Глава 23

Олеся выскочила из-за стойки, стакан из её рук выпал, грохнулся и покатился к краю барной стойки.

— Миш, там кухня, Марина работает, вы не можете просто… — начала она.

Но Пухлежуй решил вопрос за нас. Мохнатый шар влетел в распашную дверь кухни с такой энергией, что обе створки ударились о стены и загудели на пружинах. Из-за двери хлынула волна жара, горячий, влажный воздух, пропитанный чесноком, жареным луком и куриным бульоном. Я нырнул следом, за мной Саня, за Саней Ксюша.

Кухня кафе оказалась тесной, длинной комнатой с низким потолком, набитой оборудованием от стены до стены. Справа тянулась батарея плит, над которыми висел ряд подвешенных на крюках чугунных, тяжелых сковородок. Слева стояли разделочные столы из нержавеющей стали, заваленные разделочными досками, кастрюлями и ёмкостями с нарезанными овощами. В дальнем углу шипела фритюрница, от которой поднимался пар. Кафельная плитка, залитая мыльной водой и каплями масла была скользкой.

Посреди всего этого великолепия стояла Марина.

Я видел её впервые: дородная женщина лет пятидесяти в белом кителе с закатанными рукавами и в поварском колпаке, из-под которого выбивались тёмные пряди с сединой. Левой рукой она держала половник, а правой упиралась в бедро. Лицо у Марины было красное от пара, глаза маленькие, цепкие, выражающие степень возмущения.

— Это что за зоопарк⁈ — рявкнула она басом, от которого дрогнул половник. — А ну пошли вон с моей кухни! СЭС на вас нет!

Пухлежуй её не услышал. Он уже метался между ножками разделочных столов, ноздри ходили ходуном, мохнатые лапы скользили по мокрому кафелю. Проскочил мимо Марины, обнюхал угол у плиты, развернулся, ткнулся носом в мусорное ведро, фыркнул и рванул к дальней стене.

— Марина, ради бога, извините! — я заглянул под ближайший стол, отодвинув кастрюлю с нарезанной морковью. — Мы ищем барса! Белого, пушистого, с голубыми глазами!

— Какого барса⁈ — Марина отступила на шаг, прижав половник к груди. — Это ресторан! Тут еда готовится! Вы с ума посходили⁈

Саня уже полез в кладовку. Открыл дверь, исчез за ней, и оттуда донеслись звуки перетаскиваемых мешков и приглушённое «Пуховик, ты тут? Пуховик?». Через пять секунд Саня вынырнул обратно, прижимая к себе мешок картошки, который он зачем-то вытащил, и в волосах у него застряла паутина.

— В кладовке нет, — доложил он и поставил мешок обратно мимо двери. Мешок мягко завалился набок и высыпал три картофелины на пол.

Ксюша обходила кухню с другой стороны. Присела у стеллажа с посудой, заглянула под нижнюю полку и сразу полезла в шкаф с чистыми фартуками, сунув туда голову.

Марина смотрела на происходящее с выражением хозяйки, у которой в кухне одновременно прорвало канализацию и загорелась занавеска.

— Я вызову полицию! — она подняла половник на уровень плеча. — Последний раз говорю! Пошли вон!

— Марина, одну минуту, — я выпрямился из-под второго стола, стукнувшись теменем о столешницу. В глазах вспыхнули звёзды, и я проморгался. — Мой зверь, маленький снежный барсёнок, убежал из клиники и наш поисковый пет привёл нас сюда. Пухлежуй взял его след, этот след ведёт на вашу кухню. Ещё тридцать секунд, и мы уйдём.

— Какой ещё поисковый пет⁈ — Марина обвела рукой кухню. — Вот этот мохнатый⁈ Он мне только что ботинок облизал!

Пухлежуй в этот момент стоял у задней стены и тыкался носом в вентиляционную решётку. Ноздри раздувались, мохнатое тело подрагивало. Через эмпатию от него шло сосредоточенное, но растерянное:

«Был здесь. Был. Ушёл. Куда ушёл?»

Я подошёл к Пухлежую и присел рядом. Квадратная вентиляционная решётка, сантиметров двадцать на двадцать, забранная мелкой сеткой. За сеткой тянуло холодным воздухом с улицы. Барсёнок мог протиснуться? Нет, слишком мелкая ячейка. Пуховик бы тут не прошёл.

Я осмотрел стену вокруг решётки. Провёл пальцем по нижнему краю. Сухо, чисто, пыль не тронута. Барсёнок здесь не лазил.

Пухлежуй ткнулся мне носом в ладонь и тихо заскулил. Потом чихнул, два раза подряд, и затряс головой. Кухонный воздух, перенасыщенный специями, чесноком, перцем и дымом от фритюрницы, забил ему обонятельные рецепторы, и я по его поведению понял, что когнито-стимулятор сдаёт позиции. Слишком много резких запахов на квадратный метр. Нос Пухлежуя, разогнанный до предела, получил перегрузку, от которой любой собачий поводырь лёг бы на пол и отказался бы работать.

Пухлежуй лёг на пол и отказался работать.

Уронил морду между передних лап и жалобно посмотрел на меня. Глазки-пуговки, которые десять минут назад горели профессиональным азартом, теперь выражали усталость и просьбу о помощи. Через эмпатию дошло виноватое:

«Не могу. Пахнет. Много пахнет. Всё пахнет.»

— Пухля, — сказал я ему тихо. — Молодец. Ты привёл нас куда надо. Отдыхай.

Пухлежуй чихнул ещё раз и ткнулся лбом мне в колено.

Марина стояла над нами с половником наизготовку и молчала. На её лице гнев боролся с чем-то, что я диагностировал как зачаток сочувствия, потому что женщина, которая всю жизнь кормит людей, физически не может долго злиться на человека, сидящего на полу её кухни рядом с расстроенным зверем.

— Нет здесь вашего барса, — буркнула она наконец. — Я с шести утра на кухне. Мышь не проскочит.

— Я понимаю, — кивнул я и поднялся. — Извините за вторжение. Пойдёмте.

Мы вышли из кухни в обеденный зал. За время нашего отсутствия мужчина с ноутбуком опустил крышку на два сантиметра ниже, чтобы лучше видеть происходящее из-за экрана, второй посетитель, это была пожилая женщина с булочкой, она жевала и смотрела на нас с добродушным интересом, как на вечерний сериал.

Я тяжело оперся о барную стойку. Локти легли на полированное дерево, и я уронил лоб на скрещённые руки.

Тупик. Пухлежуй привёл нас к кафе, потому что унюхал здесь след Пуховика, и след этот оборвался на кухне, где специи и пар забили ему нос. Барсёнок мог пройти мимо кафе по улице, мог заглянуть к двери и уйти дальше, мог забежать в соседний подъезд или нырнуть в подвальное окно за углом. Пухлежуй вывел нас к ближайшей точке следа, а дальше химическая атака кухни Марины уничтожила всё.

Ксюша стояла у входной двери, и у неё покраснел нос. Она сняла очки, протёрла стёкла краем рукава и надела обратно. Руки у неё подрагивали.

Саня привалился к стене и тяжело дышал. Пухлежуй лежал у его ног, обессиленный, с поникшими ушами.

Я поднял голову от стойки. Мозг перебирал варианты, один хуже другого. Вернуться на улицу и прочёсывать район пешком, без поискового пета, без технических средств, в дождь, втроём. Позвонить в городскую службу отлова? Они приедут через четыре часа, и Пуховика к тому времени унесёт за три квартала.

— Миш, — послышался сбоку голос Олеси.

Я повернулся. Олеся вышла из-за стойки и стояла в полуметре от меня. Фартук она уже сняла и держала в руке. Лицо у неё было таким, каким я его раньше не видел. Без обычной полуулыбки, без защитной иронии, без игры. На меня смотрела девушка, у которой в глазах стояло искреннее, неподдельное сочувствие.

— Мне так жаль, — сказала Олеся тихо и тронула меня за рукав. — Может, он всё-таки на улицу выбежал? Я помогу искать после смены. Марина меня отпустит раньше, я попрошу.

Я посмотрел на её руку на моём рукаве. Потом на её глаза.

В груди моей шевельнулось сразу два чувства. Первое, было благодарность, такая острая и внезапная, что она перекрыла тревогу за Пуховика. Второе, привычный внутренний голос, который за последний месяц стал тише, но не замолчал: Покровский, держи себя в руках, ты — не подросток.

Голос этот в последнее время звучал всё менее убедительно. Как будто запись подтиралась от частого воспроизведения.

— Спасибо, Олесь, — сказал я. — Но нам надо искать сейчас. Каждая минута на счету.

Она кивнула и убрала руку. Но не отошла.

— Подождите, — Олеся повернулась к кухне. — Я спрошу у Марины, может, чёрный ход открыт. Оттуда во двор выход, а за двором проходной подъезд на Канонерскую. Если ваш барсёнок забежал во двор, он мог уйти туда.

Я посмотрел на неё. Чёрный ход. Двор. Проходной подъезд. Мне эта мысль не пришла в голову, потому что я не знал планировки здания, а Олеся здесь работала каждый день.

— Олесь. Ты гений.

— Я официантка, — поправила она. — Мне просто надоело через парадный вход мусор таскать.

Она развернулась и ушла на кухню. Я услышал, как за распахнутой дверью загудел возмущённый бас Марины, а Олесин мягко и настойчиво пробивался сквозь этот бас, и через полминуты Марина перестала возмущаться и начала объяснять.

Олеся вернулась через минуту. За ней, утирая руки о фартук, вышла Марина.

— Чёрный ход открыт, — сказала Олеся. — Марина говорит, замок на нём сломан третью неделю, дверь на цепочке. Если ваш барсёнок ткнулся мордой, смог бы и выйти.

Я уже шагнул к кухне, когда Пухлежуй меня опередил.

Он лежал у Саниных ног обессиленным мохнатым ковриком, и за последние две минуты от него по эмпатии шло только вялое «спать, устал, пахнет». Я уже решил, что стимулятор выгорел окончательно.

Пухлежуй вздрогнул. Уши, до этого прижатые к черепу, встали торчком, развернулись к кухонной двери и замерли. Ноздри раздулись. Глазки-пуговки сузились, и выражение морды у Пухлежуя за полсекунды сменилось с сонного на охотничье.

Через эмпатию ударило короткое, резкое:

«Здесь! Сейчас! Близко!»

Пухлежуй сорвался с места.

Мохнатый шар пролетел через зал, набирая скорость, и по траектории его полёта я видел, что он целит точно в распахнутую дверь кухни. Прямо на этой траектории, в двух шагах от двери, стояла Олеся.

Я открыл рот, чтобы крикнуть.

Не успел.

Пухлежуй на полном ходу влетел Олесе под колени. Удар пришёлся по щиколоткам, и ноги у неё разъехались мгновенно. Олеся охнула, взмахнула руками, и я видел, как её тело пошло назад, к полу, спиной вниз, и затылок у неё был ровно на линии края барной стойки.

Я прыгнул. Ладонь подлетела к её затылку, и пальцы обхватили её голову в сантиметре от полированного дерева стойки. Вторая рука перехватила за талию, и мы оба грохнулись на пол. Олеся сверху, я снизу, моя спина приняла удар о кафель, и вдоль позвоночника прокатилась тупая жаркая боль.

— Леся! Ты цела⁈ — сказал я, не обращая внимания на боль.

Она лежала на мне, и лицо её было в десяти сантиметрах от моего. Серые глаза, расширенные от испуга. Тёплое, частое дыхание на моей щеке. Волосы из хвоста рассыпались и упали мне на лоб.

— Я… да… вроде цела, — выдохнула Олеся. — Что произошло?

— Пухлежуй тебя снёс. Лежи, не дёргайся. Голова не кружится?

— Нет.

— Пальцами на ногах шевели.

Олеся пошевелила. Я почувствовал движение её кед по моей голени.

— Шевелятся, — сказала она.

— Тогда вставай. Медленно.

Я поднялся первее и помог ей. Она ухватилась за мою руку и встала, покачнувшись. Я придержал её за локоть, пока она не нашла равновесие. Ладонь моя ещё лежала у неё на пояснице, я ее убрал, когда понял, что она стоит твёрдо.

Саня в это время уже нёсся за Пухлежуем.

— Пухля, стой! — его вопль долетел из кухни, а за ним, грохот распахнувшейся второй двери, той самой, за которой был служебный коридор и чёрный ход. Потом звук шагов по бетону, удар о что-то металлическое и Санин мат, приглушённый расстоянием.

Ксюша рванулась следом. Я оставил Олесю у стойки, проверил, что она стоит сама, и побежал за ними.

Через кухню, мимо Марины, которая на этот раз молча прижалась к стеллажу, через коридор с вёдрами и стопками пустых ящиков из-под овощей, к распахнутой двери чёрного хода.

За дверью был двор. Мокрый, заставленный мусорными баками, с бельевыми верёвками над головой и кирпичной стеной напротив. Щеколда на двери висела криво, подтверждая Маринину историю о сломанном замке.

Из глубины двора раздался грохот. Тяжёлый, лязгающий, как будто кто-то опрокинул стеллаж с кастрюлями. Следом, высокий пронзительный визг, от которого у меня заныли зубы. Это был звук, который я слышал один раз в жизни, в операционной, когда Олеся принесла мне в куртке мокрого, перепуганного зверька с помойки.

Эфирный суслик.

— Михаил Алексеевич! — Ксюшин крик долетел из-за угла. — Тут!.. Тут два зверя!.. Они дерутся!

Я обогнул угол и вылетел обратно в кафе через боковую дверь, которая, как выяснилось, вела из двора прямо в обеденный зал через тамбур у туалетов.

В зале творилось такое, от чего у меня остановился пульс.

Посреди обеденного зала кафе «У Марины», между четырьмя столиками, на ламинате, который ещё пять минут назад был чистым и сухим, стояли друг напротив друга два зверя.

Первый, эфирный суслик. Я его узнал мгновенно. Шерсть, стоящая дыбом по всему телу, маленькие чёрные глаза, горящие бешеной злобой, и мощные задние лапы, от которых по ламинату расходились мелкие трещины статического разряда.

Зверь был крупнее, чем я его помнил с операции, раздобрел на марининых хлебах, и энергия от его Ядра шла плотная, зрелая, с той устойчивой пульсацией, которая говорит о четвёртом или пятом уровне. Суслик потрескивал. По кончикам его шерстинок пробегали голубоватые искры, и воздух вокруг него пах озоном.

Второй был Пуховик.

Мой барсёнок стоял в трёх метрах от суслика, вздыбив белую шерсть от ушей до хвоста. Голубые глаза горели, зрачки вертикальные, уши прижаты к черепу. Из пасти Пуховика шёл морозный пар, и капли конденсата оседали на ближайшей столешнице мелким инеем.

Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде читалась ненависть двух территориальных хищников, которые столкнулись на чужой территории и отступать не собирались.

Мужчина с ноутбуком сидел, прикрыв крышку ноутбука, и не шевелился. Глаза у него были такие круглые, что я разглядел белки на расстоянии пяти метров. Пожилая женщина с булочкой забралась с ногами на стул и прижалась спиной к стене.

Саня встал у кухонной двери, тяжело дыша. Пухлежуй за его ногами тихо скулил и прятал морду. Ксюша замерла у тамбура с прижатыми к губам ладонями.

Суслик ударил.

Он привстал на задних лапах, передние выбросил вперёд, и между его растопыренными пальцами сгустился шар плотного воздуха, прошитого голубыми искрами. Шар пульсировал, внутри него что-то потрескивало, и я успел подумать «четвёртый уровень, значит, направленный разряд», и суслик с коротким писком выпустил заряд в сторону Пуховика.

Волна ударила по залу. Стул, стоявший между ними, опрокинулся и поехал по ламинату, закрутившись вокруг ножки. Со стола слетели солонка и салфетница. Мужчина с ноутбуком пригнулся.

Пуховик увернулся. Барсёнок метнулся влево, прижался к полу, и заряд прошёл над его спиной, опалив кончики белой шерсти. Запахло палёным.

Пуховик ответил. Он сгруппировался, раскрыл пасть, и оттуда вылетел ледяной, плотный сгусток морозного воздуха с белыми кристаллами по краям. Сгусток пролетел два метра, ударил в столешницу рядом с сусликом и расплескался по дереву коркой инея. Столешница побелела и затрещала, лак пошёл мелкими трещинами от перепада температур.

Суслик даже не дрогнул. Заряд прошёл мимо, и рыжий зверёк оскалил резцы с выражением, которое у грызунов обычно предшествует серьёзному кровопролитию.

Марина выскочила из кухни с чугунной сковородой в правой руке и застыла в дверном проёме. Левой рукой она перекрестилась сковородой, прижав её к плечу, и губы у неё задвигались беззвучно.

Саня, стоявший у стены, выдохнул восхищённо:

— Ого! Как на Арене! Давай, Пуховик, мочи грызуна!

— Шестаков, заткнись! — рявкнул я и шагнул вперёд.

Мозг работал. Разнимать двух магических зверей голыми руками, это верный способ лишиться этих рук. Эфирный разряд суслика на четвёртом уровне прожигает кожу до мышц, а морозный выброс барса обмораживает ткани за полторы секунды контакта. Лезть между ними я физически не мог.

Но Пуховик был на третьем уровне Ядра. Суслик, на четвёртом, может, на пятом. Мой барсёнок ещё рос, ещё набирал массу, ещё не освоил половину инстинктивных приёмов своего вида. Суслик жил на свободе, питался нормально, развивался без стресса, это тот самый путь обывателя, по которому зверь дорастает до четвёртого уровня и встаёт на плато. Но для Пуховика этот четвёртый уровень был стеной.

Суслик ударил снова. На этот раз он сократил дистанцию на метр, подскочив вперёд рваным зигзагом, и выбросил заряд с короткой дистанции. Волна эфирной энергии, плотная, с голубым свечением по фронту, влетела Пуховику в грудь.

Барсёнка подбросило.

Его маленькое тело пролетело полтора метра, ударилось о ножку стола, и Пуховик рухнул на ламинат боком. Со столика свалилась чашка и разбилась. Кофе растёкся лужей, в которую Пуховик упал мордой.

Барсёнок заскулил. Звук был тонкий, жалобный, от которого у меня перехватило дыхание. Пуховик попытался подняться на передние лапы, и лапы у него подогнулись. Попробовал ещё раз, и снова осел, тяжело дыша.

Через эмпатию от него дошло рваное, дрожащее:

«Больно… страшно… встать не могу…»

Я почувствовал, как у его Ядра сбоила пульсация. Ровный ритм, который я привык слышать через Сопряжение, сейчас шёл с перебоями, и каждый перебой отдавался у меня в солнечном сплетении тупым, холодным толчком. Защитный контур Ядра был пробит. Суслик попал точно в энергетический центр, и у Пуховика на восстановление оболочки уйдут часы, а сейчас он лежал открытый, беззащитный, с Ядром, мерцающим сквозь белую шерсть неровным голубоватым светом.

Суслик медленно поднялся на задние лапы.

Передние развёл в стороны, и между его растопыренными пальцами начал расти шар. Этот шар был крупнее предыдущих, размером с кулак взрослого мужчины, искрящийся, с тугими голубыми жилами, которые пульсировали внутри. Суслик вкладывал в этот удар всё, что у него было. Добивающий заряд, рассчитанный на то, чтобы расколоть и без того пробитое Ядро Пуховика и закончить бой.

Воздух вокруг суслика загустел. Волосы у меня на руках встали дыбом от статики. Марина в дверях ахнула и попятилась. Ксюша прижала ладони к лицу.

Пуховик лежал на полу и смотрел на суслика. Голубые глаза моего барсёнка были открыты, зрачки стянулись в тонкие вертикальные щели, и через Сопряжение я почувствовал от него короткое, тихое, очень ясное:

«Хозяин…»

Суслик выпустил заряд.

Шар вылетел из его лап с треском рвущегося воздуха, и голубое свечение прочертило в полумраке кафе яркую дугу, которая летела прямо в морду моему зверю.

Я прыгнул. Мне не нужно было думать. За все эти годы я ни разу не позволил зверю умереть на моих глазах, если мог этому помешать.

Я оттолкнулся от пола обеими ногами, пролетел два метра и упал на колени рядом с Пуховиком, закрывая его собой. Спина развернулась к суслику. Руки обхватили барсёнка, прижав его к груди. Белая мокрая шерсть под моими ладонями, бешеный стук маленького сердца сквозь рёбра, горячее дыхание в шею.

Голубой свет ударил мне по спине.