Глава 21

Будильник я не заводил, но организм разбудил меня в семь пятнадцать, как по расписанию. Молодое тело удивительная вещь: четыре с половиной часа сна, и мозг уже работает, мышцы отвечают, глаза фокусируются. В прежнем теле после такой ночи я бы ещё два часа лежал пластом и ненавидел потолок.

Кухня пустовала, Олеся и Кирилл уже ушли на смены. Записок на столе не было, зато стояла чистая тарелка, перевёрнутая вверх дном, и под ней обнаружились два бутерброда с сыром и варёным яйцом. Олесины бутерброды, я узнал их по косому срезу хлеба и привычке класть сыр внахлёст, чтобы не оставалось голых углов.

Я съел оба стоя, запил водой из-под крана и вышел.

Утренний Питер встретил меня серостью, сыростью и запахом мокрого камня. После вчерашнего ливня лужи стояли везде, и я обходил их, пересекая двор, в уже промокших кроссовках.

По пути завернул к Василисе за кофе. Она протянула мне стакан с американо и окинула меня взглядом и спросила:

— Тяжёлая ночь?

— Настолько заметно?

— У вас синяки под глазами размером с рубль, — сообщила Василиса. — Каждый.

— Спасибо за диагноз.

— Пожалуйста. С вас сто двадцать рублей.

Я расплатился, отхлебнул и пошёл дальше. Кофе был горячий и горький, и после первых трёх глотков мир начал приобретать резкость.

Пет-пункт я увидел за полквартала и сразу понял, что утро будет весёлым.

Входная дверь стояла настежь. Из проёма на крыльцо и дальше по ступенькам тянулся толстый чёрный кабель в гофрированной оплётке. Кабель змеился по мокрому асфальту, заворачивал за угол дома и уходил куда-то к подъездному щитку. Изнутри клиники доносился грохот, с которым двое мужчин могут создать иллюзию капитального ремонта целого этажа.

Я вошёл, перешагнув через кабель.

Алишер стоял на стремянке посреди приёмной с перфоратором в руках. Тимур внизу придерживал стремянку одной рукой, а второй подавал Алишеру пластиковый дюбель. По полу лежала бетонная крошка, на стойке администратора осела мелкая серая пыль, и в воздухе висела взвесь, от которой першило в горле.

— Доброе утро, Михаил Алексеевич, — Алишер улыбнулся мне с высоты стремянки. — Не волнуйся, к обеду свет будет.

— Доброе, — ответил я и обвёл глазами свою приёмную.

Стулья для посетителей задвинуты в угол. На стойке пыль. Стеллаж с расходниками накрыт полиэтиленом, который Ксюша, видимо, натянула до моего прихода.

Сквозняк гулял по клинике от распахнутой двери до окна в хирургии.

Первым делом я прошёл в стационар.

Гром лежал в вольере на фланелевой подстилке. Глаза закрыты. Дыхание ровное, грудная клетка поднималась обеими половинами, дренажная трубка в боку уже не булькала, и я аккуратно её вытащил. Жидкости в плевральной полости больше не было. Повязка на животе сухая, пятен крови нет.

Через браслет я снял показатели: пульс девяносто два, чуть выше нормы, но для послеоперационного зверя допустимо. Ядро горело ровным синусоидным ритмом. По эмпатии пришло вялое, сонное:

«…спать… тепло… лежать…»

— Лежи, Гром, — сказал я. — Я тебе через час ещё укол поставлю.

Мантикора в соседнем вольере дремала, подвернув хвост с шипами под бок. Искорка в ванночке булькала. Шипучка сидела на нижней полке шкафа в своей корзинке и блестела новой перламутровой чешуёй. Феликс на жёрдочке открыл один глаз.

— Доктор, трудовой кодекс предусматривает перерыв между сменами, — заявил он.

— Феликс, я отдыхал пять часов.

— Пять часов при десятичасовой рабочей смене составляет нарушение статьи семнадцать пункт три.

— Ты эту статью придумал.

— Пролетариат имеет право на творческую интерпретацию закона, — парировал Феликс и закрыл глаз обратно.

Я вернулся в приёмную. Алишер наверху включил перфоратор, и стена отозвалась вибрацией, от которой задрожали стёкла в стеллаже. Пуховик, лежавший на подстилке в углу приёмной, поднял голову, навострил уши и уставился на Алишера со стремянкой. Дверь хлопнула. Вбежал Саня, мокрый по колени и с пакетом круассанов в руке.

— Доброе! — выдохнул он. — Мих, я от метро бежал, там лужа через весь проспект, я прыгнул, но не допрыгнул. Привет, Алишер! Тимур!

— Привет, Саня, — донеслось сверху.

— Шестаков, — я перехватил его у стойки. — Круассаны положи. Мне нужно, чтобы ты сгонял за расходниками. Я ночью оперировал кота, потратил половину шовного материала, антисептик тоже на нуле, салфетки кончились.

Я вытащил из кармана пачку купюр, отсчитал нужную сумму и протянул Сане.

— Вот список, — я вырвал листок из блокнота и написал: кетгут рассасывающийся, антисептик литр, марлевые салфетки три упаковки, перчатки хирургические две коробки. — Дуй в «ФамВет-Снаб», скажи от Покровского. Сдачу мне.

— Понял, — Саня сунул деньги и список в карман куртки. — А что за кот?

— Грозовой Гладкошёрстный. Арматура в брюхе была. Ночью притащили.

— Арматура⁈ — Саня вытаращил глаза.

— Сань, потом расскажу. Беги.

Он выбежал, перепрыгнув через кабель в дверном проёме с ловкостью, которую я бы оценил выше, если бы не слышал, как его кроссовок на приземлении чавкнул в луже за порогом.

Я сел на стул за стойкой. Сделал глоток кофе. Закрыл глаза на три секунды.

Перфоратор заглох. Мне показалось, что наступила тишина, и я начал этой тишиной наслаждаться. Продлилось наслаждение ровно до тех пор, пока передо мной не выросла Ксюша.

Она стояла с блокнотом в левой руке и ручкой в правой. И смотрела на меня поверх оправы очков, чуть наклонив голову. Я знал это выражение. Оно означало, что сейчас у меня будут проблемы.

— Михаил Алексеевич, — начала она.

— Нет, — ответил я.

— Вы даже не дослушали.

— Я по лицу прочитал. Ответ нет.

— Михаил Алексеевич. Вы мне сказали, цитирую, — она открыла блокнот и прочитала вслух: — «Пора начинать тренировки с фамильярами, Ксюш. С завтрашнего дня». Сегодня завтрашний день, хоть и прошло уже два дня. Шипучка и Пуховик готовы, я тоже готова. Приёма до обеда нет, потому что мы на ремонте. Когда, если не сейчас?

Я перевёл взгляд с неё на Алишера на стремянке, на пыль по стойке, на кабель в дверном проёме, на полиэтилен, который трепал сквозняк.

— Ксюш, ну когда мне этим заниматься? — я развёл руки. — Тут пыль столбом, Алишер сверлит, сквозняк, я полночи оперировал, а до этого ты меня по выставкам таскала. Я человек, а не генератор с вечным зарядом.

— Вы сами сказали «пора», — повторила Ксюша. — Я записала.

— Мало ли что я сказал. Тогда я был моложе и глупее.

— На пару дней.

Мы уставились друг на друга. Блокнот торчал из её руки, как повестка в суд.

Алишер наверху кашлянул и дипломатично отвернулся к стене. Тимур внизу сделал вид, что изучает маркировку на кабеле.

— Ладно, — я вздохнул. — Полчаса. Тридцать минут, и ни секундой больше. Потом мне нужно заниматься Громом и остальными.

Ксюша кивнула, и я заметил, как уголок её губ уехал влево, выдавая торжество, которое она пыталась спрятать за деловым видом.

— Тащи Шипучку, — скомандовал я. — Я возьму Пуховика. Работаем в стационаре, там пыли нет.

Через минуту мы сидели на полу стационара, скрестив ноги. Я положил Пуховика себе на колени. Снежный барсёнок устроился в привычной позе, свернувшись бубликом, уткнул нос мне в запястье и тихо засопел. Ксюша села напротив, Шипучка забралась к ней на колени и тоже свернулась, подобрав хвост.

— Начинаем с синхронизации дыхания, — сказал я. — Это основа. Закрываешь глаза, кладёшь ладонь на спину зверя, чувствуешь его ритм и начинаешь дышать в такт. Вдох, когда рёбра поднимаются. Выдох, когда опускаются. Не подстраивай зверя под себя, подстройся под него. Делаем пятнадцать минут.

Ксюша кивнула, положила ладонь на спину Шипучки и закрыла глаза. Я сделал то же самое с Пуховиком.

Первые две минуты я чувствовал, что получается. Пуховик дышал ровно, мои рёбра поднимались в его ритме, и через эмпатию от барсёнка пошло расслабленное, тёплое «…хорошо… руки тёплые… спать можно?..». Шипучка у Ксюши тоже замурчала, и мурчание это вибрировало по кафелю, как далёкий трансформатор.

На третьей минуте мимо нас прошёл Тимур с мотком провода на плече. Провод зацепился за угол стойки, Тимур дёрнул, стойка качнулась, и с неё упала коробка с бахилами. Бахилы рассыпались по полу вокруг моих коленей.

— Простите, — шёпотом сказал Тимур, собирая бахилы.

Я не открыл глаза. Пуховик приоткрыл один.

На пятой минуте Алишер включил перфоратор. Стена загудела. Пуховик вздрогнул, вцепился мне когтями задних лап в штанину и спрятал морду подмышку. Шипучка у Ксюши подняла голову и зашипела в сторону стремянки.

— Алишер! — позвал я, не открывая глаз. — Можешь две минуты не сверлить?

— Могу! — отозвался Алишер. — Тимур, подай мне вон тот дюбель, который как раз на две минуты.

Перфоратор заглох, я выдохнул, и Пуховик выполз из-под мышки. Мы продолжили.

На восьмой минуте Тимур снова прошёл мимо, на этот раз в обратную сторону, с пустыми руками, и аккуратно, на цыпочках, перешагнул через мои ноги. Я оценил деликатность.

На двенадцатой минуте Алишер спустился со стремянки, пересёк приёмную, перешагнул через Ксюшу, открыл шкаф в углу, достал из него какой-то переходник и пошёл обратно. На обратном пути он споткнулся о Пуховика, который выскочил из моих рук.

Пуховик взвизгнул, Алишер охнул, и я открыл глаза.

— Простите, Михаил Алексеевич, — Алишер прижал переходник к груди и смотрел на барсёнка с виноватым видом. — Не заметил, спешил!

— Ничего, — я погладил Пуховика по загривку. — Продолжаем. Ксюш, как у тебя?

— Шипучка мурчит, — сообщила Ксюша, не открывая глаз. — Мне кажется, я чувствую её Ядро. Такое тёплое, пульсирующее, в районе позвоночника.

Я присмотрелся к ней. Ладонь Ксюши лежала на спине мимика, и Шипучка под этой ладонью действительно мурчала глубже обычного, с низкой вибрацией, которая у мимиков появляется, когда Ядро откликается на внешнее воздействие.

— Правильно, — сказал я. — Запомни это ощущение. Это точка входа. Дальше мы будем с ней работать.

— Записать?

— Потом. Сейчас дыши.

Пятнадцать минут прошли. Я открыл глаза, размял шею, хрустнул позвонками.

— Переходим к разогреву Ядра, — объявил я. — Встаём. Зверя ставишь перед собой на пол. Руки вытягиваешь перед грудью, ладони вниз. Начинаешь медленные пассы, от центра в стороны, как будто разглаживаешь скатерть. Это направляет эфирный поток от тебя к зверю. Зверь должен почувствовать движение и откликнуться. Шипучка, скорее всего, начнёт светиться по хребту.

Мы встали. Ксюша поставила Шипучку на пол перед собой, и я видел, как мимик задрал голову, глядя на неё и моргнул.

Ксюша вытянула руки, развела ладони и начала движение.

Первый пасс прошёл нормально. Второй тоже. На третьем она зацепила локтем шкаф, потому что встала слишком близко, дёрнулась, отступила, наступила на миску с водой, стоявшую у стены, миска опрокинулась, вода хлынула по кафелю, Ксюша отпрыгнула, запуталась левой ногой за правую и села на пол с коротким «ой».

Шипучка повернула плоскую морду к Ксюше и моргнула обоими глазами одновременно.

— Ксения! — я забыл про всякий дзен. — Ну кто так делает? Ты в двух ногах запуталась! Концентрация где?

Я видел, как Ксюша сидит на мокром кафеле, и по лицу её было ясно, что извиняться она не собирается.

— Мне сложно делать что-то новое руками! Я стараюсь, Михаил Алексеевич, а вы только кричите! У меня с координацией конфликт с рождения, вы же знаете. Когда зверь на столе, у меня руки как у хирурга, вы сами так говорили. А когда свободное пространство вокруг, я эти руки не контролирую, они живут своей жизнью!

— Встань, — я протянул ей ладонь и поднял с пола. — Вытри ноги и отойди от шкафа на два шага, чтобы между тобой и ближайшим предметом было расстояние вытянутой руки.

Ксюша отряхнула штаны, отошла на два шага и вытянула руки снова. Лицо у неё было красное, но руки, держались ровно.

— Попробуй медленнее, — сказал я уже спокойнее. — Пассы идут от плеча, локоть не сгибай. Ладонь расслаблена. Ты не работу делаешь, ты дышишь руками.

— Дышу руками, — повторила Ксюша и начала снова.

На этот раз получилось лучше. Руки пошли ровнее, и Шипучка на полу чуть подняла голову, следя за движением ладоней. По хребту мимика прошла слабая, едва видимая волна бледно-зелёного свечения.

— Есть! — Ксюша увидела свечение и расплылась в улыбке.

— Не отвлекайся, — осадил я. — Продолжай. Движение плавное, равномерное. Не дёргайся.

Ксюша продолжила, и я увидел, как свечение у Шипучки стало ярче. Мимик замурчал, опустив голову на передние лапы.

Я наблюдал за ними полминуты и понял, что Ксюша справится. Её проблема была только в том, что любой посторонний предмет в радиусе метра притягивал к себе её локти и щиколотки, как магнит. В пустом пространстве она двигалась нормально.

— Ладно, — я повернулся к подстилке, где лежал Пуховик. — Смотри, как надо. Пуховик, а ну покажи ей, как мы…

Подстилка была пустая.

Я остановился с вытянутой рукой и посмотрел вниз. Фланелевая ткань, примятая по центру, хранила тёплый контур барсёночьего тела. Самого Пуховика на ней не было.

— Пуховик? — позвал я.

Я обвёл глазами стационар. Пуховика здесь не было.

Взгляд метнулся к приёмной: дверь туда закрыта, я закрывал её сам двадцать минут назад. Хирургия тоже закрыта, и оставалась только входная дверь Пет-пункта, которая стояла настежь. Через порог тянулся толстый чёрный кабель в гофре. За дверью лежало крыльцо, за крыльцом мокрый тротуар, за тротуаром улица, и улица уходила в обе стороны к перекрёсткам, переходам и дворам Петербурга.

— Ксюша, — сказал я. — Когда ты последний раз видела Пуховика?

Ксюша открыла глаза.

— Он лежал на подстилке, когда мы начали дышать… — её глаза скользнули по пустой подстилке, по двери и по мне.

Глаза у неё стали большими.

Я стоял посреди приёмной, и в голове у меня отчётливо оформилась мысль, от которой по позвоночнику прошёл озноб.

Значит, Пуховик вышел через открытую дверь на мокрые улицы Петербурга.