Глава 8

Сказал я это тихо. Без надрыва и повышенных тонов.

Клим посмотрел на Золотарёва. Тот чуть шевельнул подбородком. Еле заметный кивок, считываемый только теми, кто привык к их внутренней иерархии. Пальцы разжались, и Ксюша отскочила от Клима, как ошпаренная, метнулась ко мне и встала за спину.

Золотарёв тем временем повернулся к баргестовой клетке. И остановился.

На его лице, обычно контролируемом до последней мимической мышцы, разыгралась сцена, которую стоило записать на видео и показывать на курсах актёрского мастерства.

Тонкие губы дрогнули и разъехались в стороны, обнажая зубы, словно Золотарёв попытался улыбнуться и забыл, в какую сторону тянуть. Светлые глаза расширились, и на долю секунды в них мелькнуло выражение, абсолютно чуждое этому лицу: растерянность. Настоящая, детская, оглушительная растерянность.

Баргест, живой, бодрый, с ясными жёлтыми глазами сидел в клетке. При виде Золотарёва зверь привстал, уперев передние лапы в решётку, и издал короткий, утробный приветственный рык.

Золотарёв молча смотрел на зверя. Секунду. Две. Три. Челюсть у него работала, перемалывая невидимые слова, которые никак не решались выйти наружу.

За его спиной Клим, тоже уставивившийся на клетку, медленно сжал и разжал кулаки. Ксюшу он отпустил.

Комарова стояла у стены, прижав папку к груди, как щит, и переводила взгляд с Золотарёва на баргеста.

Я сложил руки на груди, привалился к вольеру Искорки и ждал. Торопиться было некуда. Пусть дойдёт. Пусть прочувствует, что план, выстроенный с математической точностью развалился на куски, и каждый кусок теперь лежит у его ног.

— Ну, — Золотарёв наконец повернулся ко мне, и голос его прозвучал ровно, с язвительной интонацией, — что ты мне скажешь, Покровский?

Он ждал извинений. Ждал виноватого лепета молодого фамтеха, которому доверили дорогого бойца, а тот загубил зверя и теперь стоит с опущенной головой, готовый подписать что угодно, лишь бы не попасть под статью. Ждал того момента, ради которого затевалась вся комбинация: сломленный Покровский, готовый к поводку.

— С петом всё в порядке, — ответил я, и голос мой звучал ровно. — До вечера подержу на наблюдении, проконтролирую каналы и выписываю.

Золотарёв подавился воздухом.

Светлые глаза метнулись к клетке, обратно ко мне. Баргест, чувствуя внимание, гавкнул повторно. Этот утробный, здоровый, полный жизни звук поставил финальную точку.

Зверь жив, здоров. Зверь виляет хвостом и просит мяса.

Вчера ночью, когда Золотарёв звонил Комаровой и сообщал, что баргест накачан «Зелёным драконом» и до утра не протянет, он был абсолютно уверен в исходе. Запрещённый стимулятор, перегоревшее Ядро, разрушенные каналы, ни один штатный фамтех в стране не умел варить антидот от этой дряни, потому что «Зелёный дракон» запретили и рецептура противоядия существовала только в закрытых корпоративных архивах, к которым частник с Пет-пунктом на окраине иметь доступа не мог.

Я смотрел на Золотарёва и тихо, внутренне наслаждался, позволяя удовольствию заполнять грудную клетку.

— Знаете, Вениамин Аристархович, — произнёс я с выражением заботливого доктора, обсуждающего с хозяином подробности лечения, — он чуть не умер. Серьёзно. Был отравлен химией, жёстко и глубоко. «Зелёный дракон», если вам это о чём-то говорит. Ядро перегорало, каналы плавились, энергия утекала. К полуночи у него пульс был нитевидный, а температура под пластинами достигла критической отметки. Мы едва успели смешать антидот.

Я помолчал. Дал паузе повиснуть в воздухе.

— Так что я выкачу вам очень круглую сумму за экстренное спасение, Вениамин Аристархович. Ночная операция, редкие препараты, три человека на ногах до двух часов ночи. Расценки соответствующие, — обозначил я.

Золотарёв смотрел на меня. Лицо его, прошедшее за последние тридцать секунд через стадии шока, злости и бессилия, обрело привычную маску холодного контроля, но маска эта сидела криво. Под ней проступало нечто, с чем спонсор подпольных боёв пока не определился.

— Деньги не проблема, — процедил он сквозь зубы с сопротивлением и скрипом.

— Отлично, — я кивнул. — Счёт выпишу к вечеру.

Комарова у стены шевельнулась. Она стояла неподвижно с момента появления Золотарёва, вжавшись в штукатурку, как будто пыталась просочиться сквозь неё и оказаться по ту сторону. Папка прижата к животу, планшет опущен экраном вниз.

Связка. Сговор. Одна цепочка. Теперь я знал наверняка.

— Я, пожалуй, пойду, — пробормотала Комарова, и голос её, обычно казённо-наглый, звучал, тонко и жалко. Она качнулась к двери, стараясь не встречаться взглядом с Золотарёвым.

Я позволил ей сделать два шага. Потом легко, между делом произнёс, будто вспомнил незначительную деталь:

— Кстати, Вениамин Аристархович. Всё обошлось, — я выдержал паузу, и мой голос приобрёл задумчивый, почти мечтательный оттенок. — Рядом не оказалось никаких вытягивающих Ядро артефактов. А то знаете, как бывает: если бы у меня такой валялся где-нибудь неподалёку… ну, в терапевтических целях, допустим, чтобы спустить давление при «цитокиновом шторме» Ядра… то баргест бы точно не выжил. Химия и экстракция одновременно, это гарантированная смерть.

Я улыбнулся.

— Повезло, правда? — закончил я.

В стационаре стало тихо. Так тихо, что я услышал, как Ксюша за моей спиной перестала дышать.

Золотарёв медленно повернул голову.

Движение было плавным, контролируемым. Светлые глаза остановились на моём лице, и я выдержал этот взгляд. Он смотрел. Я смотрел в ответ.

Молча, прямо, не моргая.

Я видел, как в глазах Золотарёва происходит неторопливый и точный процесс: мутная, горькая, отравляющая досада медленно растворялась, и на её месте проступало другое. Что-то жёсткое. Признание силы. Уважение.

Пацан всё разгадал. И сейчас стоит, скрестив руки на груди, и издевается, прикрывшись вежливой формулировкой про «цитокиновый шторм», которую ни один суд не квалифицирует как обвинение, но смысл которой кристально ясен обоим.

Золотарёв знал, что я знаю. Я знал, что он знает, что я знаю.

— Выписывай счёт, — произнёс Золотарёв ровным голосом, и в этой ровности не осталось ни капли прежней язвительности. Сухой, точный, деловой тон без эмоций. — Готовь зверя к выписке. Мои люди заедут вечером, расплатятся и заберут.

— Без проблем, — кивнул я.

Золотарёв развернулся к выходу. Клим двинулся следом, заслоняя дверной проём. Ксюша прижалась к стене, пропуская его, и шарахнулась от широкого плеча, которое прошло в сантиметре от её лица.

Я не тронулся с места. Стоял, привалившись к вольеру Искорки, и смотрел, как Золотарёв пересекает стационар к выходу.

Когда его спина была уже в дверном проёме, я негромко, лениво сказал:

— А чего приезжали-то сами, Вениамин Аристархович? С утра пораньше?

Золотарёв не обернулся. Шаг его не замедлился. Только глухой и ровный голос долетел из приёмной:

— Соскучился.

Дверь хлопнула. Колокольчик подпрыгнул на верёвочке и затих.

Комарова рванулась следом.

— Я тоже пойду, — выпалила она, уже проскальзывая мимо меня к входной двери.

— Антонина Викторовна! — окликнул я.

Она замерла. Обернулась. На лице было выражение кролика, услышавшего шорох в кустах.

— Вы же ещё датчики не проверили, — напомнил я.

Комарова сглотнула. Глаза метнулись к потолку, впервые за всё утро она действительно посмотрела вверх, и тут же вернулись ко мне.

— Я и так вижу, что всё хорошо, — произнесла она голосом, в котором зазвенела фальшь и выскочила из стационара.

Колокольчик звякнул во второй раз. Входная дверь хлопнула. Каблуки простучали по крыльцу и стихли.

Тишина.

Я стоял посреди стационара и слушал, как сопит во сне Пуховик, как Шипучка шуршит линяющей чешуёй в террариуме.

Руки почти незаметно тряслись, и я чувствовал эту дрожь в кончиках пальцев. Она была от сброса напряжения, которое копилось последний час и теперь выходило из мышц, оставляя после себя ватную, гудящую пустоту.

Я медленно разжал руки, скрещённые на груди, и обнаружил, что пальцы оставили вмятины на предплечьях сквозь ткань халата.

— Ксюша, — позвал я.

— Да? — тонкий и дребезжащий голос прозвучал откуда-то из-за стеллажа с расходниками.

— Чай. Пожалуйста. Крепкий. С тремя ложками сахара.

Десять минут спустя мы сидели в приёмной.

Я за стойкой администратора, на Ксюшином стуле, потому что ноги отказывались держать. Ксюша напротив, на стуле для посетителей, обхватив кружку обеими ладонями.

Ассистенка молчала. Плечи у неё мелко и часто подрагивали.

— Ксюш, — позвал я мягко, — ты как?

Она подняла глаза. Они были красноватые, влажные, с расширенными зрачками.

— Нормально, — ответила она и тут же мотнула головой. — Нет. Не нормально. Клим меня за плечо схватил в приёмной, и я думала, что у меня рука отвалится. Он знаете какой здоровый вблизи? Я ему по грудь, Михаил Алексеевич. По грудь! И рука у него, как… как бревно. Я пискнула. Позвала вас. Понимаю, что глупо, но…

— Не глупо, — перебил я. — Ты всё правильно сделала.

— Правильно — это что? Пищать? — она попыталась улыбнуться, и вышло кривовато.

— Правильно — это предупредить. Если бы ты промолчала, я бы вышел из стационара и нарвался на Золотарёва без подготовки. А так у меня была секунда. Секунда, Ксюш, это в нашем деле много.

Она отхлебнула чай. Плечи перестали дрожать, или это просто дрожь стала тише.

— К тому же, — добавил я, — ты Феликса спрятала. До моего прихода. Сама додумалась, сама выполнила. Клетку перетащила, покрывало накинула, стеллаж сдвинула. Ни Комарова, ни Золотарёв его не увидели. Если бы не ты, нам бы сейчас объяснять, откуда в лицензированном Пет-пункте неопознанный вид, не имеющий документов и разговаривающий лозунгами.

Ксюша порозовела. Кончики ушей стали малиновыми.

— Да ладно вам… — пробормотала она в кружку. — Я просто подумала: раз Комарова идёт, значит, Феликса надо убрать. Накинула покрывало, он сразу заснул. Инстинкт в этот раз не дал осечки. Потом клетку в хирургию оттащила и за шкаф задвинула.

— Вот именно. Сама подумала, сама сделала. Без команды и инструкций. Знаешь, как это называется в профессиональной среде?

— Как?

— Инициатива. Ценнейшее качество для ассистента, между прочим, — я потянулся за своей кружкой и сделал глоток. — Я тебе когда-нибудь говорил, что ты бесценный сотрудник?

— Говорили, — Ксюша спрятала улыбку за ободком чашки. — Но можете повторить.

Я негромко и с облегчением рассмеялся, позволяя смеху вытолкнуть из груди остатки адреналина. Ксюша нервно и отрывисто засмеялась следом.

Чай остывал. Часы на стене показывали четверть десятого. За окном питерское утро набирало обороты: загудел трамвай, где-то хлопнула дверь подъезда.

Обычное утро на окраине Петербурга. Если не знать, что пять минут назад здесь провалилась операция Синдиката.

Ксюша вдруг звонко, с характерным шлепком хлопнула себя ладонью по лбу.

— Ой! — вскрикнула она и вскочила со стула. Кружка качнулась, чай плеснул на стойку — я едва успел отодвинуть журнал. — Ой, ой, ой!

Она метнулась через приёмную к двери хирургии, распахнула её и скрылась внутри. Загрохотало, что-то сдвигали, скрипело по полу, потом послышалось глухое «извините, товарищ председатель», и через полминуты Ксюша выплыла обратно, таща перед собой клетку, накрытую тёмным покрывалом.

Поставила на стойку администратора. Сдёрнула ткань.

Нахохленный, с прижатыми перьями, Феликс сидел на жёрдочке. Белое оперение слегка помялось с одного бока, видимо, клетку задвигали в угол, и он прижался к решётке. На голове торчал пучок пуха, придавая ему вид профессора.

При свете он моргнул, повертел головой, оценил обстановку и уставился на Ксюшу с выражением оскорблённого достоинства.

— Ты мой умница! — Ксюша просунула палец сквозь решётку и погладила его по перьям на макушке. — Ни звука не издал! Вообще! Я так тобой горжусь!

Феликс расправил плечи. Хохолок на голове поднялся, перья разгладились, и по его морде, если у сов бывают морды, прошло выражение, которое можно было описать только как «заслуженная гордость революционера, прошедшего подполье».

— Всё на благо революции пролетариата, — проскрипел он. — Конспирация есть высшая форма классовой борьбы. Я цитирую по памяти, но суть верна.

— Молодец, Феликс, — сказал я, подходя к клетке. — Партизанское молчание, это твой лучший подвиг за всё время. Ни единого лозунга, ни единого скрипа. Покрывало, темнота, и ты отключился. Красиво. Профессионально.

Феликс повернул голову на сто восемьдесят градусов и посмотрел на меня вверх ногами.

— Доктор, — произнёс он с расстановкой, — я не отключился. Я выжидал. Настоящий революционер не спит в засаде. Он бдит.

— Ты храпел, — тихо сообщила Ксюша.

— Это была дыхательная гимнастика, — отрезал Феликс и отвернулся.

Я рассмеялся, и на этот раз смех вышел полным. В груди, в животе, от которого заболели щёки и заслезились глаза. Ксюша тоже хихикала, прикрыв рот ладонью, и даже Феликс, демонстративно нахохлившись и отвернувшись, чуть распушил хвост, что у него являлось эквивалентом самодовольной усмешки.

Хорошая команда. Маленькая, странная, состоящая из неуклюжей девочки с даром бесстрашия и совы-коммуниста с дымовой завесой, хорошая. Моя.

— Ксюш, — я отсмеялся и вытер глаза тыльной стороной ладони, — давай Феликса обратно в стационар. Пусть позавтракает, он заслужил двойную порцию…

Колокольчик над дверью звякнул.

Смех оборвался, как перерезанная нить. Я замер с рукой у лица, Ксюша застыла с пальцем в клетке, Феликс повернул голову к двери и сузил зрачки.

Клетка с нелегальной, незарегистрированной, говорящей лозунгами совой стояла посреди приёмной, на стойке администратора, без покрывала, на виду у всего мира.

Если это Комарова вернулась, то нам конец. Прямо здесь, прямо сейчас, без вариантов и запасных планов.

— Зараза, — выдохнул я сквозь зубы. — Только не это. Мы посреди приёмной с нелегальной совой.

Ксюша, побелев до кончиков ушей, схватила клетку обеими руками и попыталась спрятать её за спину. Клетка была большая, Ксюша маленькая. Из-за её плечей торчали прутья с обеих сторон, а сверху виднелась белая макушка Феликса, который вытянул шею и с любопытством разглядывал входную дверь.

Дверь открылась.

На пороге стоял Саня. Абсолютно счастливый, довольный жизнью Александр Шестаков, по прозвищу Шустрый. Фингал под левым глазом. Широченная улыбка от уха до уха. В правой руке был пакет, набитый чем-то тяжёлым и бугристым. Левая рука в кармане худи.

— Здарова! — объявил он с порога. — Я тут вам…

Ксюша судорожно со всхлипом выдохнула и клетка в её руках опасно накренилась. Феликс внутри пискнул и вцепился когтями в жёрдочку.

— Шестаков, ты дурак! — выпалила Ксюша. — Напугал до смерти!

Саня моргнул. Посмотрел на Ксюшу, державшую клетку за спиной с выражением застигнутой врасплох преступницы. Посмотрел на Феликса, который через решётку пристально изучал его рептильными зрачками. Посмотрел на меня.

— Саня, — произнёс я, и в моём голосе смешались облегчение, гнев и усталость. — Блин. Ты где шлялся всё утро⁈