой секунде мускулы Грома обмякли под моими ладонями. Хрип стал глуше, ровнее. Синие искры на спине погасли одна за другой, пока шерсть не стала просто тёмно-серой и мокрой.

Я выпрямился и посмотрел на часы: половина двенадцатого. Таймер в голове пошёл.

Мне нужно было дать зверю дышать.

Плевральная полость у Грома заполнялась жидкостью и воздухом, поступавшими через дыру в диафрагме. Лёгкое на поражённой стороне было сдавлено, и каждый вдох Грома поднимал только здоровую половину грудной клетки. Если не снять давление, через десять минут рабочее лёгкое тоже начнёт сдавливаться, и тогда зверь задохнётся.

Мне нужен был экстренный дренаж, и я взял толстую пункционную иглу из набора. Отрезал от капельничной системы кусок прозрачной трубки длиной в ладонь. Насадил трубку на иглу. Свободный конец опустил в стеклянную банку с физраствором, стоявшую на нижней полке столика.

Подводный дренаж, простейшая конструкция, изобретённая лет двести назад и до сих пор спасающая жизни.

Я провёл пальцами по рёбрам Грома, нащупал нужное межрёберное пространство, четвёртое, чуть ниже лопатки. Кожа под перчаткой была горячая, и через эмпатию до меня долетело слабое, почти неразличимое:

«…душно… дышать…»

— Сейчас станет легче, — сказал я вслух. Гром меня не слышал, он был под наркозом, но мне эти слова были нужны. Привычка, от которой я так и не избавился.

Скальпелем я сделал маленький надрез кожи. Подвёл иглу к межрёберной мышце, упёрся и протолкнул.

Игла вошла с коротким сопротивлением, и в ту же секунду через трубку пошёл воздух. Мелкие, частые пузыри побежали по физраствору в банку, один за другим. Следом за воздухом потянулась розовая, с тёмными прожилками жидкость. Грудная клетка Грома дрогнула. Правый бок, до этого неподвижный, начал медленно, с усилием подниматься. Лёгкое расправлялось.

Я стоял, придерживая иглу двумя пальцами, и считал пузыри. Когда их частота снизилась до одного в три секунды, я зафиксировал иглу пластырем к коже.

Дренаж работал. Гром дышал обеими половинами грудной клетки, и я мог переходить к главному.

Я пододвинул лоток с инструментами вплотную к правой руке. Подкрутил стойку с фонарём, сузив луч на брюшную полость. Тени вокруг стола стали ещё гуще.

Арматурный прут торчал из брюха под углом в тридцать градусов к поверхности. Загнутые концы, два крючка по бокам стержня, вцепились в ткани. Если тянуть прут по прямой, крючки разорвут всё на выходе, и венозное кровотечение превратится в артериальное. После этого зверю хватит двух минут, чтобы умереть.

Тянуть прут по прямой было нельзя, и я мысленно выстроил порядок: расширить рану, отогнуть или срезать крючки, вытаскивать вдоль раневого канала, контролируя каждый миллиметр.

Я взял скальпель. Пальцы обхватили ручку, указательный лёг сверху на обушок, мизинец упёрся в край стола.

Надрез пошёл вдоль прута, расширяя входное отверстие. Скальпель резал ровно. Кровь выступала по краям разреза тёмными валиками, я промокал её марлевыми тампонами, менял их и промокал снова. Тампоны уходили один за другим, складываясь в красную горку на краю лотка.

Рану я расширил на три сантиметра в каждую сторону. Теперь я видел, как прут уходит вглубь и где именно загнутые концы цепляются за мышечные волокна.

Я наложил кровоостанавливающие зажимы по обе стороны от прута, два на крупные сосуды и один на капиллярный пучок. Металл сухо лязгнул в тишине хирургии.

Левый крючок я подцепил кончиком зажима и отогнул вверх. Металл поддался: арматура была ржавая, мягкая, и крючок разогнулся с тихим скрежетом. Правый крючок сидел глубже, в мышечном слое брюшной стенки. Я подвёл скальпель, сделал контрразрез, освободил ткань вокруг крючка и тоже отогнул его вверх.

Прут лежал в ране свободно. Крючки больше ни за что не цеплялись.

Я обхватил прут зажимом у самого основания раны. Левой рукой придерживал край разреза, контролируя натяжение тканей.

Тянул медленно, по миллиметру. Прут выходил с ощущением, которое я знал по десяткам подобных операций: мягкое, влажное сопротивление, как будто вытаскиваешь спицу из куска пластилина. Только пластилин живой, и от каждого неосторожного движения он может начать умирать.

Четыре сантиметра, пять, шесть, семь.

Прут вышел полностью. Я положил его на лоток рядом со скальпелями. Кровь из раны пошла сильнее, потому что прут затыкал собой раневой канал и работал, как пробка. Я быстро наложил ещё два зажима и прижал к ране марлевый тампон, пропитанный гемостатиком. Давил секунд тридцать, пока тампон не потемнел и не перестал намокать.

Оставалось самое сложное, это зашить диафрагму.

Прут прошёл через брюшную полость, пробил диафрагму и вошёл в нижнюю долю правого лёгкого. Лёгкое я трогать не собирался. Дренаж снимет давление, мелкие повреждения лёгочной ткани у магических зверей заживают сами благодаря регенерации от Ядра. Диафрагму зашить было необходимо, иначе через рваную дыру в грудную полость продолжит поступать содержимое брюшной полости, и через сутки у Грома начнётся сепсис.

Я знал, что диафрагма сидит глубоко. Под рёбрами, за слоем мышц, за брюшиной. В нормальных условиях хирург подсвечивает операционное поле мощными лампами, разводит рану ретракторами, сканирует положение органов эфирографом и видит каждый квадратный миллиметр рабочей поверхности.

У меня был фонарь, примотанный бинтом к стойке для капельниц.

Я наклонился над раной. Луч фонаря проникал внутрь на три-четыре сантиметра и терялся в глубине. Дальше всё тонуло в тени и крови.

Я опустил левую руку в рану. Перчатка скользнула по влажным тканям, и пальцы начали прощупывать путь вглубь: брюшина, мышечный слой, и вот она, диафрагма. Я нащупал её край. Мышца была тёплая, подрагивающая в такт медленному дыханию наркотизированного зверя. Рваный край раны я определил по тому, как мышечные волокна обрывались и переходили в мягкую, аморфную кашицу. Дыра была размером с пятирублёвую монету.

Правой рукой я взял иглодержатель с заряженной иглой. Кетгутовая нить, рассасывающаяся, для внутренних швов. Вслепую подвёл иглу к краю разрыва, левой рукой придерживая ткань, и начал шить.

Первый вкол. Игла прошла через край диафрагмы, я почувствовал её кончик подушечкой указательного пальца левой руки. Провёл нить, подтянул. Второй вкол, на три миллиметра от первого. Провёл, подтянул.

Я шил, ориентируясь только на тактильную обратную связь от пальцев и на лёгкую эмпатию. От Грома шло ровное, тусклое тепло живого тела под наркозом, и оно помогало мне различать состояние тканей. Здоровая диафрагма откликалась плотным, упругим ощущением, рваные же края отдавали рыхлостью и слабым покалыванием.

Третий вкол, четвёртый, пятый.

Спина у меня ныла от неудобной позы. Я стоял, наклонившись над столом, с правой рукой, погружённой в рану по запястье, и левой, которая контролировала положение иглы на ощупь. Пот стекал по вискам и капал с подбородка на рукава.

Шестой вкол, седьмой.

На восьмом вколе я почувствовал, что края диафрагмы сошлись. Нить стянула разрыв плотно, мышечные волокна по обе стороны от шва прилегали друг к другу, и эмпатический отзыв изменился. Рыхлость ушла, вместо неё пришло ровное, цельное тепло работающей мышцы.

Я завязал узел, обрезал нить и медленно вытащил левую руку из раны.

Перчатка была скользкой от крови. Я поменял её на свежую и принялся за внешнюю рану.

Дальше я ушивал рану послойно. Сначала брюшина, за ней мышечный слой, последней кожа. Каждый слой требовал отдельного шва, и я работал аккуратно, стежок за стежком, закрывая рану. Нитки натягивались, ткани сходились, и с каждым стежком тёмная кровавая щель на животе Грома становилась уже.

Последний стежок, узел, я обрезал нить ножницами.

Я выпрямился. В пояснице хрустнуло, и по спине прокатилась тупая, тянущая боль. Двадцать минут в одной позе над столом давали о себе знать.

Из шкафа я достал ампулу эфирного стабилизатора Ядра. Набрал в шприц и ввёл Грому в бедро. Стабилизатор поддержит Ядро, пока зверь восстанавливается, и не даст ему просесть от стресса.

Я посмотрел на часы: без десяти двенадцать, двадцать минут от начала операции, пять минут в запасе.

Гром лежал на столе. Шерсть на спине была мокрая от крови и физраствора, живот перетянут марлевой повязкой. Дренажная трубка в боку тихо побулькивала, выводя остатки жидкости из плевральной полости. Грудная клетка поднималась и опускалась ровно, обеими половинами, и дыхание у Грома было глубокое и чистое.

По эмпатии я уловил от него ровное:

«…тепло… не болит…»

Я стянул перчатки, кинул их в ведро и провёл тыльной стороной ладони по лбу. Лоб был мокрый, волосы на висках слиплись.

Открыл дверь хирургии.

Женщина сидела на стуле у стойки и не плакала. Это удивило меня. Спина прямая, сухие красные глаза смотрели на дверь хирургии. Истерика перегорела, пока я оперировал.

— Жить будет, — сказал я. — Операция прошла хорошо. Арматуру достал, диафрагму зашил. Ему сейчас нужен покой, тепло и наблюдение. Оставлю его у себя в стационаре до утра, а утром посмотрим.

Она встала. Губы у неё задрожали, подбородок задёргался, и она шагнула ко мне, потянувшись руками обнять.

Я мягко перехватил её за плечи и остановил.

— Всё хорошо. Идите домой, выспитесь. Вот, — я достал из ящика стойки блокнот для заметок, вырвал страницу и написал номер телефона. — Позвоните утром, я скажу, как он. Или приходите сами, я с девяти работаю.

Она взяла бумажку, посмотрела на номер и подняла глаза на меня.

— Сколько я вам должна?

— Счёт завтра. Сейчас идите.

— Я могу прямо сейчас перевести, у меня карта…

— Завтра, — повторил я. — Вам нужно поспать. Мне тоже.

Я видел, как она кивнула, постояла ещё секунду. Повернулась и пошла к двери.

На пороге остановилась.

— Мне сказали, что вы лучший фамтех в районе, — произнесла она. — Соседка сказала. Зинаида Павловна.

Зинаида Павловна, двигатель сарафанного радио. Я мысленно поблагодарил её и тут же чертыхнулся, потому что с такой рекламной кампанией мне скоро придётся принимать по ночам на регулярной основе.

— Спасибо ей передайте, — сказал я. — Идите. Осторожно, на улице мокро, а вы в тапочках.

Она посмотрела вниз, на свои мокрые домашние тапочки, и щёки у неё порозовели.

— Я выбежала, когда увидела, что Грозик не дышит. Даже не переобулась.

— Понимаю. Берегите ноги, до свидания.

Она вышла, и колокольчик звякнул еле слышно.

Я стоял в приёмной и слушал, как за окном шуршит дождь. Лампа на стойке светила маленьким жёлтым пятном. Часы на телефоне показывали двенадцать ноль пять.

Вернулся в хирургию. Аккуратно переложил Грома со смотрового стола на переносной лоток, застеленный тёплой фланелью, и перенёс в стационар. Мантикора в вольере подняла голову, посмотрела на нового соседа одним глазом и снова уронила морду на лапы. Пуховик даже не проснулся. Феликс на жёрдочке повернул голову на сто восемьдесят градусов, оценил ситуацию и произнёс:

— Ночная смена. Эксплуатация не знает часовых поясов.

— Спи, Феликс, — сказал я.

— Принято, — ответил он и накрыл себя крылом.

Я поставил Грома в свободный вольер рядом с Искоркой. Проверил дренаж, капельницу не ставил, потому что кровопотеря у зверя была умеренной и молодой организм справится сам. Проверил пульс через браслет: восемьдесят шесть, стабильный, температура и дыхание в норме.

Вернулся в хирургию. Инструменты я собрал с лотка и сложил в ванночку с хлоргексидином, чтобы утром простерилизовать их по-нормальному. Кровавые тампоны сгрёб в мусорный пакет, завязал, вынес в коридор. Протёр операционный стол. Арматурный прут, ржавый, с разогнутыми крючками и подсыхающей кровью, я положил в отдельный пакет и убрал в шкаф. Завтра решу, что с ним делать. Может, отдать хозяйке, может, оставить для документации.

Фонарь Алишера я отмотал от стойки, выключил и поставил обратно на пол.

В хирургии стало темно.

Я прошёл через приёмную, выключил лампу на стойке, запер входную дверь на ключ. На крыльце постоял десять секунд, подставив лицо мелкому дождю.

Шёл пешком. Десять минут до коммуналки, и каждая минута из этих десяти ушла на то, чтобы организм переключился из рабочего режима в человеческий. Адреналин, державший меня последние полчаса, уходил из крови, и на его место приползала свинцовая усталость, от которой ноги становились ватными, а мысли расплывались.

В квартире было темно и тихо. Кирилл и Олеся спали. На кухне горел маленький ночник над плитой, и в его свете стояла чашка с чаем, накрытая блюдцем.

Я потрогал чашку. Остыла. Олеся оставила мне чай и легла, не дождавшись. Я выпил его холодным, в три глотка, поставил чашку в раковину и поплёлся к себе.

Разделся и лёг. Матрас скрипнул подо мной, и я натянул одеяло до подбородка.

Перед глазами стоял фонарь, примотанный к стойке, ржавый прут на лотке и пузыри в банке с физраствором. Руки пахли хлоргексидином, и этот знакомый больничный запах действовал на меня как снотворное. За свой опыт я привык засыпать с этим запахом на пальцах, потому что ночные дежурства редко заканчивались горячим душем, а чаще заканчивались именно так.

Упал и отключился.