Глава 9

Саня моргнул. Осмыслил картину: меня, застывшего у вольера Искорки с рукой у лица; Ксюшу, попытавшуюся спрятать клетку за спиной; Феликса, который через прутья изучал Саню так, словно прикидывал, к какому идеологическому лагерю отнести нового товарища.

Улыбка с Саниного лица не сошла. Она только чуть сместилась, стала немного озадаченной.

— Чего вы такие? Как покойники. Бледные. Особенно ты, Ксюш, ты ваще как простыня, — подметил он.

— Шестаков, — я наконец разлепил зубы и услышал, что собственный голос звучит хрипло, будто я три часа орал. — Где. Ты. Шлялся.

Пришлось повторить вопрос, чтобы до него наконец дошло.

В груди давило. Адреналин искал выхода, и сейчас этот выход формировался в виде праведного гнева на единственного доступного виновника. Логика подсказывала, что Саня тут ни при чём. Логика подсказывала. А вот организм требовал на ком-то отыграться, и Саня подвернулся очень удачно.

Саня поставил пакет на пол у двери. Внутри звякнуло стекло.

— Так я ж вовремя пришёл, — он развёл руки в стороны, демонстрируя степень своей правоты. — Мих, ты не понял. Я ж не дурак. Подхожу к клинике в восемь сорок, и что я вижу? У входа тачки. Чёрные, дорогие, с тонированными стёклами. Один движок ещё работал, я слышал, как урчит. И вокруг трутся знакомые лица. Клим, амбал второй, и какая-то баба в сером пальто с папкой. Я её сразу опознал, это ж Комариха, та самая, которая у Олеси в кафе была.

Я молчал. Ксюша рядом со мной тоже притихла. Феликс крутил головой, переводя зрачки с Сани на меня и обратно.

— Я постоял, посмотрел, — продолжил Саня, и в голосе появились нотки лектора, объясняющего очевидное. — Прикинул. Сразу понял, что у вас тут движуха, и моё лицо в этой движухе ни разу не нужно. Комариха меня знает. Если бы спалила, это был бы ваще трындец, потому что у меня в кармане… — он осёкся и быстро поправился, — короче, мне светиться было нельзя. Ну я отошёл за угол к мусорным контейнерам. Сел на ящик. Покурил. Подождал.

— Подождал, — повторил я.

— Ну да. Вижу: они выходят. Сначала Золотарёв с Климом, эти шли спокойно. Сели себе, уехали. Потом Комариха выскочила, как ошпаренная, прямо до своей машины бежала, чуть на каблуках не навернулась. Я ещё минут десять подождал, для верности. Чтобы точно. И вот пришёл.

Он посмотрел на меня выжидающе.

— Что? Я ж всё правильно сделал? — спросил он.

В груди что-то отпустило. Давление сходило с грудной клетки и расходилось по плечам, по рукам, оседало где-то в кончиках пальцев тёплой тяжестью.

Сорок лет работы с людьми научили меня несложной вещи. Иногда раздолбай оказывается раздолбаем. А иногда тот же раздолбай оказывается человеком, у которого на правильное решение уходит ровно столько же мыслительных ресурсов, сколько у профессора на построение силлогизма, просто работает он по другим каналам. Саня, которого я последние пятнадцать лет своей первой жизни считал болваном на коротких ножках, только что прочитал ситуацию у входа в клинику быстрее, чем многие штатные аналитики Синдиката читали брифинг.

Я медленно выдохнул через нос. Пальцы разжались, и я обнаружил, что всё это время держал кулаки на уровне рёбер, готовясь то ли к удару, то ли к падению.

— Правильно, — сказал я. — Саня, ты молодец.

Саня просиял ещё ярче, хотя казалось, что больше уже некуда.

— А чего тогда такие лица?.. — недоумевал он.

— А телефон у тебя чего выключен⁈ — Ксюша наконец опустила клетку на стойку и шагнула вперёд. Маленькая, бледная, она сейчас разворачивалась в боевую стойку, и я видел, как у неё краснеют скулы. — Я тебе пять раз звонила! Пять! Я думала, тебя убили! Уже думала, тебя в багажнике увезли!

Саня хлопнул себя по карману, выудил мобильник и потыкал в чёрный экран.

— Ой… сел.

Он подержал телефон на вытянутой руке, словно надеялся, что устройство передумает и оживёт от стыда.

— Я думала, ты помер, придурок, — сказала Ксюша почти нежно.

— Ну вот же я. Целый, — Саня изобразил поклон. Фингал на его роже подмигнул багровым. — Готов к награде.

Я выпрямился, вытер рукавом халата уголки глаз и почувствовал, как лёгкие наконец дышат свободно. Грудная клетка раскрылась, давление сошло.

— Знаете что? — сказал я. — Мы отбились. Реально. Утром Золотарёв пришёл сюда с уверенностью, что выйдет с моей клиникой в кармане и моей лицензией под мышкой. А ушёл с пустыми руками и счётом на круглую сумму. Комарова сбежала, не закончив проверку. Они проиграли.

Я набрал в грудь воздуха и громко, так, что в собственных ушах зазвенело, рявкнул:

— Ура!

Ксюша подпрыгнула на месте, прижала ладони к щекам и взвизгнула:

— Ураааа!

Саня вскинул руку с зажатым в ней дохлым телефоном и заорал так, что задребезжали стёкла в шкафах:

— УРРРРААААА, ТОВАРИЩИ!

За спиной Ксюши тут же прорвался скрипучий голос:

— Да здравствует Великая Октябрьская Социалистическая Революция! Слава трудящимся! Ура, товарищи!

Мы замерли.

Феликс на стойке расправил перья и принял позу оратора на броневике, насколько это было возможно для совы в клетке.

— Угнетатели бегут, — добавил Феликс с глубоким удовлетворением, — пролетариат торжествует. Я знал, доктор. Я верил.

Тишина продержалась две секунды. Потом я согнулся пополам.

Хохотал я так, что пришлось опереться рукой о стойку, иначе ноги подкосились бы.

Ксюша села прямо на пол, обхватила колени и тряслась беззвучно, потом со звуком, потом снова беззвучно.

Саня бил себя ладонью по бедру и рычал что-то нечленораздельное, а из его глаз катились слёзы и расползались по фингалу, придавая синяку влажный, патетический вид. Феликс на стойке распушился и наклонил голову набок, явно недоумевая, какая часть его речи вызвала такую реакцию у зрителей.

Я смеялся и думал. Вот ровно так должна выглядеть команда после боя. Трое рыдающих от смеха идиотов и сова-большевик, комментирующий событие из клетки. Это моё. Это работает. Этого хватит, чтобы пережить следующий удар, какой бы он ни был.

Колокольчик над дверью звякнул в третий раз за утро.

На пороге стояла бабушка с переноской. Из переноски доносилось обиженное мяуканье. Бабушка смотрела на нас троих в полприёмной с выражением, на котором отчётливо читался вопрос: туда ли она пришла.

Я кое-как выпрямился, поправил халат, согнал улыбку до приличного уровня и сказал самым серьёзным голосом, на который был способен:

— Заходите, Лидия Степановна. Сейчас примем.

Вечером приехал Клим, чтобы забрать баргеста. К тому моменту, пет уже был готов к транспортировке и его погрузили в специальную переноску на колесах.

Увидев счет, который я выставил им за лечение зверя, Клим поднял брови так высоко, что они чуть не оказались на затылке. Но под моим взглядом он и слова не сказал. Молча вытащил из кармана пачку налички, отсчитал сто тридцать тысяч рублей. Потом замер, подумал, задрав взгляд к потолку, и добавил еще пятерку. Протянул мне купюры слегка усмехнувшись.

Я вытащил лишнюю пятерку и протянул ему обратно.

— На чай, — едко оскалился Клим.

— Обойдусь, — сухо улыбнулся я. — Я беру ровно столько, сколько положено. Без чая.

— Возражения не принимаются, — мотнул головой Клим.

Я понимал, что он хочет сделать. И позволить такого не мог. Пришлось молча подходить к стойке регистрации, на которой стоял прозрачный ящик с надписью «Помогаем приюту Четыре Лапы». И засунул туда купюру.

— На благотворительность пойдет, — кивнул я.

Ухмылка Клима слезла с его лица. И ничего не сказав, он вышел из Пет-пункта, вслед за его людьми, которые везли баргеста в переноске.

Дни после того дня сложились в полосу странного, почти неприличного покоя.

Я ждал отдачи. Опыт в индустрии научил меня одной вещи. Люди уровня Золотарёва после щелчка по носу перегруппировываются, готовят следующий заход, подключают новых людей. Я готовился к проверкам, к подброшенным проблемам, к чужим лицам в очереди, которые приходят якобы за лечением, на самом деле смотрят и слушают. Я попросил Ксюшу запоминать каждого, кто заходит, и докладывать мне в конце дня. Затем попросил Саню держать ухо востро в своих кругах.

И ничего не происходило.

Клиника работала как часы. Каждое утро я открывал дверь, и в восемь сорок пять уже сидела первая бабушка с очередным мурлоком, у которого «что-то с глазиком». К полудню очередь была расписана до конца дня, журнал записи распух от вписок, и Ксюша с Саней крутились между приёмной, стационаром и хирургией с лёгкой ловкостью, которой ещё месяц назад у них не было.

Студенты приносили подранных дворовых питомцев. Байкеры завозили своих когтерезов на профилактику. Какой-то мужик с татуировкой паука на шее принёс Огнехвостого Хорька, у которого отказала правая ноздря, и пока я разбирался с ноздрёй, мужик в углу приёмной читал книги Бунина, и я видел, как Ксюша поглядывала на эту картину с детским восторгом.

Комаровой не было. Не было никого из ГосВетНадзора. Их машина не подъезжала к клинике, их голос не звонил по телефону, их штамп не падал в моём почтовом ящике.

ГосВетНадзор словно очнулся от какого-то странного сна, в котором мой Пет-пункт играл главную роль, и решил, что пора заняться нормальными делами в других районах. Меня это пугало больше, чем если бы они приходили каждый день.

Тишина после грозы успокаивает воздух. А перед грозой давит на барабанные перепонки и затылок. Так было у меня.

Дома тоже что-то перестроилось.

Кирилл после раскрытия тайны ходил по «коммуналке» на цыпочках. Он понимал — один неверный шаг, и сестра выдаст ему ещё одну порцию воспитания. Картошку он чистил сам. Чай мне предлагал каждый раз, когда я заходил в кухню.

Однажды я обнаружил на своей тумбочке шоколадку «Алёнка» с прилепленной запиской: «Извини ещё раз. К.» Я съел шоколадку и записку выкинул, потому что хранить такие вещи, вот еще делать было нечего.

А вот Олеся вела себя интересно.

Она перестала загораживаться холодной плёнкой. Утром мы пересекались на кухне, и она наливала мне кофе из турки, а я нарезал ей сыр. Вечером, если она возвращалась рано, мы садились ужинать втроём с Кириллом, и я ловил на себе её короткий, оценивающий взгляд, с прячущейся в уголке губ улыбкой.

Когда мы расходились по комнатам, она проходила мимо меня в коридоре. Каждый раз я ждал, что Олеся проскользнёт мимо, но она поворачивала голову и подмигивала мне. Потом Олеся уходила в свою комнату, оставляя меня в коридоре с глуповатой улыбкой.

В груди от этих подмигиваний что-то поднималось и опускалось. У меня за плечами были годы научной выдержки, а я был уверен, что давно отучен реагировать на такие штуки. А поди ж ты. Пульс ускорялся, ладони потели, и я ловил себя на том, что улыбаюсь стене ещё минуты три после того, как Олеся скрылась в комнате.

В среду я открыл журнал записи и понял, что у меня подряд два выходных, четверг и пятница. Я их сам себе вписал, обосновав тем, что бойлер в стационаре требует профилактики, что Ксюше нужен отдых, что Саня всё равно будет где-то по своим делам.

На самом деле причина была одна: я хотел нормально поспать. Хотел выйти на улицу, не пахнущую антисептиком, и хотя бы один день побыть просто человеком в этом городе.

И, конечно, я хотел позвать Олесю.

План в голове был простой и наивный. Завтрак на кухне, я между делом, спокойным голосом спрашиваю: «Олесь, у тебя выходной случаем не четверг?» Если выходной, предлагаю прогуляться. Если рабочий день, предлагаю встретиться вечером. Если занята, переношу на пятницу. Если и пятница занята, отступаю с честью.

Я отрепетировал интонацию. Дважды.

В четверг утром я сел за кухонный стол с этой готовой схемой и понял, что Олеся опередила меня на полкорпуса. Она поставила на стол две чашки кофе, села напротив, отхлебнула и сказала сама:

— Миш, я с понедельника на доп.сменах. Алла Романовна приболела, и мне досталось по полторы её смены каждый день. До воскресенья. Вечером прихожу мёртвая, ноги не держат. Извини, если из-за этого выгляжу мрачной.

В груди что-то опустилось. Не упало с грохотом, а так, мягко осело, как осадок в стакане. Я кивнул, отхлебнул кофе и мысленно похоронил отрепетированную интонацию.

— Понимаю, — сказал я. — Сама не накручивай себя. Если хочешь, я тебе ужины оставлять буду тёплые, чтобы не на пустой холодильник возвращаться.

У Олеси дрогнули уголки губ.

— Ой, Миш. Ты прямо мужчина мечты.

— Стараюсь, — буркнул я и уставился в кофе. Лицо горело.

Так я остался наедине с двумя выходными.

Сходил на барахолку. Она дышала сыростью, в проходах стояли лужи в разноцветных бензиновых разводах. Я прошёл вдоль рядов, потрогал пару б/у кинетических фиксаторов в стойке у дочери Петровича, оценил износ и решил, что ждать следующей партии будет верным решением.

Дочь Петровича, увидев меня, молча кивнула, и вместо смартфона, который она обычно держала под прилавком, угостила меня рюмкой какого-то домашнего бальзама на травах. Бальзам пах мятой, дёгтем, обжигал глотку и согревал желудок. Я выпил, поблагодарил, и мы постояли в тишине у её стойки минут пять.

По-моему, она тоже устала.

Дошёл пешком до Невы. Дул мокрый ветер, чайки скандалили над водой. Я стоял у парапета, не думал ни о чём конкретном и вспомнил, что просто так у Невы я не был последние лет тридцать пять. В прошлой жизни я на набережной, проезжал мимо неё каждое утро на служебной машине Синдиката и не помнил, какого цвета она в это время года.

Потом спал в свои выходные. Очень много. По двенадцать часов с перерывом на обед.

Ел тоже очень много. У Валентины Степановны взял кулёк пирожков с капустой, когда заходил покормить петов, и целиком уничтожил его за один присест на скамейке во дворе, под облетающим клёном. Валентина, увидев, как я расправляюсь с её продукцией, добавила пирожок с вишней и наотрез отказалась брать за него деньги.

В пятницу вечером я лёг в постель с приятной тяжестью в теле, и накопленная усталость впервые за долгое время оставила меня в покое.

Суббота, воскресенье и понедельник пролетели незаметно. Клиника жужжала на штатной частоте.

А во вторник я пришёл в Пет-пункт раньше обычного.

Шесть сорок утра. На улице ещё темно, в лужах жёлтые отражения фонарей, мокрая брусчатка блестит, и колкий питерский воздух забирается под куртку.

Я открыл дверь, повесил куртку на крючок, включил свет в приёмной. Потолочная лампа щёлкнула и залила помещение ровным белым светом, в котором подоконники, стойка, плитка пола показались чище, чем были на самом деле.

Чайник на плитке. Кофе из турки, две ложки, без сахара, вода с фильтра. Пока кофе поднимался, я прошёл в стационар на утренний обход.

Стационар встретил меня тёплым гулом вытяжки, запахом сосновой стружки из вольера Пуховика и слабой ноткой подгорелого хлеба от вчерашнего ужина животных. Я надел перчатки, подошёл к первой клетке.

Снежный барсёнок свернулся в плотный белый бублик, нос засунул в пах, хвост накрыл задние лапы. Я увидел его рёбра, ровно поднимающиеся и опускающиеся, посчитал частоту дыхания. Норма.

Пульс, проверенный через сенсор, браслета шёл ровно. Температура тела чуть выше его обычной, что соответствовало позе глубокого сна. Пуховик во сне дёрнул задней лапой, той самой, которая ещё месяц назад была парализована, и снова успокоился. Я улыбнулся.

Искорка в соседнем вольере, при моём появлении выползла из укрытия, подняла голову на длинной шее и щёлкнула языком. По её спине прошла волна тёплого свечения, оранжево-красного, как угли в камине. Она смотрела на меня круглыми чёрными глазами и помахивала хвостом по покрытию вольера.

Браслет показал стабильные показатели, температура каналов в норме, ядро ровное. Я просунул палец сквозь решётку, и Искорка тёрлась о палец гладкой горячей чешуёй, как кошка о хозяина.

Пухлежуй спал на боку всем своим объёмом, сильно сопел и пускал пузырь слюны на подстилку. Я не стал его будить, только проверил браслетом дыхание и пульс.

В норме. Попа у Пухлежуя торчала кверху, плоский хвост подрагивал во сне, и я подумал, что у этого зверя в принципе невозможно проверить параметры стресса, потому что стресса у него не существует как явления.

Феликс открыл один глаз, когда я подошёл, оценил меня и закрыл его обратно, давая понять, что вставать он не собирается. Перья у него были взъерошены, но в правильную сторону, что у этой совы означало хорошее настроение. Я поставил ему свежую воду и оставил на жёрдочке миску с зерновым кормом. Феликс одобрительно угукнул, не открывая глаз.

Дальше Шипучка.

Я подошёл к стальному террариуму и сразу понял: что-то не так…