Глава 5

Последний раз мы виделись, когда Золотарёв забирал «труп» Искорки. С тех пор прошёл месяц.

Деньги я заработал. Искорка была жива, здорова и мирно дремала в стационаре в двадцати метрах от него.

Золотарёв этого не знал. Или знал. С такими людьми никогда нельзя быть уверенным.

— Вениамин Аристархович, — ответил я ровным тоном и шагнул к стойке, создавая между собой и гостем дистанцию. — Чем обязан?

Золотарёв медленно, по одному пальцу снял перчатки. Сложил их и убрал в карман пальто.

— Долг, Покровский, — произнёс он. — Пятьдесят тысяч за саламандру. Помнишь?

— Помню, — кивнул я.

— Хорошо. Отдавай.

Ни «пожалуйста», ни пауз и предисловий. Принёс, отдал, свободен.

Я подошёл к сейфу. Провернул ключ и открыл дверцу. Контейнер с экстрактором лежал на верхней полке, но Золотарёву оттуда не было видно. На нижней полке хранилась выручка: банкноты, рассортированные по номиналу, перетянутые резинкой.

Достал пачку. Отсчитал десять купюр по пять тысяч. Положил на стол ровной стопкой.

Золотарёв подошёл и взял деньги. Не пересчитывая, это было бы ниже его достоинства, хотя Клим за его спиной наверняка пересчитает потом. Убрал во внутренний карман пальто. Тонкие губы дрогнули, изобразив нечто, отдалённо напоминавшее улыбку.

— Долг закрыт, — констатировал он. — Но за тобой ещё услуга, Покровский.

Я промолчал. Ждал.

— Вылечишь мне бойца, — Золотарёв повернулся к двери и кивнул Климу.

Клим вышел на крыльцо и вернулся через полминуты. На коротком стальном поводке он вёл зверя, и при его виде профессиональная часть моего мозга мгновенно включилась на полную мощность, отодвинув все мысли об интригах и экстракторах.

Бронированный Баргест.

Собакоподобный хищник ростом по пояс взрослому мужчине. С массивной головой, короткой мордой и широченной грудной клеткой. По загривку, вдоль хребта и по бокам шли костяные пластины, тускло-серые, с сеткой мелких трещин. Шерсть между пластинами была жёсткая, тусклая, будто выгоревшая на солнце. Глаза полуприкрыты, движения замедленные, хвост висит плетью.

Зверь был нездоров. Это считывалось за секунду.

Клим протянул поводок. Я взял его и присел рядом с баргестом. Тот даже не повернул голову. Через эмпатию долетело слабое, вялое:

«Устал… Болит… Спать…»

Навёл браслет. Экран мигнул, побежали строки.

[Вид: Баргест Бронированный]

[Класс: Пет]

[Ядро: Уровень 5]

[Сила: 28 — Ловкость: 9 — Живучесть: 34 — Энергия: 11]

[Состояние: Хроническое истощение, аномальная вялость]

Серьёзный боевой зверь, танкового типа. Живучесть зашкаливает, ловкость провалена, энергия на дне. Классический профиль для подпольных боёв.

— Диагноз с порога не ставлю, — сказал я, выпрямляясь, — Нужно оставлять в стационаре на сутки. Полное эфирное сканирование, анализ каналов, биохимия.

Золотарёв посмотрел на меня. Я ожидал спора, давления, что скажет, мол, «сделай сейчас», «у меня бой через три дня», «не твоё дело, как я зверей использую». Стандартный набор золотарёвского репертуара.

Вместо этого он просто кивнул.

— Сутки, так сутки, — сказал Золотарёв, и в голосе его не прозвучало ни нотки сопротивления. — Лечи. Заберу, когда будет готов.

Он отпустил поводок, развернулся и пошёл к выходу. Клим двинулся за ним. Амбалы на крыльце расступились. Дверь закрылась, колокольчик в очередной раз звякнул.

Я стоял посреди приёмной с поводком в руке и смотрел на закрывшуюся дверь. Рядом стоял вялый баргест и тяжело дышал.

Легко согласился. Не торговался, не угрожал. Золотарёв, для которого каждая минута бойца, это деньги, просто оставил пета и ушёл. Как будто пришёл сдать чемодан в камеру хранения.

Покровский, тебе это не нравится. Тебе это очень не нравится.

Баргест послушно зашёл в стационар и лёг в указанную клетку, из тех, что покрупнее. Тяжело вздохнул, положил голову на лапы и закрыл глаза.

Через эмпатию шло монотонное, усталое:

«Спать… тихо тут… хорошо…»

Я вернулся в приёмную. Саня стоял, прислонившись к стойке, и чесал затылок.

— Мих, как-то он быстро свалил, — произнёс Саня с интонацией человека, привыкшего к подвохам. — Даже не угрожал. Обычно эти ребята полчаса стоят, давят, требуют скидки, пугают. А тут, раз, и ушёл.

— Точно, — подхватила Ксюша, глядя на дверь стационара. — Обычно они результат «ещё вчера» хотят. А он согласился на сутки и глазом не моргнул.

Я молча прошёл мимо них. Открыл дверь стационара. Постоял на пороге, глядя на баргеста в клетке.

Повернулся. Поманил Саню и Ксюшу за собой. Подвёл к дальней стене, где стояли пустые клетки, и молча указал на среднюю. Ту самую, где вчера нашли экстрактор.

Тишина. Саня нахмурился. Ксюша поправила очки, посмотрела на пустую клетку и на баргеста.

И ахнула.

— Клетка, — произнесла она тихо. — Она как раз под размер этого баргеста.

Повисла пауза. Саня перевёл взгляд с Ксюши на клетку. Хлопнул себя ладонями по бёдрам.

— Капец, Ксюха, ты гений! — заявил он.

Ксюша залилась густой краской от подбородка до корней волос. Очки снова съехали, и она торопливо их поправила.

— Точно, — сказал я. — Золотарёв привёл именно этого пета и знал, в какую клетку мы его посадим. Это единственная свободная клетка подходящего размера. Та самая, где вчера лежал экстрактор. По плану, мы бы посадили баргеста, экстрактор начал бы тянуть из него энергию, а мы бы ничего не заметили. Значит, Золотарёв в связке с Комаровой и молчаливым инспектором. Инспектор подкинул прибор, Золотарёв привёл донора.

Саня выругался шёпотом.

— Но зачем? — Ксюша покусала губу. — Зачем Золотарёву выкачивать энергию из собственного дорогого бойца? Пятый уровень — это же…

— Много денег, — закончил я. — Да. Вопрос правильный. И ответа пока нет.

Я потёр переносицу. Данных не хватало. Можно гадать до утра и каждая версия будет дырявой. Пока одно ясно: мы влезли во что-то крупнее обычной мести обиженного инспектора.

— Ладно. Лечим зверя. Он пациент, и мне плевать, кто его привёл. Экстрактор в сейфе, угрозы нет. Работаем, — объявил я.

Баргест, тяжело дыша, лежал в клетке. Я снял халат, натянул хирургический костюм, затем начал полный осмотр.

Пальцы скользнули по костяным пластинам. Жёсткие, с микротрещинами вдоль краёв. Это были следы старых боёв. Стандартный износ для бойцового пета пятого уровня. Под пластинами мышцы плотные, но вялые, без тонуса. Через эмпатию тянулось ровное, глухое: «болит… тут болит… и тут тоже…», и боль эта шла не от мышц, а глубже, из эфирных каналов.

Я провёл пальцами вдоль загривка. Третья пластина от головы. Здесь каналы проходили особенно плотно, собираясь в узел перед тем, как разбежаться к конечностям. Надавил, баргест дёрнулся и заскулил.

Есть. Микрозащемление эфирного канала под костяной пластиной. Пластина чуть сместилась. Вероятно, после удара на арене и поджала канал. Энергия шла с трудом, Ядро работало вполсилы, тело недополучало эфир и угасало. Классическая травма бронированных видов, описанная в учебниках, но часто пропускаемая штатными фамтехами, потому что для пальпации нужно залезть под броню.

— Ксюша, — позвал я. — Иди сюда. Мне нужны твои руки.

Она вошла, присела рядом с клеткой и протянула ладони к баргесту.

Зверь приоткрыл мутный глаз, увидел её и выдохнул. Напряжение ушло из мышц, пластины чуть разошлись. Через эмпатию потянулось удивлённое:

«Хорошо пахнет… Не страшно…»

Ксюшин дар работал безотказно. Двухсоткилограммовый боевой хищник, способный перекусить стальной прут, расслабился.

— Держи его за загривок, — сказал я, доставая из чемоданчика хирургическую фрезу. — Нежно, но крепко. Когда я начну пилить, ему будет неприятно.

— Пилить⁈ — Саня заглянул в дверь.

— Микропропил в костяной пластине. Три миллиметра, не больше. Достаточно, чтобы ввести иглу в зажатый канал.

Фреза тонко завизжала. Я поднёс её к третьей пластине, нашёл точку, на два миллиметра правее центра, где канал проходил ближе всего к поверхности, и начал резать.

Боли в этом месте зверь не чувствовал, максимум — неприятные ощущения от вибрации. Такая у них особенность.

Баргест вздрогнул и напрягся, но Ксюшины руки лежали на загривке, и зверь замер, скуля тихо и жалобно. Через эмпатию:

«Колется… но руки тёплые… терплю…»

Три миллиметра. Фреза прошла насквозь. Под пластиной обнажился мягкий сероватый канал, сдавленный сместившейся костью. Я убрал фрезу, набрал в шприц расслабляющий препарат, снимающий спазм и ввёл иглу точно в канал.

Баргест содрогнулся всем телом. Пластины встали дыбом, и тут же опали. Из пасти вырвался долгий, глубокий выдох.

Канал расслабился. Энергия хлынула по нему, и я почувствовал через эмпатию волну облегчения, как будто у зверя впервые за месяц перестало болеть вообще всё.

Баргест положил голову на лапы. Глаза закрылись. Через минуту, глубоко, ровно, с ритмичным пульсом Ядра он уже спал.

— Готово, — сказал я, вытирая фрезу. — Завтра проснётся другим зверем.

Ксюша убрала руки и потрясла пальцами, они затекли.

— Михаил Алексеевич, а он не укусит, когда проснётся? — уточнила она.

— Нет. Он запомнил твои руки. Теперь ты для него «та, с кем не болит». Будет тебя обожать, — чуть улыбнулся я.

Ксюша порозовела и спрятала улыбку за блокнотом.

После в клинику потянулись обычные пациенты, и рутина затянула.

Кашляющий мурлок, бронхит эфирных путей, ингаляция и капли. Хромающий карликовый грифон, растяжение связок, фиксатор на две недели. Бабушка с нервным сквозняком, у которого слезились глаза, это была аллергия на новый стиральный порошок, я выписал антигистаминное.

Руки работали на автомате. Голова нет.

Она перемалывала варианты. Золотарёв привёл баргеста и оставил, зная, что в клетке стоит экстрактор. Зачем? Версия первая: обвинить клинику в гибели пета. Зверь умирает от «неизвестной болезни», Золотарёв предъявляет претензии, Комарова закрывает клинику. Логично? Нет. Слишком долго и слишком ненадёжно. У Золотарёва хватит рычагов, чтобы закрыть меня за час без всяких мёртвых баргестов.

Версия вторая: тайно зарядить экстрактор энергией баргеста и забрать прибор. Но зачем тогда проворачивать это через госструктуры? Экстрактор можно поставить в собственном вольере, в гильдейском стационаре, да где угодно. Зачем именно здесь, в моей клинике?

Версия третья… Я не мог сформулировать третью, и это злило больше всего.

Чего-то я не видел. Какой-то детали, связывающей Комарову, инспектора с платком, Золотарёва и больного баргеста в единую цепочку. Деталь была рядом, я чувствовал её присутствие, но поймать не мог.

Ладно, Покровский. Данных мало. Наблюдай, лечи и жди. Ответ придёт, никуда не денется.

К обеду колокольчик над дверью звякнул совсем другой нотой. Радостной и почти праздничной.

Валентина Степановна вплыла в приёмную. В белом фартуке поверх пальто, с косынкой, съехавшей набок, и огромной плетёной корзиной в обеих руках. Из-под салфетки, накрывавшей корзину, поднимался пар, и его запах мгновенно заполнил помещение: свежая сдоба, творог, ванильный крем.

Саня стоял за стойкой. Он поднял голову и втянул ноздрями воздух с выражением собаки, учуявшей котлету.

— Деточки! — Валентина Степановна водрузила корзину на стол. — Я вам тут принесла! Ватрушечки, пирожки с мясом, рогалики с маком. Свеженькие, только из печи! Кушайте, вы же весь день на ногах!

— Валентина Степановна, не надо было, — начал я.

— Надо, надо! — она замахала на меня руками. — Вы мне Сёмочку с Булочкой помирили, он теперь каждое утро на корточки садится, сосиску протягивает, у-тю-тю говорит. Я чуть не плачу от умиления! Такой заботливый стал! Ой, мне бежать надо, тесто подходит!

Она чмокнула воздух в направлении Ксюши, погрозила мне пальцем («Чтоб всё съели!») и выплыла обратно так же стремительно, как вошла.

На столе осталась теплая, душистая корзина.

Саня потянулся к пирожку первым.

— Вот так, народ, — объявил он, откусывая половину и жмурясь от удовольствия. — Любовь Панкратыча нас кормит. Глядишь, до свадьбы дело дойдёт, и мы вообще на банкет пропишемся.

Ксюша шлёпнула его по руке.

— Не наглей. Жуй молча, — фыркнула она.

Я взял ватрушку и откусил. Сладкий, тёплый творог, с лёгкой кислинкой, тесто пышное и золотистое. Объективно великолепная ватрушка, Валентина Степановна умела печь так, что каждый кусок хотелось запомнить на языке.

Однако жевал я без энтузиазма.

Потому что бесплатная корзина пирожков, заботливо доставленная прямо в клинику, отрезала единственный легальный повод пойти на обед в кафе «У Марины». Идти к Олесе, сесть за столик у окна, заказать борщ, поймать взгляд через зал, все это теперь не имело логического обоснования, потому что ты уже сыт, Покровский.

Ладно. Вечером на кухне пересечёмся.

После обеда клиника работала без остановки.

Бабушка с мурлоком (второй за день), подросток с подранным хвостом у ящерки, мужик в спецовке, на профилактику с молодым грифоном. К пяти Ксюша стала путать карточки, Саня подметал уже по инерции, а я держался на пирожках и силе воли.

Перед самым закрытием Ксюша позвала из стационара:

— Михаил Алексеевич! Шипучка странно шипит!

Я зашёл. Шипучка сидела в террариуме и действительно издавала звуки, непривычные даже для кислотного мимика: тонкое, прерывистое шипение с пощёлкиванием. Чешуйки по бокам оттопырились и слегка подрагивали.

Я осмотрел. Пальпация, браслет, эмпатия. Через эмпатию пришло капризное:

«Чешется… везде чешется… кожа мала…»

Сезонная линька. Чешуйки обновлялись, старый слой отходил, но новый ещё не затвердел. Нормальный физиологический процесс в весенний период.

Я добавил витаминную добавку в корм и велел не трогать чешую руками. Кислотная реакция в период линьки усиливалась вдвое.

— Всё в норме, — сказал я. — Линяет. Через неделю будет как новенькая.

Ксюша выдохнула.

* * *

Квартира. Тишина и темнота. Опять никого…

На столе стояла вчерашняя кастрюля с остатками макарон и записка от Олеси: «Вкусно. Поздняя смена, не жди. О.»

Короткая, теплая записка. Вторая за два дня. Я убрал и эту в карман.

Тушёное мясо с гречкой. Фарш кончился, но нашлись куски говядины в морозилке. Лук, морковь, чёрный перец, лавровый лист. Гречку промыл, залил кипятком, оставил разбухать. Мясо тушилось на медленном огне, и запах поплыл по кухне.

Я разложил все по тарелкам. Три порции. Накрыл. Свою съел за столом.

Ждал.

Тикали часы. Капал кран. За стеной у соседей работал телевизор, что-то бубнил про погоду.

Никто не пришёл.

К одиннадцати усталость перевесила ожидание. Я вымыл тарелку, погасил свет и лёг. Матрас скрипнул привычно.

Уснул мгновенно. Глубоко, без снов.

Утро. Будильник. Всё повторялось.

Однако кухня была пустая. Гречка в холодильнике не тронута: обе порции стояли на полке, накрытые крышками.

Я начал всерьёз подозревать, что брат с сестрой сняли другую квартиру и забыли предупредить.

Записки не было.

Я доел гречку с мясом, запил чаем. Натянул куртку.

Сегодня железно я обедаю у Олеси. Заодно выясню, куда они с Кириллом пропадают. Живые ли вообще!

Когда я пришёл на работу, клинику накрыло.

Сарафанное радио, запущенное Зинаидой Павловной ещё в первые недели работы, дало вторую волну. А ещё блогерши с исцелённым йорком выложили пост, бабушки передали бабушкам, они рассказали внукам, внуки загуглили адрес. К десяти утра очередь вытянулась у входа.

Чесоточный мурлок. Игольчатый бродяга с надломленной иглой. Мини-грифон с конъюнктивитом. Черепаха с повторным визитом (хозяин мазал не ту сторону панциря и лишай не прошел). Бабушка с дымчатым сквозняком, у которого выпадала шерсть от стресса. Подросток с хомякоидом, сожравшим батарейку. Мужик в куртке с агрессивным кислотным ежом, Ксюша уложила ежа за тридцать секунд голыми руками, мужик побледнел и попросил адрес церкви.

Обед не случился. Мимо меня прошла тарелка с вчерашним пирожком от Валентины и кружка чая, которую Саня сунул мне между пациентами. Пирожок я дожевал на ходу, запивая остывшим чаем и заполняя карточку одновременно.

К семи вечера последний клиент вышел за дверь. Наступила тишина. Наконец-то!

Мы сидели в приёмной. Трое. Вымотанные до состояния, в котором даже мысли двигались на пониженной передаче.

Саня развалился на стуле, запрокинув голову к потолку. Ксюша полулежала на стойке, уронив очки рядом с журналом. Я сидел, упираясь локтями в колени и глядя в пол, на котором виднелись свежие царапины от когтей кислотного ежа.

Саня потянулся, хрустнув позвонками, и вдруг сказал:

— А ведь сегодня произошло главное, Мих.

Я поднял голову.

— Точнее, не произошло, — добавил он.

Усталость слетела с меня, как кожа с линяющей Шипучки. Мгновенно, рывком, от макушки до пяток.

Золотарёв не пришёл за баргестом.

Он сказал «сутки», и они прошли. Для Синдиката, где каждая минута простоя бойцового пета стоит денег, где графики составляются с точностью до часа, не забрать зверя через сутки было нонсенсом.

Золотарёв не забыл. Он не опоздал. Он намеренно не пришел.

Я вскочил.

— Быстро, — сказал я. — За мной. Оба.

Саня и Ксюша поднялись, не задавая вопросов. По лицам было видно, что научились за последние дни реагировать на этот тон.

Я толкнул дверь стационара и вошёл.

Дежурная лампа в углу, приглушенный свет. Искорка спала в тёплом вольере, тускло мерцая оранжевым. Шипучка ворочалась в террариуме, шурша линяющей чешуёй. Феликс на жёрдочке повернул голову и уставился на нас рептильными зрачками, но промолчал. Что-то в наших лицах подсказало ему, что сейчас не время для лозунгов.

Баргест лежал в клетке.

На боку, с вытянутыми лапами, с закрытыми глазами. Дышал ровно и глубоко. Спал.

И его тело светилось.

Прямо сквозь костяные пластины, из-под каждой щели и каждого стыка, сочился яркий, густой, неестественный зелёный свет. Пульсирующий, и ритмичный, в такт сердцебиению зверя. Свет заливал клетку, ложился на стены стационара неровными зелёными тенями и дрожал.

И это было не нормально…