Глава 10

Кислотный мимик не лежал в своём обычном углу под камнем. Он лежал на дне, в центре, на голом стальном полу, и бока у него вздымались часто, неровными толчками.

Шкура, которая у мимика всегда отливала ровным мокрым блеском, сейчас местами потускнела и собралась тёмными лохмотьями. Тонкие плёнки старой чешуи отслаивались по бокам, по плечам, по основанию хвоста, и тут же застревали. Прикипали к новому слою, образовали на спине тёмную сухую коросту.

Между лохмотьями, по бокам и под брюхом, проступила кислота. Она сочилась наружу мелкими каплями, собиралась в прозрачные густые лужицы у края тела и выедала маленькие точки на стальном полу. На месте этих точек оставались матовые ямки в металле.

Я нажал кнопку браслета и провёл сканером над террариумом.

Браслет выдал картинку, от которой у меня под рёбрами что-то остро дёрнулось.

Ядро мимика лихорадочно пульсировало. Хаотичный, прерывистый ритм с тяжёлыми перебоями каждые две-три секунды.

Вчера и позавчера сканер снимал ровную устойчивую синусоиду. Сейчас энергия Ядра скакала по графику зигзагом. Температура тела поднялась на полтора градуса, дыхательный ритм участился вдвое. На правом боку, под прикипевшим лоскутом старой кожи, я разглядел тёмное пятно. Застойную кислотную полость, которой некуда было выходить наружу, и она давила изнутри.

Я выдохнул через зубы.

«Сезонная линька», которую я ему диагностировал на прошлой неделе, превратилась в то, во что не должна была превращаться.

Старая кожа, у мимиков обычно отходящая чистым лоскутом за двое-трое суток, у Шипучки прикипела намертво и образовала непроницаемый панцирь. Этот панцирь не выпускал кислоту наружу. Кислота копилась в железах и под оболочкой ядра.

Дальше всё развивалось бы по простой схеме. Лопнут железы, кислота хлынет внутрь грудной полости, начнётся самопереваривание, мимик задохнётся в собственных продуктах метаболизма, и я останусь с трупом на руках и непонятным куском биологии, который никто из современных фамтехов не диагностирует, потому что таких случаев в учебниках нет.

Шипучка приподняла голову. Глаза у неё были замутнённые, с прокатывающейся плёнкой третьего века, и через эмпатию ко мне пришло короткое, обессиленное:

«Жжёт… изнутри… помоги… доктор…»

Меня словно обожгло вдоль позвоночника.

— Сейчас, — сказал я вслух. — Сейчас, маленький, держись.

Я подхватил террариум обеими руками. Стальной, тяжёлый, килограммов пятнадцать, армированное стекло и титановые вставки. Понёс в хирургию. По пути я открыл дверь стационара плечом, локтем нажал выключатель в коридоре, пинком каблука распахнул дверь хирургии.

Поставил террариум на смотровой стол. Включил все лампы. Вытащил из шкафа ящик с инструментами для тонкой работы: пинцеты с мягкими наконечниками, керамические лопаточки, флакон щелочного нейтрализатора, флакон тёплого физраствора, кислотоупорные перчатки с тефлоновым покрытием. Достал из холодильника ампулу стабилизатора Ядра.

Браслет показывал ускоряющуюся синусоиду. Время утекало.

И в этот момент колокольчик над входной дверью весело звякнул, и в приёмной раздались два голоса. Санин и Ксюшин. Они о чём-то бойко спорили, кажется, о том, кто у кого занимал двадцать рублей на маршрутку.

— Я тебе говорю, я тебе вернул! — твердил Саня.

— Шестаков, ты мне их вернул в позапрошлый вторник, а потом снова занял в среду. Это были другие двадцать рублей! — ответила Ксюша.

— Какая разница, двадцать рублей — это двадцать рублей!

— Тебе математика в школе не давалась, я угадала?

Я вылетел из хирургии, и они оба замолчали на полуслове. Саня в своем вечном худи с капюшоном, с пакетом круассанов, которые он, видимо, купил по дороге в приливе щедрости, остановился с открытым ртом. Ксюша в пальто с рюкзаком на одном плече, тоже замерла.

Они посмотрели на меня. На моё лицо, видимо, всё было написано без переводчика.

— Быстро переодеваться, — рявкнул я голосом, который у меня сам собой включался в экстренных ситуациях. — Халаты. Кислотоупорные перчатки, по две пары надевайте. Маски. Очки. Бегом в хирургию. Шипучке кисло.

Саня уронил круассаны. Ксюша выронила рюкзак. Через десять секунд они оба уже неслись в подсобку, на ходу сбрасывая верхнюю одежду, и я слышал, как Саня матерится, не попадая рукой в рукав халата, и как Ксюша его поторапливает полушёпотом.

Я вернулся в хирургию. Выключил смотровую лампу, направил свет на Шипучку. Потом снял стеклянную крышку с террариума.

В лицо мне ударил кисловатый, едкий запах, от которого защипало слизистые. Я задержал дыхание, надел свою маску, надел перчатки до локтя. Подложил под мимика прорезиненную салфетку, аккуратно подхватил его двумя руками. Тело было горячее, тяжёлое. Переложил на смотровой стол.

Шипучка дёрнулась, и из-под брюха брызнула тонкая струйка кислоты. Я успел подставить керамическую ванночку, и струйка попала в неё, шипя и парясь.

Влетели Саня и Ксюша. Халаты не до конца застёгнуты, маски на подбородках, перчатки натянуты криво, но на лицах сосредоточенное выражение, которого я раньше у них в одно время не видел.

Ксюша подошла к столу, заглянула в террариум и побледнела. Так бледнеют медсёстры со стажем, когда видят, что пациенту совсем плохо, и эту бледность ни с какой другой не спутаешь. Её рука, лежащая на краю стола, сжала кромку.

— Михаил Алексеевич, — она сглотнула. — Это мы виноваты, да? Она же давно линяет. Уже неделю. Я думала, всё нормально. Я ей корм подсыпала. Воду меняла. Мы что-то пропустили?

В её голосе дрожала та самая вина, которую я хорошо знал по молодым ассистентам. Когда зверю плохо, и тебе кажется, что это ты недосмотрел.

Я надевал на инструменты стерильные обоймы и говорил ровно, чтобы не заставить её нервничать ещё сильнее:

— Нет. Не виноваты. Вы всё делали правильно. Линька у мимиков растягивается на семь-десять дней, это нормально. У них кожа толстая, многослойная, отходит постепенно, и пока процесс идёт, они выглядят неухоженно. Это не патология, а физиология.

Я взял пинцет и аккуратно подхватил край прикипевшего лоскута на боку Шипучки. Лоскут не пошёл. Кожа держалась намертво.

— Тут другое случилось, — сказал я. — Острая реакция. Скачок Ядра, скорее всего. У мимиков Ядро иногда даёт резонансные всплески, и эти всплески перегревают периферические железы. Кожа не успевает отойти штатно, прикипает. Внутри копится кислота. Снаружи смотришь — мимик линяет. А внутри у него уже бомба замедленного действия, которая через сутки рванёт.

— А почему вы вчера не заметили? — тихо спросила Ксюша.

— Вчера её не было. Я снимал показатели вечером перед закрытием, всё было в норме. Это случилось ночью. Резонансный всплеск идёт минутами, не часами.

Я выпрямился, посмотрел на Ксюшу. У неё в глазах ещё стояла вина.

— Ксюш. Это не пропуск с твоей стороны, — продолжил я. — Это редкое осложнение, которое в стандартный протокол наблюдения не входит. Я бы и сам его не диагностировал, если бы не пришёл сегодня раньше.

Она кивнула. Вина в глазах не ушла, но осела поглубже, и Ксюша мобилизовалась.

— Что мне делать? — твёрдо спросила она.

— Держать её. Крепко, но без давления. Голову мне оставить открытой, я работаю с боком и спиной. Главное, не давать ей плеваться, иначе мы здесь все растворимся.

Саня подкатил столик с инструментами.

— А я? — загорелся он.

— Подаёшь инструменты по моей просьбе. Слушаешь. Если нужно — бежишь. Сейчас просто рядом стой и держи в руках вот эту ванночку. Капать будет.

Работать пришлось медленно.

Сначала я обработал прикипевшие лоскуты тёплым щелочным нейтрализатором. Нанёс кисточкой, тонким слоем, по всей площади старой кожи.

Раствор шипел и пенился, разъедая фермент, который удерживал старый слой на новом. Шипучка дёрнулась, и Ксюша, наклонившись к ней, обхватила её сразу за шею и за основание хвоста, прижала к столу с уверенностью, которую невозможно было ни на что списать, кроме как на редкий дар. Зверь под её ладонями обмяк.

— Тише, тише, — приговаривала Ксюша. — Тише, Шипуня. Сейчас. Сейчас доктор всё сделает.

Она звала его «Шипуня», и зверь, ещё минуту назад готовый пустить струю кислоты в любого, кто к нему подойдёт, поджал хвост и доверчиво перенёс свой вес на её ладонь.

Я взял керамическую лопаточку.

Подцепил край размягчившегося лоскута на правом боку. Лоскут пошёл. Миллиметр, два миллиметра, пять. Под ним обнажилась новая кожа, нежная, перламутровая, с молодыми чешуйками-волосками, пульсирующими в такт сердцебиению. На месте, где был лоскут, скапливалась капля кислоты, и я тут же прижимал к этому месту тампон с щёлочью, нейтрализуя её.

— Лопаточку поменьше. С круглым краем, — попросил я.

Саня тут же подал нужную. Не ошибся.

Я перешёл к спине. Самый трудный участок, потому что там лоскут шёл сплошной коркой, и под ней была та самая застойная полость, которую я разглядел через сканер.

Работал миллиметр за миллиметром, поднимал край корки, заводил под неё лопаточку, подливал щёлочь, ждал десять секунд, продвигался дальше. Пот выступил у меня на висках, и я не успевал его вытирать. Саня, видимо, это заметил, потому что в какой-то момент появилась над моим плечом сухая марлевая салфетка и аккуратно промокнула мне лоб.

— Спасибо, — пробормотал я, не отрываясь.

— Не за что, — голос у Сани был серьёзный, без обычной шутливой насмешки.

Я добрался до тёмного пятна на правом боку. Под коркой действительно сидела полость с накопившейся кислотой, под давлением. Я аккуратно надсёк край корки скальпелем, и кислота выдавилась толчком, тёплым, едким, шипящим. Я успел подставить керамическую чашу. В чашу вылилось граммов десять густой, жёлто-зелёной жижи, и я сразу залил её нейтрализатором. Жижа зашипела, осела, стала мутной серой массой.

Шипучка под ладонями Ксюши шумно выдохнула. Бока её, до этого ходившие ходуном, опали.

— Самое страшное прошло, — сказал я и услышал, что у меня самого голос осел на полтона. — Дальше дело техники.

Снять остатки старой кожи за двадцать минут. Промыть всё тёплым физраствором ещё за десять. Обработать новую кожу регенерирующим гелем, который я держал в холодильнике для крайних случаев, минут пять. Ввести стабилизатор Ядра в подкожный канал у основания шеи, две минуты. Снять контрольные показатели браслетом, минута.

Сорок минут, и Шипучка лежала на столе живая, чистая, с блестящей новой шкуркой, пульсом и температурой в пределах нормы. Ядро на сканере горело ровным синусоидным ритмом, без перебоев. Уровень кислоты в железах был в пределах физиологической нормы.

Я выпрямился, и в пояснице у меня щёлкнуло. Старое тело привычно напомнило о том, что мне уже не двадцать один. Я помассировал поясницу через халат, повёл плечами. В лопатках хрустнуло.

Ксюша осторожно отпустила Шипучку. Зверь не сдвинулся с места. Лежал, дышал ровно, медленно водил кончиком хвоста.

Я взял пинцет и начал собирать снятые лоскуты старой кожи в герметичный контейнер. Куски выглядели как тонкие резиновые лохмотья, потемневшие, слегка ороговевшие. Я уложил их в контейнер, защёлкнул крышку и запечатал восковой пломбой.

Причина острого осложнения мне всё ещё не была ясна. Скачок Ядра шёл рабочей гипотезой, которую я выдвинул на ходу для Ксюши. Скачки Ядра у мимиков обычно протекают мягче, и мне хотелось понять, что именно ударило по нашему пациенту. До лабораторного анализа этой шкуры я работал на уровне догадок.

Вытащил из ящика стола конверт с деньгами на оперативные расходы. Отсчитал четыре тысячи, сложил, сунул вместе с контейнером в плотный пакет.

— Саня, — обратился я к нему.

Он подскочил.

— Беги в «Биолаб». Угол Маяковского и Жуковского, второй этаж, синяя вывеска. Возьмёшь у них полный биохимический анализ содержимого этого контейнера. Скажешь, от Покровского, срочно, по таксе. Если они начнут гундосить про очередь — намекни, что на счёт могу накинуть пятнадцать процентов за приоритет. Деньги в пакете. Сдачу мне принесёшь. Всё понял?

— Всё понял. Биолаб, угол, второй этаж, синий, Покровский, срочно, такса, пятнадцать процентов сверху. — Саня повторил без запинки.

— Беги.

Он схватил пакет и вылетел из клиники.

Я повернулся к смотровому столу.

Шипучка уже отошла от шока. Зверь лежал на боку, моргал, втягивал ноздрями воздух и потихоньку приходил в себя. Чешуя у неё на спине переливалась всеми оттенками болотного и медно-зелёного, как у лесного озера в августе. Молодая, чистая, блестящая. От молодой шерстки, как у котёнка, не осталось ни следа.

Ксюша стояла рядом со столом, сняла перчатки, и руки у неё чуть подрагивали от пережитого напряжения. Она смотрела на Шипучку с той смесью облегчения и нежности, какая бывает у человека, у которого только что отлегло.

И тут Шипучка пошевелилась.

Зверь подобрал передние лапы, приподнялся на пузо и подполз. Медленно, аккуратно, как будто его новая кожа ещё не привыкла к движению. Поближе к краю стола. К Ксюше.

Она осторожно протянула руку, положила её рядом со зверем, на расстоянии в несколько сантиметров. Чтобы он сам решил.

Шипучка ткнулась плоской хищной мордой в её предплечье. Потёрся о ткань халата раз, другой, третий. И замерла так, прижавшись щекой к её руке, словно домашний котёнок, которого взяли с улицы и принесли в тёплый дом.

Я машинально включил эмпатию.

Но не ожидал ничего конкретного. Думал, что услышу обычное послеоперационное «больно… устал… спать…», как у всех зверей, которые только что прошли через стресс. Я слышал такое сотни раз.

То, что пришло, было совсем не таким.

Чёткая, ясная, наполненная чем-то очень тёплым и очень глубоким мыслеформа, прошедшая через мою голову, как через приёмник:

«Хозяйка. Моя. Спасла. Хозяйка.»

Я замер.

Ксюша, не зная о моём внутреннем приёме, гладила Шипучке между ушей кончиком пальца. Зверь жмурился, и я видел, как ходит ходуном его горло. Мимик мурчал.

— Ой, — тихо сказала Ксюша. — Михаил Алексеевич. Она ко мне прижимается. Это нормально?

Я смотрел на эту сцену, и под рёбрами у меня поднималась тёплая волна.

Ксюша. Девушка, которая роняет мешки с кормом и опрокидывает швабры. Девушка, которой агрессивные хищники открывают доступ к своим Ядрам с первого касания, потому что в ней ноль страха и сто процентов чистого приятия. Девушка, которая ровно держит ретрактор над открытым ядром, когда у меня самого в висках стучит.

Ещё парочка таких эпизодов, и у моей ассистентки соберётся персональный зверинец из самых опасных хищников района.

— Михаил Алексеевич? — снова окликнула Ксюша.

Я отмер.

— Это, Ксюша, очень даже нормально. Это то, что у нас называется привязанностью.

— Чего? Какой?

— Глубокой, — я улыбнулся, чувствуя, что улыбка получается какая-то неприлично широкая для моего возраста. — Очень глубокой привязанностью. Поздравляю. Похоже, у тебя намечается фамильяр.