Глава 22

Подстилка хранила тёплую вмятину. Фланель ещё пахла Пуховиком — молочным, сонным запахом шерсти и хвойной прохлады, который я узнал бы с закрытыми глазами среди тысячи других.

Я присел на корточки и положил ладонь в центр вмятины. Тепло уходило. Пару минут назад Пуховик был здесь, дольше фланель бы попросту остыла.

Пара минут. По меркам снежного барсёнка третьего уровня, передвигающегося короткими перебежками от укрытия к укрытию — это метров сто, может двести. По меркам мокрого питерского утра с машинами, собаками, голубями и дворниками с лопатами — это расстояние, на котором всё может пойти к чёрту.

— Ксюша, — сказал я и поднялся. — Он сбежал через входную дверь. Кабель Алишера держал её открытой, Пуховик выбрался на крыльцо и ушёл на улицу. У нас минут двадцать, пока он не заберётся куда-нибудь, откуда его не достать.

Ксюша прижала обе ладони к щекам, и лицо у неё побелело от скул до подбородка.

— Михаил Алексеевич… его же машина собьёт! Он же маленький, водители не увидят!

— Водители не увидят, зато Пуховик увидит водителей. Барсы не кидаются под колёса, у них обзор на триста градусов, а в городском потоке легковушки ползут со скоростью велосипеда. Шевелись, бери телефон.

Я прошёл через приёмную к выходу. Алишер на стремянке опустил перфоратор и смотрел на меня сверху.

— Михаил Алексеевич, что-то случилось? — уточнил он.

— Барсёнок убежал через дверь.

Алишер побледнел.

— Так я ж кабель протянул, дверь подпёр…

— Знаю. Никто не виноват. Когда буду ругаться — скажу отдельно. Сейчас не до того.

Я вышел на крыльцо. Мокрые ступеньки блестели. По тротуару шли люди, мимо ехал фургон с надписью «Балтийские пироги», во дворе напротив женщина выгуливала таксу на длинном поводке. Обычное питерское утро, в котором где-то бродил трёхкилограммовый снежный барсёнок с голубыми глазами.

Я закрыл глаза и попытался потянуть эмпатическую связь. Сопряжение между мной и Пуховиком формировалось уже месяц, оно работало на расстоянии вытянутой руки, иногда до трёх-четырёх метров, но дальше сигнал терялся. Сейчас я чувствовал только собственный пульс и шум дождя по козырьку крыльца.

Пусто. Слишком далеко.

Я открыл глаза. Из дверей клиники вылетел Саня с двумя пакетами в руках. Бинты, антисептик, перчатки — расходники, за которыми я отправлял его утром. Саня увидел мою физиономию, увидел Ксюшу за моей спиной, которая натягивала куртку трясущимися пальцами, и пакеты у него в руках поехали вниз.

— А чё случилось? Кто помер? — спешно спросил он.

— Пуховик сбежал, — отрезал я. — Через открытую дверь, пока мы тренировались в стационаре. Бросай пакеты, берёшь Пухлежуя и прочёсываешь дворы от клиники в сторону Канонерской. Арки, подворотни, помойки, подвальные окна. Барсёнок белый, пушистый, ушастый, размером с крупного кота. Если увидишь — не ори, не бросайся к нему. Звони мне.

Саня кинул пакеты на крыльцо.

— Понял. А Пухля-то зачем?

— Пухлежуй знает запах Пуховика. Если барсёнок забрался куда-то в щель, Пухля учует.

— О, точняк. Пухля! — Саня обернулся в сторону стационара. — Пухля, рабочий выезд!

Из глубины клиники донёсся ленивый шорох и сопение. Пухлежуй появился в дверном проёме, зевнул и потрусил к хозяину, подбирая по дороге бахилу, оставшуюся после утренней суматохи.

— Выплюнь, — велел Саня. — Потом пожрёшь.

Пухлежуй посмотрел на него с обидой, но бахилу выплюнул.

— Ксюша, — я повернулся к ней. — Ты идёшь от клиники в обратную сторону. Теплотрассы, палисадники, мусорные контейнеры, кусты вдоль забора. Барсы любят прятаться в укрытиях — под машинами, за трубами, в разных нишах. Загляни во все подвальные продухи, какие найдёшь.

Ксюша кивнула. Очки у неё запотели от холодного воздуха.

— А вы? — спросила она.

— Я пойду по магазинам и кафе. Если Пуховик забрёл в открытую дверь, кто-нибудь из местных мог его видеть.

Я достал телефон, проверил заряд. Шестьдесят два процента, хватит с лихвой.

— Связь по телефону. Каждые десять минут отзванивайтесь, даже если пусто. Если нашли, звоните мне, я подойду и успокою его. У Пуховика стресс от улицы, он может укусить, и у него когти уже рабочие, третий уровень всё-таки. Вопросы?

— Нет, — выдохнули они одновременно.

— Бегом.

Саня рванул налево, за угол дома, Пухлежуй покатился за ним, перебирая короткими лапами по мокрому асфальту. Ксюша побежала направо, к забору, за которым начинались гаражи и теплотрасса.

Я спустился с крыльца и пошёл по тротуару в сторону кафе «У Марины».

Кафе встретило запахом кофе и подогретой выпечки. Утренняя смена, посетителей двое — мужчина у окна с ноутбуком и пожилая женщина с чашкой чая. Олеся протирала дальний столик, повернувшись ко мне спиной.

Я толкнул дверь с такой скоростью, что она с треском распахнулась. Олеся обернулась, и тряпка в её руке замерла на полпути к столешнице.

— Олесь! — я остановился посреди зала, и голос у меня вышел хриплый от бега. — Крупный белый кот, очень пушистый, с голубыми глазами — не забегал сюда?

Олеся посмотрела на меня. На мокрые волосы, на свитер с каплями дождя, на лицо, с которого, по всей видимости, можно было считать степень моей тревоги открытым текстом.

— Нет, Миш. А должен был? — покачала она головой.

— Пуховик сбежал из клиники. Дверь была открыта, и он вышел на улицу. Ищем по всему району.

Олеся положила тряпку на стол.

— Подожди. Сюда точно никто пушистый не заходил, но давай проверим.

Она прошла за стойку, заглянула под неё, открыла дверь в подсобку. Я заглянул под каждый столик в зале — четыре стола, восемь ножек, пустота, крошки и чья-то забытая салфетка.

— Чисто, — Олеся вернулась из подсобки. — Миш, я позвоню тебе, если он тут появится. Иди ищи, не теряй время.

— Спасибо.

Я развернулся к выходу, и Олеся окликнула меня у двери:

— Миш. Найдёшь. Он же к тебе привязан, далеко не уйдёт.

Я кивнул и вышел.

Пекарня Валентины Степановны была в двух минутах ходьбы, и я эти две минуты пробежал за сорок секунд. Колокольчик на двери пекарни, в отличие от клинического, звенел мягко и приветливо. Пахло корицей, дрожжевым тестом и сливочным маслом, и молодой желудок привычно дёрнулся, но мне сейчас было плевать на желудок.

За прилавком стояла сама Валентина Степановна в белом фартуке и кружевной косынке. На правом плече у неё устроилась Булочка — перламутровый клубок с огромными ушами и чёрными глазами-бусинами. За столиком у окна сидел Панкратыч с чашкой чая и ватрушкой. Булочка спокойно сидела на плече Валентины, уши сложены, хвост обвил хозяйкино предплечье. Мирная картина, завоёванная двумя неделями упорной десенсибилизации.

— Валентина Степановна! — я подлетел к прилавку. — Белый барсёнок не заходил? Пушистый, с голубыми глазами, размером с блюдца?

Валентина охнула и прижала ладонь к груди. Булочка на её плече вздыбила шерсть и навострила уши — мой влёт нарушил идиллию, и фенек тут же перешла в режим охраны территории.

— Батюшки, Мишенька, нет! Никакого барсёнка я не видела. А что случилось?

Панкратыч за столиком перестал жевать. Ватрушка в его руке зависла на полпути ко рту.

— Покровский, — голос Панкратыча прогремел от окна до прилавка. — Ты потерял своего зверя?

— Сбежал через открытую дверь, пока рабочие кабель тянули. Ищем по району, — объяснил я.

Панкратыч поставил ватрушку на блюдце. Отодвинул. Вытер пальцы о салфетку.

— Снежный барс. На улице. В дождь, — он произнёс это с той особенной интонацией, с которой старшины подводят итог бардака на складе.

— Именно. Валентина Степановна, если увидите что-нибудь белое и пушистое вокруг пекарни — позвоните мне, пожалуйста, — попросил я.

— Конечно, Мишенька, конечно! — Валентина заглянула под прилавок на всякий случай и приоткрыла дверь в пекарский цех, откуда дохнуло жаром духовок. — Тут пусто, родненький.

Булочка на её плече угрожающе стрекотнула в мою сторону — для порядка, чтобы я не задерживался. Я развернулся к выходу.

— Покровский! — Панкратыч уже стоял и доставал телефон из кармана. — Я обзвоню соседей по этажу. У Григорьича окна на задний двор, у Маринки — на детскую площадку. Если барсёнок в радиусе двух домов, кто-нибудь увидит.

Я посмотрел на Панкратыча, и посреди всей этой паники и бега у меня потеплело внутри.

— Спасибо, Семён Панкратович.

— Иди уже, — отмахнулся Панкратыч и приложил телефон к уху. — Григорьич! Подъём! Тут ЧП…

Я выбежал из пекарни и пошёл дальше по улице, заглядывая в каждый двор и под каждую припаркованную машину. Дождь усилился, и капли стучали по капюшону с монотонной настойчивостью.

Телефон зазвонил. Ксюша.

Я схватил трубку.

— Михаил Алексеевич! — голос у неё дрожал от возбуждения. — Я нашла кого-то белого! В подвале, за теплотрассой! Сидит в углу, пушистый, я свечу фонариком!

Сердце в моей груди подскочило к горлу и обратно.

— Пуховик⁈

Пауза. Шуршание. Звук шагов по бетону и лёгкий вздох.

— Нет, — голос Ксюши упал на октаву. — Это пакет из-под муки. Извините.

Я прислонился к стене дома и секунду смотрел на мокрый тротуар у своих ног. Потом выдохнул.

— Ксюш. Ищи дальше. Он где-то рядом, барсы не уходят далеко от знакомых запахов, — обозначил я.

— Поняла, ищу!

Она отключилась. Через две минуты позвонил Саня.

— Док, — Санин голос звучал, как у человека, пробежавшего кросс. — Я тут у бабушек на скамейке спросил, не видели ли они белого барса. Знаешь, что они мне ответили?

— Догадываюсь.

— Сказали, что я наркоман, и пообещали вызвать полицию. Одна даже зонтиком замахнулась. Пухлежуй от неё за урну спрятался.

— Сань. Не спрашивай у бабушек про барсов. Спрашивай про белого кота. Пушистого и необычного. Кота видел каждый, барса никто в жизни не видел.

— А, ну так бы сразу и сказал! — Саня шмыгнул носом в трубку. — Ладно, я на Канонерскую иду. Тут во дворе подвал открытый, загляну.

— Давай. Каждые десять минут звони.

Я убрал телефон и двинулся дальше. Прошёл мимо «Продуктов», заглянул внутрь — продавщица за кассой покачала головой, мол, нет, кот не забегал. Прошёл мимо аптеки, мимо парикмахерской с вывеской «Золотые ножницы», мимо бара, который в десять утра ещё был закрыт. Ни в одном дворе, ни под одной машиной, ни за одним мусорным контейнером я не видел ничего белого и пушистого.

Ксюша и Саня уже стояли на крыльце. У обоих куртки нараспашку, щёки красные от бега. У Ксюши очки запотели, она протирала их рукавом. У Сани к правому ботинку прилип жёлтый кленовый лист, и он этого не замечал.

— Ничего, — сказала Ксюша. — Обошла теплотрассу до школы и обратно.

— Я проверил дворы, стройку, гаражи, — добавил Саня. — Глухо, Мих.

Я привалился к перилам крыльца. Мозг работал, перебирая варианты, и каждый уводил дальше от хорошего исхода. Чем дольше барсёнок на улице, тем сильнее стресс, тем дальше он может уйти, тем труднее будет его найти.

Саня хлопнул себя ладонью по лбу.

— Мих!

— Что? — нахмурился я.

— А Пухля⁈

Я посмотрел на него.

— Ну ты же ему капал в прошлый раз какой-то стимулятор, — Саня заговорил быстрее, размахивая руками. — Он тогда вещи Комаровой искал! Пуховик здесь спал, запах свежий, подстилка ещё тёплая. Капнем Пухле, дадим понюхать, и он возьмёт след!

Я остановился на полуслове.

А ведь Шестаков прав.

Когнито-стимулятор, тот же препарат, которым мы разогнали обонятельные центры Пухлежуя для поиска эфирного экстрактора. Пухлежуй под действием стимулятора работал как натасканная ищейка, и свежий запах Пуховика на подстилке был самой чёткой меткой, какую можно пожелать.

— Саня, ты гений, — сказал я и толкнул дверь клиники.

— Ну наконе… то есть, спасибо, Мих, — Саня просиял и побежал за мной.

В стационаре Пухлежуй уже лежал на подстилке (Саня впустил его раньше, чем зашёл сам), привычно сложив передние лапы крест-накрест, и жевал кусок поролона от подушки, происхождение которого я предпочёл не выяснять. Через эмпатию от него шло ровное «вкусно, мягкое».

Я открыл шкафчик с препаратами. Та же ампула в синей маркировке, та же стеклянная пипетка. Набрал три капли.

— Пухля, открой пасть, — сказал я.

Пухлежуй посмотрел на меня, перевёл взгляд на пипетку и снова на меня. В его маленьких круглых глазках промелькнуло подобие задумчивости, он широко зевнул, и я влил три капли ему на язык.

Пухлежуй сглотнул, моргнул и застыл на подстилке, вытянув шею. По шерсти от загривка до хвоста прошла волна, каждый волосок встал отдельно, и через две секунды передо мной сидел совершенно другой зверь. Глазки-пуговки сузились, ноздри раздулись, мохнатое шарообразное тело подобралось и напряглось, и от Пухлежуя через эмпатию пришло знакомое, собранное:

«Запах. Задача. Что искать?»

Я схватил подстилку Пуховика и поднёс к его морде.

— Этот запах. Он на улице. Найди.

Пухлежуй ткнулся носом в фланель, втянул воздух длинным глубоким вдохом, и рванул с места. Мохнатые лапы замелькали по кафелю, он пронёсся через стационар, вылетел в приёмную, обогнул стойку, перескочил через кабель Алишера и исчез за порогом.

Мы побежали следом.

Пухлежуй мчался вперёд, опустив нос к мокрому асфальту, и его мохнатая спина мелькала впереди рыжеватым пятном на сером фоне тротуара. Я бежал за ним, Саня справа, Ксюша слева, и прохожие оборачивались на нашу процессию с тем выражением, с каким петербуржцы смотрят на всё необычное: с вежливым безразличием, под которым прячется острое любопытство.

Пухлежуй свернул у мусорных баков. Притормозил, обнюхал угол бака, фыркнул и побежал дальше, мимо газетного киоска, через двор, к перекрёстку.

На перекрёстке горел красный. Пухлежуй остановился у бордюра. Я подбежал, готовый его перехватить, но Пухлежуй стоял спокойно, поводя носом из стороны в сторону, и ждал.

Зелёный зажёгся, и Пухлежуй аккуратно перебежал дорогу по пешеходному переходу, по зебре, не отклоняясь от белых полос. Женщина с коляской, шедшая рядом, посмотрела на бегущего мохнатого шара и на троих взрослых людей за ним и ускорила шаг.

— Он знает правила! — выдохнул Саня на бегу. — Мих, он когда умный, он даже правила знает!

— Экономь дыхание, Шестаков, — ответил я, чувствуя, как молодое сердце стучит быстрее от бега.

Пухлежуй свернул на знакомую улицу. Мимо аптеки, мимо подъезда с синей дверью, мимо парикмахерской. Я узнал маршрут, и по спине прокатился холодок узнавания.

Он вёл нас к кафе «У Марины».

— Вы же там были! — сказала Ксюша, которая тоже узнала поворот.

— Был, — подтвердил я. — Значит, плохо искал.

Пухлежуй влетел на крыльцо кафе, ткнулся носом в дверь, и та поддалась, потому что защёлка была закрыта не до конца. Дверь распахнулась с такой силой, будто в кафе ворвался ураган, а не мохнатый шар весом в четыре килограмма.

Мы ввалились следом. Я первый, Саня за мной, Ксюша замыкающая. В зале за время моего отсутствия ничего не изменилось: три свободных столика, мужчина с ноутбуком, запах кофе. Олеся стояла за барной стойкой, протирая стакан, и при виде нашей делегации стакан остановился у неё в руке на полпути к полке.

— Ребят, вы чего? — она перевела взгляд с Пухлежуя на меня, с меня на Саню, с Сани на Ксюшу. — Вы же полчаса назад заходили. Тут никого не было, я бы заметила…

Пухлежуй её не слушал. Он стоял посреди зала, ноздри ходили ходуном, мохнатое тело подрагивало, и я через эмпатию уловил от него острое, звенящее: «Здесь. Близко. Тепло. За дверью.»

Голова Пухлежуя медленно повернулась в сторону закрытой двери, которая вела на кухню кафе.

Я шагнул вперёд, обогнул стойку и посмотрел на эту дверь. Обычная деревянная дверь с латунной ручкой, из-за которой тянуло теплом кухни и слабым запахом жареного лука.

— Он здесь, — сказал я и повернулся к Олесе. — Пухлежуй взял след. Быстрее сюда!