Глава 7

— Покровский! — Комарова шагнула через порог и окинула приёмную взглядом победительницы. — У вас датчики задымления когда последний раз проверялись?

Голос у неё звучал с выверенной строгостью. Она знала, что пришла не за датчиками. Я знал, что она знала. Воздух между нами был пропитан этим пониманием.

Папка под мышкой. Авторучка в нагрудном кармане. Планшет в левой руке. Полная боевая выкладка.

А лицо ее было великолепно. Антонина Викторовна Комарова светилась предвкушением, и оно проступало сквозь чиновничью маску.

Она пришла за трупом, которого не существовало. И только за ним.

Я поставил стакан с кофе на стойку, расправил плечи и улыбнулся.

— Антонина Викторовна! — произнёс я таким тоном, каким встречают дорогую тётушку из Воронежа. — Какая честь! Проходите! Смотрите всё, что вашей душе угодно. Клиника открыта, мы работаем, документация в порядке. Чаю?

Комарова моргнула. Предложение чая на войне было издевательством. Она это почувствовала, я видел, как дрогнули ноздри, но ответить не смогла, потому что формально придраться было не к чему.

— Обойдусь, — процедила она и шагнула в приёмную.

Ксюша за стойкой сидела с идеально прямой спиной и выражением лица прилежной ученицы. Журнал раскрыт, ручка в пальцах. Образцовая ассистентка образцовой клиники. Только кончики ушей порозовели, выдавая напряжение.

А вот Сани по-прежнему не было.

Эта мысль засела под рёбрами. Саня, мать его. Человек, у которого с пунктуальностью очень сложные отношения. Двадцать минут назад он позвонил и пообещал быть, а это у Сани означало всё что угодно.

Проблема была конкретной и острой. Комарова наверняка его запомнила. Если этот обормот ввалится сейчас в клинику, заметив его и опознав, Комарова стянет с нитки весь клубок: бланки, документы, фальшивые паспорта животных. Вся легализация, ради которой мы рисковали свободой, рассыплется за три секунды.

Снаружи я улыбался. Внутри считал варианты и чертыхался через один.

Комарова тем временем пересекла приёмную. Не замедляя шага, прямо и целеустремленно двинулась к двери стационара. На датчики задымления она не посмотрела ни разу. На потолок тоже. Весь её фальшивый повод лежал на полке, забытый за ненадобностью, потому что Антонина Викторовна шла смотреть на мёртвого баргеста, и ничто в этом мире не могло её отвлечь.

Я мягко, ненавязчиво, с видом заботливого хозяина, шагнул ей наперерез.

— Может, начнём с операционной? — предложил я. — Там проводку недавно обновили, Алишер делал, всё по стандарту. И датчики как раз там, две штуки, над дверью и у вытяжки.

Комарова даже не повернула головы. Грузная фигура в сером костюме обогнула меня по дуге, и продолжила движение к стационару.

— Нет, — бросила она через плечо. — Начну издалека.

Издалека. Ну конечно. Стационар, это «издалека». Место, где по её расчётам лежит труп бронированного баргеста с отравленным Ядром, разложившимися каналами и остаточным зелёным свечением «Зелёного дракона».

Она даже не пыталась играть тонко. Золотарёв, видимо, позвонил ей ночью и сообщил, что зверь накачан, до утра не протянет, можно ехать с актом. Комарова составила бумагу, подобрала формулировки, вписала дату и время. Оставалось войти, констатировать смерть, зафиксировать и раздавить. Чистая, безупречная операция, рассчитанная на то, что молодой нищий фамтех с Пет-пунктом на окраине не сможет спасти зверя, отравленного запрещённым стимулятором.

Они просчитали всё, кроме одного: я варил антидот от «Зелёного дракона» ещё в те времена, когда Золотарёв торговал контрафактными ошейниками на барахолке. Конечно, образно выражаясь — всё-таки надо учитывать парадокс времени.

Комарова толкнула дверь стационара. Петли жалобно скрипнули.

Я задержался на секунду. Обернулся к Ксюше, и мы встретились глазами.

— Успела? — одними губами спросил я.

Ксюша кивнула.

— Успела, — прошептала она.

Я подмигнул.

— Тогда пойдём смотреть на её физиономию, — чуть улыбнулся я.

Мы вошли в стационар следом за Комаровой и остановились у порога.

Она стояла посреди помещения, и вся инерция, несшая её от входа через приёмную к этой двери, схлынула разом. Она просто стояла и смотрела.

Баргест сидел в клетке.

Массивная голова поднята, уши торчком, глаза ясные, с вертикальными зрачками, в которых плескалось здоровое, сытое любопытство. Костяные пластины лежали ровно, без единой зеленоватой искры. Толстый бронированный хвост, ритмично постукивал по дну клетки, каждый удар отдавался мягким металлическим звоном.

При виде людей баргест привстал на передних лапах и ткнулся широкой мордой в решётку, обнюхивая воздух. Через эмпатию долетело бодрое, заинтересованное:

«Люди… Еда?.. Мясо?.. Та, с тёплыми руками, где?..»

Ксюшу он искал. Запомнил её ладони и хотел ещё.

Комарова застыла. Папка в руках опустилась, планшет дрогнул. До этого момента стиснутая челюсть ослабла, и рот приоткрылся.

Я наблюдал за ней с профессиональным интересом хирурга. Лицо Антонины Викторовны проходило стадии, и каждая стадия заслуживала отдельного описания.

Первая была недоумением: брови поползли вверх, складки на лбу собрались гармошкой. Вторая, отрицание: глаза сузились, голова наклонилась вбок, словно изменение угла зрения могло превратить живого баргеста обратно в труп. Третья, паника: зрачки расширились, по виску скользнула капля пота, пальцы на папке побелели от хватки.

Красиво. За время опыта, я насмотрелся на людей, у которых рушатся планы. Зрелище каждый раз доставляло мне некоторое мрачное удовольствие, в котором стыдно признаться, но лгать самому себе ещё стыднее.

— Э-э-э… — выдавила Комарова, звук был похож на скрип несмазанной двери. — А… откуда у вас это?

Она ткнула пальцем в сторону баргеста. Палец подрагивал.

Я сложил руки на груди, привалился плечом к дверному косяку и ответил с той предельной вежливостью, которая бесит сильнее любого хамства:

— Один клиент привёл вчера. В ужасном состоянии, Антонина Викторовна, еле дышал. Хроническое и запущенное истощение Ядра. Но мы, знаете ли, чудеса творим. Тут маленькая клиника, тёплые руки, индивидуальный подход. Вылечили! Посмотрите, какой красавец.

Баргест, словно подтверждая мои слова, тряхнул головой и звонко чихнул. Из пасти вырвалось облачко тёплого, совершенно прозрачного пара. От зелёной отравы в нём не осталось и следа.

— Вы, главное, не отвлекайтесь, — добавил я заботливо. — Проверяйте свои датчики. А после, можете быть свободны. У нас через полчаса запись, бабушка с мурлоком, не хотелось бы задерживать пожилого человека.

Комарова молчала.

Я буквально видел, как в глубине маленьких, цепких глаз, со скрипом и искрами проворачиваются ржавые шестерёнки. Механизм, отлаженный на один-единственный сценарий: войти, зафиксировать труп, предъявить акт, столкнулся с реальностью, в которой труп виляет хвостом и просит мяса. Шестерёнки скрежетали, буксовали и выбивали искры, пытаясь перестроиться на ходу, но перестраиваться Антонине Викторовне было некуда. Запасного плана у неё не было. Золотарёв гарантировал ей мёртвого зверя и вот он, зверь, жив и весел.

Я позволил тишине повисеть. Секунду, другую, третью. Пусть дойдёт и прочувствует.

Пока Комарова переваривала крушение своей маленькой империи, я скользнул взглядом по стационару, и внутри тихо потеплело. Вольер Искорки на месте, саламандра дремала, свернувшись кольцом. Шипучка в стальном террариуме задумчиво грызла край кремниевой подложки. Пуховик лежал на своей подстилке, голубые глаза полуприкрыты, он дремал.

А вот клетки Феликса не было.

Жёрдочка в углу пустовала. Клетка исчезла. На её месте стоял старый стеллаж с расходниками, аккуратно задвинутый к стене. По расположению коробок на полках было очевидно, что двигали его совсем недавно, пыль на кафеле ещё хранила след от ножки.

Ксюша. Умница. Прежде чем я пришёл утром с кофе, она убрала Феликса. Куда, вопрос отдельный, но зная Ксюшу, куда-нибудь надёжно. Может, в подсобку за хирургией, может, в шкаф с бельём, где сова могла сидеть тихо, если, конечно, революционный пыл не заставит его прокомментировать ситуацию сквозь стенку.

Хотя нет. Ксюша наверняка предупредила его. «Товарищ председатель, конспирация, молчание, это оружие пролетариата». Феликс одобрял конспирацию. Революция требовала тактической гибкости.

Комарова тем временем медленно шевельнулась, повернула голову влево, вправо, окинув стационар профессиональным оценивающим взглядом. Я читал её мысли, и для этого не требовалась эмпатия, достаточно было наблюдательности.

Она искала, за что зацепиться. Любую мелочь, любое нарушение, любой повод задержаться и перегруппироваться, потому что вернуться к Золотарёву с пустыми руками для неё означало катастрофу.

— Сейчас… — произнесла она севшим голосом и прокашлялась. — Мне нужно всё осмотреть. Внимательно.

— Так вы же всё на днях осматривали, Антонина Викторовна! — я развёл руками с искренним удивлением. — Что тут ещё смотреть? Акт подписан, замечание одно, мы его устранили. Если вам так баргест приглянулся, могу дать номер хозяина. Купите щенка, узнаете, где он брал. Порода, правда, кусачая, но при вашем-то характере уживётесь.

Последнюю фразу я добавил чуть тише, на грани слышимости, так, чтобы она поймала интонацию, но не смогла предъявить за формулировку.

Комарова отмахнулась. Жест получился суетливым. Ладонь рассекла воздух, как будто она отгоняла муху. Перехватила папку двумя руками и прижала к животу, словно защищаясь. Авторучка в нагрудном кармане теперь торчала криво, съехав набок от резкого движения.

Она пыталась собраться с мыслями. Я видел это по тому, как сжались губы и набрякли желваки на скулах. Мозг Антонины Викторовны, сейчас метался по тупику и бился о стены.

Трупа нет. Зверь жив. Акт о халатности, заготовленный ночью, годится только в макулатуру. Золотарёв будет в бешенстве. Молчаливый инспектор с платком и экстрактором тоже. Их красивая, трёхходовая ловушка захлопнулась на пустом месте, и Комарова осталась стоять посреди чужого стационара с бесполезной папкой и выражением лица, достойным масляной живописи.

Я тихо кайфовал. Позволяя удовольствию растекаться по рёбрам тёплой волной. Внутренний опыт, привыкший к победам, научил меня одному: не показывай радость раньше времени. Доиграй. Дотерпи. Улыбнёшься дома, когда никто не видит.

Но додавить ситуацию нужно было прямо сейчас.

— Антонина Викторовна, — произнёс я мягко, почти сочувственно, — если вас интересуют исключительно датчики задымления, они вон, — я ткнул пальцем в потолок, — два в приёмной, один в хирургии и один здесь, в стационаре. Белые круглые штуки, видите? Сертификаты могу предоставить, они в папке на стойке. Десять минут и вы свободны. У нас рабочий день, пациенты записаны, каждая минута на счету.

Я выталкивал ее вежливо, корректно и с улыбкой, не давая ни единого повода для скандала. Каждое моё слово было обёрнуто в такую плотную упаковку учтивости, что Комарова физически не могла за неё ухватиться.

И в этот момент, посреди идеально выстроенной мизансцены и моего контролируемого триумфа, в голове вспыхнула острая и ледяная мысль.

Саня. Он до сих пор не пришёл.

Я повернулся к Ксюше. Она стояла у двери стационара и по её лицу я понял, что она думает о том же.

Он обещал двадцать минут, а прошло уже сорок. Либо Саня застрял, что плохо, но терпимо. Либо он приближается к клинике прямо сейчас, не зная, что внутри инспекторша, которая запомнила его лицо.

А дальше пойдет цепная реакция. Комарова опознаёт Саню. Саня работает в клинике. Саня крал бланки. Документы поддельные. Животных изымут. Клинику закроют. Меня посадят.

Весь контрудар, вся вчерашняя ночь, антидот, пробирка с уликой, спасённый баргест, всё коту под хвост из-за одного раздолбая, который не умеет приходить вовремя.

Я наклонился к Ксюше. Губы шевельнулись, и я выговорил шёпотом, едва размыкая зубы:

— Дуй ко входу. Если этот обормот появится, разворачивай. Пусть валит куда подальше, пока она не ушла.

Ксюша быстро, кротко кивнула и скользнула из стационара в приёмную. Тихо, бесшумно, так, что Комарова даже не заметила её ухода.

Остались мы с Комаровой. Вдвоём, если не считать баргеста, Искорку, Шипучку и Пуховика.

Комарова потянулась к планшету. Пальцы прошлись по экрану, это был привычный, автоматический жест, видимо, открывала акт, который собиралась заполнить на месте. Экран высветил текст, и я краем глаза уловил шапку документа: «Акт о… ». Дальше не разобрал, но и не нужно было. «Акт о гибели животного вследствие ненадлежащего содержания» — ставлю десять тысяч.

Комарова посмотрела на экран, потом на баргеста. Тот, почувствовав внимание гавкнул, и ткнулся мордой в решётку с удвоенным энтузиазмом.

— Мне нужно… — начала Комарова и осеклась. Кашлянула. Попыталась снова: — Мне нужно провести повторный осмотр помещения на предмет…

Она не знала, на предмет чего. Датчики задымления, это предлог, который разваливался при первом прикосновении. Баргест жив, акт бесполезен. Нарушений нет. Замечание устранено, документы в порядке. Комарова барахталась в воздухе.

— На предмет соответствия условий содержания вновь поступивших животных требованиям СанПиН 2.1.4… — она выдавливала номера из памяти, запинаясь на каждой цифре.

— Семь-семь-восемь, — подсказал я.

Комарова осеклась и пристально посмотрела на меня. Во взгляде мелькнула колючая и бессильная злоба. Я ответил ей спокойным и ровным взглядом без вызова и издёвки.

В стационаре повисла тишина, нарушаемая мерным стуком баргестова хвоста по металлу. В этой тишине из приёмной донёсся сдавленный, полный отчаянного ужаса писк Ксюши:

— Михаил Алексеееевич!

Саня. Пришёл. Этот кретин, этот клинический идиот с фингалом и хроническим отсутствием инстинкта самосохранения ввалился в клинику, пока Комарова торчит в стационаре.

Я мысленно выстроил трёхэтажную конструкцию и бросил через плечо:

— Выходите отсюда, Антонина Викторовна. Быстро.

Голос прозвучал жёстче, чем планировалось. Вся накопленная учтивость слетела за полсекунды, обнажив командный тон хирурга, привыкшего распоряжаться в операционных. Я шагнул к двери стационара, уже протягивая руку к ручке, уже готовый выскочить в приёмную, перехватить Саню, вышвырнуть через чёрный ход, и только потом как следует наорать.

Не успел.

Дверь ударила меня по пальцам и распахнулась настежь.

Вениамин Аристархович Золотарёв. Он вошел неторопливо, поворачивая голову на ходу и осматривая помещение с выражением хозяина, заглянувшего в подсобку. Белое кашемировое пальто до колен, белый шарф. Светлые глаза прошлись по вольерам, задержались на баргесте и вернулись ко мне.

За ним вдвинулся Клим, заполнив дверной проём от косяка до косяка. В руке Клима белело плечо Ксюши, зажатое широченными пальцами.

Он грубо и небрежно вёл её перед собой. Ксюша семенила рядом на полусогнутых ногах, вцепившись обеими руками в его запястье, очки съехали на кончик носа, а глаза за стёклами, смотрели на меня с жалобным отчаянием.

Внутри вспыхнуло что-то злое, мгновенное, это был рефлекс, проросший за месяцы совместной работы: чужие руки на моём человеке. Но прежде чем злость добралась до кулаков, мозг обработал картинку и выдал главное.

Это не Саня.

Облегчение прокатилось по позвоночнику тёплой волной, и я позволил себе один короткий, судорожный выдох сквозь стиснутые зубы. Саня не пришёл. Комарова его не увидела. Бланки, документы, легализация, всё на месте. Ситуация паршивая, но не катастрофическая.

Хотя, глядя на Клима и его хватку на Ксюшином плече, слово «паршивая» просилось заменить на что-нибудь покрепче.

— Отпусти, — сказал я Климу.

От авторов. Рубрика про Ваших домашних питомцев!

Сегодня у нас история от читательницы — Лисы Патрикеевны.

' Маленькая Стелла жила у соседей, и там была не очень благополучная семья, поэтому однажды котёнок оказался на улице.

Это было 15 июля, ночь, дождь, тепло, окна открыты. Мы услышали плачь котёнка и пошли посмотреть. Муж пошёл к подвалам, я — на стоянку. Она вышла к мужу и села ему на кроссовки.

Принесли домой, и оказалось, что я её несколько раз видела сидящей на окне в квартире на первом этаже. Ей было месяца два, совсем ребёнок. Муж спросил: пойдём ли отдавать, а я ответила, что поедем в круглосуточную клинику и никого никому отдавать не будем.

Малышка была тощая, блохастая, с огромным животом. Пока собирались — закрыли её в ванной, она сходила в туалет непереваренной едой.

Когда пришли к врачу — он подумал, что принесли хорька, а потом уже надел очки. Это было забавно.

В процессе разговора с ветеринаром была выдвинута теория, что котёнка прикармливали кормами, а когда отдали новым хозяевам — те резко перевели на натуралку. Вторая проблема — в новой семье собака на самовыгуле, которая одарила ребёнка блохами, плюс съедала всю еду, и кошка начала наедаться впрок. Из-за этого случилось жесточайшее несварение, она начала везде оставлять кучки, и её просто выкинули (я после врача пошла и проверила, на окнах сетки не были ни сдвинуты, не повреждены), правда, предварительно очень плотно накормив.

В итоге мы приехали домой, помыли её антиблошинным шампунем, кормили понемногу, часто, детскими кормами, карантин на две недели, деликатное знакомство со Степаном и Мусей. Степан взял шефство над Стеллой, и она очень быстро поправилась и похорошела.

А ещё она стала кошкой мужа. И когда он уезжал в командировку — Стелла отказалась есть. Приходилось кормить её с ложки и включать видеосвязь с «папой», чтобы она меньше грустила.'

Стелла на следующий день после удочерения: