Глава 4

Пухлежуй посмотрел на платок, потом на меня. Круглые, абсолютно счастливые глаза лучились той безмятежной пустотой, с какой обычно смотрят на мир существа, лишённые памяти и мыслительного процесса.

Широкий розовый язык вывалился из пасти, прицелился и мазнул мне по запястью.

Прошло двадцать минут. Стимулятор выветрился, когнитивное окно захлопнулось, и передо мной снова сидела мохнатая сосиска с нюхом акулы и мозгами хлебного мякиша.

Я хлопнул себя по лбу.

— А, блин. Точно.

Вернулся к шкафчику с препаратами. Та же ампула, та же пипетка. Три капли на язык.

Пухлежуй сглотнул и моргнул. Зрачки стянулись, шерсть по хребту встала дыбом, и за пару секунд выражение морды Пухли прошло весь путь от блаженного идиота до сосредоточенного профессионала. Ноздри раздулись, втянув воздух. Голова повернулась к платку в моей руке.

Через эмпатию пришло знакомое, собранное:

«Запах. Знаю. Что искать?»

— Этот запах, — сказал я, поднося платок, — Он где-то в клинике. Найди его.

Пухлежуй рванул с места. Четыре коротких мохнатых лапы замелькали по кафелю, нос опустился к полу. Из приёмной в коридор, оттуда в стационар, напрямую, не сворачивая к миске или кроссовку.

Мы бросились следом. Саня чуть не сшиб Ксюшу в дверях, та охнула, схватилась за стеллаж и побежала третьей.

В стационаре Пухлежуй затормозил. Нос задёргался, короткие лапы перебирали по полу мелкими шажками. Мимо вольера Искорки, террариума Шипучки, к дальней стене, где стояли три пустых клетки, оставшихся от выписанных пациентов.

Средняя клетка. Та, в которой неделю назад лежал мурлок с неврозом, выписанный ещё до проверки. Пухлежуй ткнулся носом в решётку, заскулил и заскрёб лапой по металлу.

Я присел рядом. Открыл дверцу. Внутри пустой поддон, чистая подстилка.

— Он унюхал запах ещё в первый раз, — произнёс я, осматривая клетку, — Когда мы по клинике ходили. Засёк след, но связать задачу и цель мозгов не хватило. Он дошел до этого места, учуял совпадение и отвлёкся на корм.

Саня стоял за спиной и смотрел на своего питомца с выражением, в котором гордость мешалась с тоской.

— Да уж, он такой, — вздохнул Саня. — Эх, вот бы Пухля всегда таким умным был…

Ксюша, с блокнотом наготове, невозмутимо поправила сползшие на кончик носа очки и произнесла:

— Не надо. Тогда он будет слишком выигрышно смотреться на твоём фоне. А пока выигрышно смотришься ты.

Я рассмеялся. Откровенно, с облегчением, которое копилось последний час.

Саня нахмурился. Лоб собрался в складки, рот приоткрылся. Видно было, как мозговые шестерёнки со скрежетом пытаются обработать подкол и буксуют.

— Это ты сейчас… чего? — выдавил он наконец. — Это комплимент или наоборот?

Ксюша промолчала. Улыбнулась.

Я вытер глаза и полез в клетку.

Пальцы скользнули по краям и углам поддона. За поилкой, в узкой щели между стенкой клетки и задней планкой, пальцы нащупали что-то маленькое и твёрдое.

Я замер. Выудил предмет медленно, не дыша. Металлическая пластинка размером с монету в два рубля. Плоская, матово-серая, с тонкой гравировкой на поверхности. По ободку пульсирующее, еле заметное голубоватое свечение.

Я прижал палец к губам. Тихо.

Саня и Ксюша замерли. Глаза у Сани стали круглыми. Ксюша побледнела и прижала блокнот к груди.

Жестом я показал: за мной. Мы вышли из стационара на цыпочках, не произнося ни слова. Я положил предмет на стол, под лампу.

Из ящика стойки я достал старую, дешевую, аптечную лупу с четырёхкратным увеличением. Навёл на пластинку и начал разглядывать.

И чем дольше я смотрел, тем холоднее становилось в груди.

Концентрические круги были не гравировкой. Под лупой они превращались в тончайшие каналы, выжженные в металле лазером или алхимической иглой. Каналы уходили к центру, где располагалась крохотная камера, закупоренная эфирной мембраной. Голубоватое свечение по ободку, это не декоративная подсветка. Это тянулась энергия из окружающего пространства.

Я опустил лупу. Выпрямился. Выдохнул.

— Говорить можно, — сказал я, — Микрофона нет.

Саня и Ксюша переглянулись.

— Мих, что это? — спросил Саня.

Я потёр переносицу. Подобрал слова.

— Это не жучок. Это «Эфирный экстрактор». Выкачиватель.

Тишина. Оба смотрели на меня.

— Штука нелегальная. Работает просто: ставишь рядом с петом, и она начинает высасывать энергию из его Ядра. Тихо, по капле, без видимых симптомов. Зверь слабеет, теряет аппетит, становится вялым. Через неделю впадает в кому. Через две может умереть. Диагноз стандартный, «неизвестная болезнь», «спонтанная деградация Ядра», «хроническое истощение неясной этиологии». Ни один штатный фамтех не свяжет симптомы с внешним источником, потому что экстрактор не оставляет следов в крови. Он работает на резонансной частоте Ядра, имитируя естественную утечку.

Я ткнул пальцем в крохотную камеру в центре пластинки.

— А здесь, — продолжил я, — скапливается выкачанная энергия. Чистый, концентрированный эфир. Товар. Его можно продать на чёрном рынке за бешеные деньги, можно перекачать бойцовому зверю перед турниром вместо стимуляторов или использовать в алхимии.

Ксюша первая обрела дар речи:

— Но зачем инспектор подкинул это в нашу клинику? Да ещё в пустую клетку?

Хороший вопрос. Я думал над ним последние три минуты и пришёл к двум вариантам, оба паршивых.

— Первый вариант: он сунул куда успел, чтобы не спалиться. Клетка была ближайшей к нему, когда Комарова отвлекала нас в приёмной. Он рассчитывал, что рано или поздно мы посадим туда нового пациента, экстрактор начнёт работать, зверь зачахнет, и у Комаровой появится железный повод закрыть клинику: «Животные гибнут у врача с начальной лицензией». Мы даже не поймём, что случилось.

Саня выругался сквозь зубы.

— Второй вариант хуже, — продолжил я, — Экстрактор мог быть не для саботажа, а для сбора. Кто-то хотел получить чистый эфир из наших зверей. Искорка третий уровень, Шипучка развивается, у Феликса вообще неопознанный вид с неизмеренным потенциалом. Если бы экстрактор проработал пару недель незамеченным…

Я не стал договаривать. По лицам ребят было видно, что они поняли.

— Штуку надо изолировать, — сказал я. — Прямо сейчас. Пока она не начала тянуть Ядра Искорки и остальных. У меня в клинике нет экранирующей тары. Нужен свинцово-эфирный футляр, а это специализированная вещь. Можно купить на Барахолке. Завтра утром сгоняю.

Я достал из шкафчика стеклянную банку с толстыми стенками, в которой раньше хранился анестетик, переложил экстрактор внутрь и плотно закрутил крышку. Временная мера, но хоть что-то: толстое стекло частично гасило эфирный резонанс.

— Завтра я задержусь на где-то на час, — добавил я. — Открывайтесь без меня. Ксюша, ты на приёме. Саня, ты на подхвате. Справитесь?

— Справимся, — ответили они хором, и в голосе у обоих прозвучала спокойная уверенность, от которой внутри потеплело.

Банку с экстрактором я убрал в сейф, который приобрёл на прошлой неделе, и выдохнул.

* * *

Квартира встретила темнотой и тишиной. Ни Кирилла, ни Олеси, только тикали часы и капала вода из крана.

Я скинул кроссовки, прошёл на кухню и щёлкнул выключателем. Есть хотелось зверски. Борщ Олеси переварился давно, а после поисковой операции с Пухлежуем и нервотрёпки с экстрактором организм требовал топлива, причём много и сразу.

Холодильник предложил фарш и две луковицы. В шкафу нашлись пачка макарон и остатки подсолнечного масла. Негусто, но достаточно.

Макароны по-флотски. Классика из прошлой жизни. Мама варила их каждую пятницу, и отец, вечно зависавший в VR-шлеме, специально из рейда выходил к ужину, потому что пропустить мамины макароны, было бы преступлением серьёзнее любого рейдового вайпа.

Я нарезал лук. Разогрел сковороду, бросил фарш, и через минуту по кухне поплыл запах, от которого желудок скрутило в узел нетерпения.

Лук пошёл следом: зашипел и пустил сладковатый дух. Перец, соль, щепотка сушёного чеснока из банки Олеси. Много не взял, чтобы не спровоцировать ещё одну «яичную» войну.

Через двадцать минут тарелка с готовым блюдом стояла передо мной: горка рожков с рассыпчатым мясным фаршем, пропитанная луковым соком и маслом. Я разложил ещё две порции по тарелкам, накрыл их крышками от кастрюль и поставил на край плиты.

Ел жадно, обжигаясь, запивая водой из чашки. Простая, сытная еда, от которой тело гудело благодарностью.

После я вымыл тарелку. Посмотрел на часы: половина одиннадцатого. Никого.

Еще минуту я простоял на кухне прислушиваясь к тишине. Потом выключил свет и ушёл к себе.

Матрас скрипнул. Подушка приняла голову. Одеяло натянулось до подбородка.

Усталость навалилась мгновенно, будто кто-то повернул рубильник. Мышцы расслабились, веки потяжелели, мысли потеряли чёткость и начали расплываться, утекая в тёплую глубину сна.

И сквозь эту пелену услышал, как щёлкнула входная дверь.

Шаги в прихожей. Два голоса: низкий и высокий. Шуршание курток. Стук обуви о пол.

И через полминуты с кухни донеслось:

— Кирилл! — голос Олеси прорезал тишину. — Сядь, я сказала! Никуда не уйдёшь!

Тихое, виноватое и неразборчивое бубнение брата стало ей ответом.

— Ты сейчас про макароны⁈ Я тебе про другое! Ты зачем Мише голову морочил⁈ «Поговорю по-мужски»! Ты⁈ По-мужски⁈ Ты из-за которого парень месяц думал, что мы встречаемся⁈

Бубнение стало жалобнее. Что-то про «я ж хотел как лучше» и «ну Лис, ну подожди».

— Хотел как лучше⁈ — Олеся набрала обороты. — Знаешь, Кирюха, у меня терпение лопнуло! Я ему нравлюсь, ясно тебе⁈ А он из-за тебя шарахался от меня, как от чумной! Месяц, Кирилл! Целый месяц!

Приглушённое «ну прости», звон тарелки, Олесино «ешь свои макароны молча!», и дальше длинная, бурная, эмоциональная лекция, в которой мелькали слова «гиперопека», «личная жизнь», и «ещё раз так сделаешь, перееду к Наташке».

Я лежал в темноте и смотрел в потолок.

«Я ему нравлюсь, ясно тебе?»

Она знала. Или догадывалась. И теперь произнесла это громко, так, что я услышал.

На губах шевельнулась тёплая и совсем дурацкая улыбка.

Я повернулся на другой бок и натянул одеяло на ухо. Скандал на кухне продолжался, Олеся перешла от обвинений к конкретным санкциям (макароны без соуса, стирка неделю сам), а Кирилл изредка вставлял жалобное «ну Лис…».

За стеной, в маленькой кухне, семейная разборка. Сестра воспитывает брата, а он бубнит в тарелку. Засыпал я под эти звуки, и сон был глубокий, без сновидений.

* * *

Утро пришло рано. Будильник сработал в шесть тридцать. Я полежал полминуты и встал. Квартира пустовала: Кирилл ушёл на смену, Олеся тоже. На столе стояла вымытая тарелка из-под макарон и стакан. Рядом лежала бумажная салфетка прижатая солонкой. На ней округлым почерком: «Спасибо за ужин. О.»

Я постоял, глядя на записку и убрал её в карман.

На завтрак были остатки макарон из кастрюли, разогретые на сковороде. Чай из пакетика. Куртка. Дверь.

Барахолка аномальной медтехники, она же «Помойка», начинала работу с семи утра.

Поэтому через полчаса я стоял у знакомого жестяного забора, за которым раскинулись ряды палаток, и раскладных столов, заваленных всем, что имело отношение к магической ветеринарии: от поддельных мембран до конфискованных армейских сканеров.

Знакомая территория. В первый свой визит я пришёл сюда зелёным нищим злюкой. Шантажировал барыгу с трупными фиксаторами, торговался за вольеры. С тех пор меня тут запомнили. Молодой фамтех с цепким взглядом и повадками человека, знающего товар лучше продавца.

Футляр-изолятор я нашёл в третьем ряду, у пожилого мужика с военной выправкой и стендом, заставленным экранирующей тарой всех калибров. Свинцово-эфирный контейнер размером с портсигар, с герметичной крышкой на магнитном замке и внутренней обивкой из экранирующего сплава. Штука серьёзная, она полностью гасила любые эфирные эманации, хоть экстрактор клади, хоть нестабильный фрагмент Ядра.

— Двенадцать тысяч, — сказал продавец.

— Семь, — ответил я. — Царапина на крышке и маркировка стёрта. Без маркировки он по закону контрабанда.

Мужик посмотрел на меня с профессиональным уважением.

— Девять.

— Восемь, и я не спрашиваю, откуда он у вас.

Мужик хмыкнул и протянул руку.

Восемь тысяч, это серьёзный удар по бюджету. Но здоровье зверей стоит дороже. Поэтому я купил, и затем отправился на работу.

В Пет-пункт я вошёл без четверти десять. Ксюша стояла за стойкой, заполняя журнал кварцевания. Саня подметал приёмную в розовом фартуке с рюшами и выражением лица мученика.

— Доброе утро, — сказал я, проходя мимо.

— Доброе! — хором ответили они.

— Были клиенты?

— Один, — Ксюша заглянула в журнал. — Бабушка Вера с кашляющим мурлоком. Я осмотрела, прописала микстуру. Вы проверите потом?

— Проверю. Молодец.

Я прошёл в кабинет. Сейф. Ключ. Дверца открылась. Банка с экстрактором стояла на месте: голубоватое свечение пульсировало за толстым стеклом.

Открыл контейнер-изолятор. Достал хирургический пинцет с тонким захватом из нагрудного кармана. Подцепил экстрактор через горлышко банки и переложил в контейнер. Крышка с мягким магнитным щелчком защёлкнулась.

Тяжелый, холодный контейнер теперь лежал на ладони. Экранирование работало.

Я положил контейнер обратно в сейф. Закрыл и провернул ключ.

Длинно и медленно выдохнул, до самого дна лёгких.

Угроза нейтрализована. Звери в безопасности. Теперь можно разбираться, кто за этим стоит, и почему молчаливый мужик подкидывает в частные клиники приборы, за хранение которых полагается реальный срок.

Я выпрямился. Одёрнул халат и повернулся к двери.

И в этот момент над входом истерично задёргался колокольчик.

Забился, зашёлся мелкой частой трелью, от которой стёкла в стеллаже отозвались тонким гулом. Так колокольчик звенел только когда дверь распахивали рывком всей рукой.

Я вышел в приёмную.

На пороге стоял Вениамин Аристархович Золотарёв.

Дорогое тёмное пальто до колен. Белый шарф. Перчатки из тонкой кожи. Седые виски и холодные, светлые глаза. За его спиной, заслоняя дверной проём, стоял Клим. Широкоплечий, коротко стриженный, с лицом, будто вырезанным из гранита. А за Климом, на крыльце, маячили ещё двое в одинаковых чёрных куртках: руки в карманах, взгляды пустые и профессиональные.

Ксюша за стойкой побледнела. Саня перестал подметать и медленно выпрямился, сжав черенок веника обеими руками.

Золотарёв обвёл приёмную взглядом: стены, стеллаж, стойку. Взгляд задержался на мне. Тонкие губы дрогнули.

— Покровский, — произнёс он. — Давно не виделись.