Глава 2

Артур смотрел в свою кружку. Мне казалось, он забыл, что начал фразу. Потом он медленно, подбирая слова заговорил.

— Я стоял на арене. Вэллор лежал. Левое крыло подломлено, из пасти шла кровь, и он дышал с хрипом, знаешь, с таким булькающим, когда эфир идёт не в каналы, а в лёгкие. Я бросился к нему, ору фамтехам, чтобы бежали. Гудят трибуны и никто не шевелится. В этот момент Сопряжение стало… другим.

Артур запнулся.

— Мы с Вэллором уже много лет в связке. Я привык чувствовать его фоном, как собственный пульс. А тут канал распахнулся целиком, и я впервые услышал его голос настоящими словами.

Я слушал, прижавшись бедром к хирургическому столу. Бок ныл. Пуховик за пазухой спал, уже создавая холод вокруг себя, который полз у меня по позвоночнику.

— И тут ты выбегаешь на арену с медицинской сумкой, — Артур поднял на меня глаза. — Единственный из всех. Падаешь на колени рядом, начинаешь рвать упаковку с инструментами, и я вижу, что ты тоже понимаешь, что поздно.

Я помнил всё это. Свои руки по локоть в драконьей крови, и то, как пальцы тряслись, когда я понял, что Ядро уже разрушено до точки невозврата, а я всё равно пытался, потому что так и не научился останавливаться вовремя.

— И тогда Вэллор сказал мне, — голос у него упал почти до шёпота. — Прямо в голову, через Сопряжение. Первый раз такое было.

Он помолчал, собираясь. Я ждал.

— «Эта несправедливость так и будет продолжаться. Я пал, потому что мой противник истерзан и накачан синтетикой. Они разрушили его, превратили в оружие, а потом направили в меня. Это был неравный бой. И издевательство над жизнью. Я перемещаю тебя в прошлое. Найди меня. Вырасти меня с самого начала, правильно. И этот фамтех, который сейчас пытается меня спасти… он тебе там пригодится. Я перемещу и его тоже. Найдите друг друга. И тогда мы прекратим этот беспредел. Вот увидишь».

Артур закончил. Допил остывший чай одним глотком. Рука уже не дрожала.

— И всё, — добавил он. — Вспышка. Белый огонь, от которого выжгло глаза. Потом я лежу в общаге на продавленном диване и смотрю в потолок. Мне двадцать лет, у меня зачётка по биомеханике на тумбочке и ни одного Фамильяра. Вэллора ещё не существует, мы с ним встретимся через три года на ферме под Выборгом, и я это знаю, потому что помню каждый день нашей прошлой жизни.

В хирургии было тихо. Багряное яйцо пульсировало мерно, и мне почудилось, что оно бьётся в ритме моего сердца. Потом я понял, что просто давно не дышал, и заставил себя вдохнуть.

Значит, вот как оно было. Никакой случайности, побочного эффекта смерти Ядра. Вэллор сделал это сознательно, вложив последние остатки чудовищной энергии двенадцатого уровня в перемещение двух людей через время. Дракон, умирая на арене перед тридцатью тысячами зрителей, успел составить план, выбрать исполнителей и запустить магию, для которой не существовало ни теории, ни прецедента.

И одним из исполнителей был я.

— Артур, — начал я.

Он вскинул голову.

— Мне шестьдесят один год, — сказал я. — По паспорту двадцать один, и бок болит так, что я не могу нормально дышать, а за этой дверью ждёт девушка, готовая в любую секунду потащить меня в травмпункт. Я провёл сорок лет в операционных, латая зверей, которых корпорации перемалывали, как мясо. Я видел, как это работает. И знаю, что система перетрёт любого, кто лезет ей поперёк, и плевать ей на драконьи завещания.

Артур открыл рот.

— Я не закончил, — голос мой остался ровным. — Менять ничего не хочу. На борца с системой не записывался. Я врач. Ко мне приносят больных зверей, я их лечу, беру деньги и покупаю расходники. У меня маленький Пет-пункт на окраине, рядом пекарня, где пекут нормальные пирожки, и соседи, которые ещё не сошли с ума. Мне этого достаточно.

— Тебе этого не достаточно, — Артур подался вперёд, и стул скрежетнул ножками по кафелю. — Вэллор так сказал. Ты нужен!

— Вэллор — это дракон, — ответил я. — Умирающий, который в агонии кастовал магию, которую никто до него не применял. Возможно, он ошибался. А может, его подвело Ядро или он просто хотел жить и цеплялся за единственную возможность, а мы с тобой, это побочный продукт его предсмертного рефлекса, и вся эта речь про миссию, попытка дать смысл тому, чему смысла нет.

Артур отшатнулся, будто я ударил его по лицу.

— Ты не веришь, — выговорил он.

— Что мы здесь, я верю. Что он нас переместил, тоже. А вот что двое могут сломать индустрию, которая кормит полпланеты, мне в это поверить уже сложнее.

Артур вскочил. Стул отъехал и ударился о стену с гулким лязгом, который наверняка услышали в приёмной.

— Ты хоть знаешь, через что я прошёл⁈ — голос у него поднялся до крика, и я услышал, как за дверью оборвался разговор Ксюши и Сани. — Понимаешь, как я это яйцо добывал⁈ Работал грузчиком на ферме, чтобы подобраться к инкубатору! Спал в подсобке, меня дважды ловила охрана, и один раз я неделю лежал в канаве с перебитыми рёбрами! А потом ещё пёр пешком в Питер, потому что в поездах сканеры! И всё это, чтобы найти тебя, потому что дракон сказал, что ты мне нужен! А ты стоишь тут и говоришь, что тебе достаточно пирожков⁈

Пуховик за пазухой проснулся от крика, дёрнулся и выпустил коготки, которые больно кольнули мне рёбра прямо по линии ушиба. Я скривился и прижал ладонь к боку.

По эмпатии от барсёнка пришло:

«Громко… плохой чужой кричит… кусать?.. хозяин, больно?..»

«Тихо. Всё нормально», — ответил я мысленно, хотя нормальным тут ничего не было.

Я посмотрел на Артура. Он стоял, раздувая ноздри, и вены на шее вздулись. Руки у него висели вдоль тела, и я заметил, что костяшки правой ладони покрыты старыми белыми шрамами, содранная кожа, зажившая без обработки.

И выдохнул.

— Сядь, — сказал я тихо.

— Я не буду…

— Сядь, Артур.

Он посмотрел на меня, а я выдержал его взгляд. За опыт работы я этим приёмом останавливал хендлеров и пьяных егерей, каждый из которых был в два раза крупнее и в десять раз злее этого парня.

Артур поднял упавший стул, поставил и опустился.

— Я не говорю «нет», — произнёс я размеренно. — Я говорю «не сейчас». Оставь яйцо мне в стационар. Я обследую эмбрион, проверю спектр Ядра, посмотрю, в каком состоянии скорлупа и мембраны. У тебя яйцо болталось в полевых условиях, и без полной диагностики я никаких мировых революций обсуждать не буду.

— Нет.

— Что — нет?

— Яйцо останется при мне, — Артур положил ладонь на край термоконтейнера. — Из моих рук оно не уйдёт. Ни в чей стационар, ни на минуту.

Я увидел, как его пальцы легли на контейнер. Так держат единственную ценную вещь в жизни, за которую заплачено переломанными рёбрами и шрамами на руках.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда жди. Мне нужно уехать в больницу, разобраться с боком, и вернуться. Сиди здесь, пей чай. Ксюша принесёт ещё. Никого не пускай и никому не показывай яйцо. Когда я вернусь, поговорим.

— Сколько ждать?

— Сколько потребуется.

Артур посмотрел на меня долгим взглядом. Я видел, как он взвешивает: довериться чужому фамтеху или уйти с яйцом обратно в ночь. Потом он кивнул одним движением.

— Ладно.

Я развернулся к двери, и бок тут же напомнил о себе тянущей судорогой от лопатки до поясницы. Пуховик за пазухой тихо заурчал, почувствовав мою боль по эмпатии, и ткнулся мне мокрым носом именно в то место, где болело сильнее всего. Я стиснул зубы и открыл дверь.

Олеся стояла в двух шагах от порога. Руки скрещены на груди, подбородок поднят. В её взгляде читалось одно, что торгов больше не будет.

— Двадцать три минуты, — сказала она. — Поехали.

Я не стал спорить.

— Ксюша, — я повернулся к приёмной, где Ксюша и Саня торчали у стойки администратора, старательно делающие вид, что не подслушивали. — В хирургии клиент. Принеси ему ещё чаю. Не трогай яйцо на столе, не задавай вопросов. Если он попросит поесть, дай бутерброд. Саня, ты тут пока за старшего.

Саня расправил плечи и приосанился, будто ему вручили маршальский жезл.

— Есть, Мих!

— Это означает: сидеть тихо, ничего не трогать и никуда не лезть. Особенно к суслику, — объяснил я.

Саня сдулся.

— Погоди, — я остановил Олесю у двери. — Две минуты. Пуховика осмотрю.

Олеся прищурилась. Ей уже сегодня дважды обещали «последние пять минут», и обещание номер три её явно не вдохновляло. Но она кивнула.

Я расстегнул куртку и осторожно вытащил барсёнка. Он обвис у меня в ладонях, зевнул и попытался зарыться обратно под свитер.

Я положил его на смотровой стол, навёл браслет. Данные побежали по экрану: пульс Ядра ровный, резерв двадцать три процента, критических отклонений нет. Кинетические фиксаторы на задних лапках уже плотно прилегали, пора их снимать. Эфирная стычка с сусликом оставила поверхностный ожог на передней правой и лёгкое покраснение кожи под белой шерстью.

Обошлось без худшего. Диагноз с Ядром, который предполагался изначально, не подтвердился.

Я набрал в шприц четверть кубика восстанавливающего состава и ввёл в холку. Пуховик дёрнул ухом, зевнул второй раз и расплылся по столу. По эмпатии пришло ленивое: «спа-а-ать…», и через десять секунд он уже сопел.

Я подхватил его и понёс в стационар.

Стационар встретил меня привычным набором звуков: Искорка тихо потрескивала в своём водяном вольере, суслик в дальнем углу затих под халатом, и Шипучка дремала, свернувшись в клубок.

С жёрдочки под потолком раздался знакомый скрипучий голос:

— Медицина должна быть бесплатной для пролетариата!

Феликс сидел нахохлившись, перья торчали в разные стороны, и его рептильные зрачки провожали меня с холодным презрением.

— Спи, Маркс, — сказал я и уложил Пуховика в его вольер, подоткнув мягкий плед. Барсёнок перевернулся на спину, выставил все четыре лапы вверх и окончательно отключился.

Я вернулся в приёмную. Артур, потерянный и угрюмый стоял у стены рядом с дверью хирургии, прижимая термоконтейнер к животу обеими руками.

— Так и будешь стоять? — спросил я. — Жди тогда. Ксюша принесёт чай, можешь сесть в хирургии. Я скоро.

Артур открыл рот, но я уже развернулся к выходу.

Олеся ждала на крыльце. Я подошёл, и Ксюша, возникнув из ниоткуда, протянула мне куртку. Я накинул её, и каждый рукав был как экзамен на терпимость к боли. Олеся заметила, как я дёрнулся при подъёме правой руки, и её губы сжались в ниточку, но она промолчала. Достала телефон и вызвала такси.

Я привалился к перилам крыльца и поднял лицо к серому питерскому небу.

Вэллор переместил нас намеренно, составил план и выбрал меня, случайного фамтеха, который оказался рядом в качестве инструмента.

Дракон, умиравший на арене от ран, нанесённых существом, которое накачали синтетикой до потери рассудка, в последние секунды жизни решил, что мир должен измениться. И выбрал для этого двух человек.

Лестно. И невыносимо тяжело. Я не хотел быть инструментом чьей-то воли, даже воли дракона. Мне хотелось лечить мурлоков, чинить проводку, есть пирожки Валентины Степановны и разговаривать с Олесей на кухне за чаем.

Такси подъехало. Жёлтый битый «Солярис» с трещиной через всё лобовое стекло. Олеся открыла мне заднюю дверь, и я сел, стараясь не сгибаться в правом боку. Она обошла машину и села рядом с другой стороны.

— В травмпункт на Комендантском, — сказала она водителю.

Водитель кивнул, и машина тронулась. За окном потянулись знакомые фасады спального района, пятиэтажки с балконами, увешанными бельём, детская площадка с погнутой каруселью. Знакомый Питер, в который я так старательно вписывался последние месяцы.

Олеся сидела рядом, достала телефон и водила пальцем по экрану. Её колено почти касалось моего.

— Спасибо, — сказал я.

— За что?

— Что поехала со мной.

Олеся убрала телефон и повернулась ко мне.

— Миша, тебе в бок ударили магией. Ты думаешь, я тебя одного отпущу? — она фыркнула. — Ты пойдёшь туда и скажешь врачу, что тебе «не очень больно» и «наверное просто ушиб», а врач тебя отпустит, и ты пойдёшь обратно в клинику и будешь работать, пока не упадёшь. Я уже выучила эту программу.

Я хотел возразить, и понял, что не могу, потому что она описала мой план с точностью до запятой. В прошлой жизни я однажды работал с трещиной в ребре двенадцать дней, пока коллега не увидел, как я привалился к стене в коридоре, и насильно отвёз меня в рентген-кабинет.

— Я буду паинькой, — пообещал я.

— Не верю, — Олеся скрестила руки. — Поэтому и еду.

За окном проплыл перекрёсток с неработающим светофором, аптека «Живика», длинный забор стройки, за которым торчал скелет недостроенной многоэтажки.

Олеся сидела близко ко мне. Её бедро почти касалось моего. Она могла сесть у своей двери, вытянуть ноги, но вместо этого придвинулась ко мне и кончики её пальцев лежали на сиденье в трёх сантиметрах от моей руки.

Мне бы радоваться этому теплу, запоминать запах её духов, думать о том, как она поцеловала меня в щёку тем вечером, и строить планы, куда пригласить её на выходных. А я думал об Артуре.

Он полгода горбатился грузчиком на ферме, чтобы украсть яйцо дракона, которого любил всю свою прошлую жизнь. Пришёл с трясущимися руками, попросил о помощи.

А я ему сказал, что мне достаточно пирожков.

Профессиональный цинизм, полезная вещь. Он защищает врача от выгорания и чужих манипуляций. Но иногда цинизм становится обычной трусостью, и я эту черту полчаса назад переступил.

Артур не просил меня лезть на баррикады. Он просил помочь с яйцом. Осмотреть эмбрион, проверить мембраны, убедиться, что три месяца не убили зародыш. Это была моя работа, ради которой я открывал клинику. А я в ответ прочитал ему лекцию о бессмысленности борьбы с системой, потому что испугался слова «миссия».

Шестьдесят лет, а ума не нажил.

— С тобой всё в порядке?

Олеся внимательно смотрела на меня, видя сквозь любую отговорку.

— Ты какой-то злой, — добавила она.

Я усмехнулся. В другой ситуации я бы отмахнулся дежурным «всё нормально», но Олеся заслуживала лучшего. И она чувствовала фальшь очень точно, любая попытка соврать только усилила бы её тревогу.

— Меня гнетут мысли, — сказал я, и это была правда. — Из-за этого яйца дракона. Парень принёс его издалека, и ему нужна помощь, а я пока не знаю, что с этим делать.

Олеся помолчала. Потом тронула кончиками пальцев мою руку.

— Ты разберёшься, — сказала она. — Ты всегда разбираешься.

И отвернулась к окну, будто ничего не произошло, и я почувствовал, как от этого прикосновения по руке прошло тепло.

Травмпункт на Комендантском встретил меня казённым линолеумом. Олеся зарегистрировала меня у окошка, пока я сидел на стуле и старался не дышать правой стороной.

Дежурный врач был немолодой мужчина в мятом халате, он посмотрел мой снимок, подержал его против лампы, повернул на девяносто градусов и хмыкнул.

— Переломов нет, — сказал он привычно и устало. — Ушиб мягких тканей с контузией надкостницы. Обычное дело при энергоударах от петов. Мажьте «Эфиргелем» три раза в день, неделю без нагрузок, придёте на контроль через десять дней. Если начнёт отекать или температура поднимется, то сразу сюда.

— Спасибо, — сказал я.

— Без нагрузок, — повторил он, видимо уловив в моих глазах блеск пациента, готового забыть все рекомендации за порогом кабинета.

Олеся рядом кивала. Я был уверен, что она запомнила «три раза в день» и «неделю без нагрузок» лучше, чем я, и будет напоминать мне об этом каждое утро ближайшей недели.

Обратное такси попалось приличнее. Чистый салон, тихое радио и водитель, который молчал всю дорогу. Олеся сидела у своего окна и смотрела на проплывающие дома. Между нами было двадцать сантиметров сиденья, и нам не нужно было заполнять эту паузу разговорами, обоим хватало.

Такси остановилось у клиники. Я расплатился, и мы вышли на тротуар. Вечерело, воздух остыл. Через дорогу окна кафе «У Марины» светились, и за стойкой двигался силуэт. Марина убирала посуду после обеденной смены.

Олеся остановилась у крыльца. Я стоял рядом. Рентген был сделан, мазь куплена, повод быть вместе исчерпан, и мы оба это понимали, и оба не двигались. Я смотрел на неё, она на меня, и между нами повисло напряжение, что бывает в конце вечера, когда уходить уже пора, но не хочется.

— Ладно, — сказала Олеся. Голос у неё чуть дрогнул, и она смущённо улыбнулась. — Пора за работу. Марина там, наверное, заждалась. Она понимающая, но пользоваться ее добротой неохота.

Она развернулась и торопливо пошла через дорогу к кафе. У двери обернулась, махнула мне ладошкой и скрылась внутри.

Тепло шло от смущённого взмаха ладони, от того что Олеся поехала со мной в травмпункт и сидела рядом, и тронула мою руку в такси, и запомнила «три раза в день», потому что ей не всё равно.

Я развернулся и вошёл в клинику.

Внутри всё жило своей жизнью. Саня сидел за стойкой администратора, положив ноги на стул Ксюши, и увлечённо ковырялся в телефоне. Ксюша стояла у двери стационара с блокнотом и что-то записывала карандашом, высунув кончик языка от сосредоточенности.

Из хирургии доносился слабый багряный отблеск. Артур по-прежнему сидел там с яйцом.

У смотрового стола, на стуле для посетителей, сидела девушка в джинсовой куртке и прижимала к груди пластиковый контейнер с вентиляционными отверстиями. Из контейнера доносилось тихое стрекотание.

— Михаил Алексеевич! — Ксюша подскочила ко мне. — Тут пациент, ждёт уже двадцать минут. Крошечная ящерица, я сделала первичный осмотр, вот данные, — она протянула блокнот, и я увидел аккуратные записи: вид, пульс Ядра, температура, уровень. — Стригущий дерматит на спинке, думаю, грибок, но я не уверена.

Артур появился в дверях хирургии.

— Покровский! Ну что, займёмся моим вопросом? — сразу спросил он

— Сначала срочный пациент, — сказал я, не оборачиваясь.

Я подошёл к девушке, улыбнулся ей и кивнул на контейнер.

— Покажите мне вашу красавицу.

Девушка открыла крышку. На дне лежала крохотная, Искрящая ящерка, цвета изумруда, с россыпью мерцающих чешуек вдоль хребта. На спинке, ближе к хвосту, виднелось мутное пятно. Кожа шелушилась и потеряла блеск.

— Две недели уже, — сказала девушка. — Я мазала «Рептогелем», но только хуже стало.

— «Рептогель» — это для холоднокровных без Ядра, — я навёл браслет, и по экрану побежали данные. Ядро стабильное, первый уровень, чистое. Обычная бытовая зверушка, здоровая во всём, кроме этого пятна. — У вашей девочки эфирный метаболизм, и «Рептогель» его блокирует. Отсюда грибок. Я помажу «Фунгостопом», через три дня пятно сойдёт. Неделю после этого никаких кремов, пусть кожа дышит.

Я достал из стеллажа тюбик, выдавил горошину на ватную палочку и аккуратно нанёс на поражённый участок. Ящерка вздрогнула, попыталась укусить палочку, но промахнулась.

— Два раза в день, утром и вечером, тонким слоем, — я отдал тюбик девушке. — Если через четыре дня не пройдёт, то приходите.

Девушка поблагодарила, расплатилась и ушла с ящеркой в контейнере. Я проводил её до двери и повернул замок.

В клинике стало тихо.

Я развернулся к приёмной. Артур стоял в дверях хирургии с термоконтейнером. Саня и Ксюша смотрели на нас от стойки.

Я посмотрел на Артура. На контейнер. На багряный отсвет, который падал из-под неплотно прикрытой крышки.

— Саня, Ксюша, на сегодня всё, закрываемся, — сказал я. — Идите по домам. Звери накормлены?

— Все сыты, — отрапортовала Ксюша. — Пуховик спит, суслик тоже, Искорка поела и булькает, Шипучка на лампе. Феликс требовал политического убежища, но я накрыла его покрывалом.

— Молодец. Спасибо обоим. Идите.

Саня нехотя поднялся со стула, забрал рюкзак и двинулся к двери, бросив на Артура настороженный взгляд. Ксюша задержалась у порога.

— Михаил Алексеевич, вы точно… — осторожно начала она.

— Иди, Ксюш. Всё хорошо.

Она кивнула и вышла следом за Саней. Дверь закрылась и мы остались вдвоём — я и Артур Горай, с яйцом дракона, чья смерть забросила нас обоих на сорок лет назад.

Я подошёл к хирургическому столу, включил верхнюю лампу на полную мощность, надел перчатки, достал из ящика чистую пелёнку и расстелил её на нержавейке.

Потом повернулся к Артуру. Профессиональная часть меня, та, которая ставила диагнозы и спасала жизни, она вернулась на привычное рабочее место.

— Ну, давай. Показывай своё драконье яйцо, — сказал я.