Глава 3

Артур стоял у хирургического стола, положив обе ладони на термоконтейнер. Тот был закрыт, видимо Артур решил не рисковать, ожидая меня.

— Открывай, — сказал я.

Артур потянул первый замок. Титановая скоба отщёлкнулась с коротким лязгом. Вторая. Третья. Внутри контейнера зашипел клапан выравнивания давления.

Артур сдвинул крышку.

Багряное яйцо в мелкой чешуйчатой скорлупе лежало в углублении из термоизолирующей пены и пульсировало ровным медленным светом. Плотная и вязкая аура шла от него. Стрелка на моём браслете качнулась вправо, фиксируя скачок эфирного фона.

В приёмной грохнуло.

Что-то металлическое ударилось об пол, покатилось по кафелю, и следом раздался голос Сани, громче, чем следовало в закрытой клинике в десять вечера:

— Я тебе говорю, я тут телефон оставил! Вот прямо здесь, на стойке, рядом с журналом!

— Ты его в карман положил, — ответила Ксюша, и по интонации я понял, что она объясняет это уже раз в третий. — Левый карман, задний.

— Нет у меня заднего левого кармана, Ксюх!

Артур дёрнулся и схватился за крышку контейнера, собираясь захлопнуть. Я перехватил его руку.

— Стой. Это свои.

— Какие свои? — Артур зашипел, и голос у него упал до шёпота. — Покровский, мы же договорились, с глазу на глаз!

Дверь хирургии распахнулась. Саня влетел первым, на ходу заглядывая под каждую горизонтальную поверхность, и Ксюша шла за ним, прижимая к груди рюкзак и связку ключей.

— Мих, извини, я быстро, мне только телефон… — Саня осёкся.

Он увидел яйцо.

Ксюша тоже увидела яйцо.

Оба замерли одновременно, и в хирургии стало слышно, как гудит лампа под потолком и тихо потрескивает скорлупа, отдавая тепло в холодный воздух.

Саня сглотнул.

— Это оно? — спросил он хриплым голосом. — Драконье?

Артур повернулся ко мне, и на его лице была злость и паника.

— Заходите, — сказал я обоим. — Дверь заприте. И ничего не трогайте.

Ксюша закрыла дверь и повернула замок. Саня медленно, бочком, вошёл в хирургию, обходя Артура и не отрывая взгляда от контейнера. Он натыкнулся бедром на табурет, но даже не вздрогнул.

— Покровский… — Артур начал.

— Это мои люди, — перебил я. — Ксюша, мой ассистент, без неё я не оперирую. Саня — главный помощник. На нем логистика, снабжение и критические ситуации. Оба умеют молчать, когда надо.

Саня отвлёкся от яйца, посмотрел на меня, приосанился и кивнул с таким видом, будто его только что произвели в генералы разведки.

— Могила, Мих, — подтвердил он.

— Сядьте оба у стены и не двигайтесь, — я вернулся к столу. — Раз уж пришли.

Ксюша послушно опустилась на табурет, положила рюкзак на колени и достала блокнот. Саня пристроился рядом, на перевёрнутое ведро, но сидел он на самом краю, всем корпусом подавшись вперёд.

Артур стоял по другую сторону стола, и я видел, как ходят желваки у него на скулах. Он промолчал. Это было единственное, что он мог сделать в данной ситуации.

Я наклонился к яйцу. Браслет на моей руке тихо пискнул, фиксируя показатели. Температура скорлупы: сорок два градуса. Пульс Ядра: ровный, глубокий, девять ударов в минуту. Эфирный фон внутри контейнера стабилен, а вот снаружи, в открытом воздухе, датчик показывал резкий перепад: минус восемнадцать единиц по шкале Вебера.

Перепад. Контейнер экранировал яйцо от внешней среды, и теперь, когда крышка сдвинута, эмбрион ощутил чужой эфирный фон.

— Артур, у тебя яйцо всё время лежало в закрытом контейнере? — спросил я, стягивая перчатку с правой руки.

— Конечно, — Артур нахмурился. — Я его только здесь открыл, ты что, я не дурак, я знаю, что эмбрион нельзя…

— Сколько месяцев держал закрытым?

— Три с половиной.

Три с половиной месяца в герметичном титановом контейнере с фиксированным эфирным фоном. Эмбрион привык к стабильной среде, его Ядро синхронизировалось с внутренним давлением капсулы. И вот крышка открыта, внешний фон другой, и зародыш чувствует разницу. Уже несколько часов, поскольку Артур открывал контейнер второй раз за вечер.

Я протянул руку к скорлупе. Пальцы коснулись тёплой, шершавой поверхности. Каждая сухая чешуйка была размером с ноготь мизинца.

По эмпатии пришло слабое, едва уловимое ощущение. Тёплое, тревожное. Воздух стал другим, и маленькому существу внутри это не нравилось.

Яйцо дрогнуло.

Я успел подумать: «Ну вот», и яйцо подпрыгнуло.

Подпрыгнуло, это мягко сказано. Оно выстрелило из моих ладоней вертикально вверх с силой, которой я от полуторакилограммового зародыша не ждал, ударилось о плафон хирургической лампы, отскочило под углом в сорок пять градусов, врезалось в стеклянную дверцу шкафчика с расходниками, сменило направление и полетело к дальней стене.

Стекло выдержало. Яйцо тоже.

— Ловите! — заорал Артур и бросился через стол, сметая локтем стойку с пинцетами. Металл загремел по кафелю. — Осторожно, оно бесценное!

Яйцо рикошетнуло от стены и полетело обратно, вращаясь. Я видел мелькание багряных чешуек и тёплый росчерк ауры, огненный след, как хвост маленькой кометы. По эмпатии пришла волна паники, глухое ошалелое «ЧТО? ГДЕ? ХОЛОДНО! ЧУЖОЕ!», и я понял, что зародыш в ужасе, и этот ужас конвертируется в кинетическую энергию через Ядро.

Саня рванул наперерез, вытянув обе руки. Яйцо прошло между его ладонями с зазором в два сантиметра, и Саня, не рассчитав, по инерции влетел лбом в верхний шкафчик. Дверца открылась от удара, и на Саню посыпались упаковки бинтов.

— Ёо-о… — простонал он, хватаясь за лоб.

Ксюша вскочила с табурета и сдёрнула с крючка полотенце. Яйцо сделало второй рикошет, от стены над раковиной, и понеслось в её сторону. Ксюша взмахнула полотенцем, промахнулась.

Из стационара, через закрытую дверь, донёсся скрипучий голос Феликса:

— Разруха начинается в головах!

Яйцо летело теперь низко, в полуметре от пола, набирая обороты и рикошетя от ножек стола и стула. Аура вокруг него раскалилась, я видел оранжевые блики на кафеле. Температура росла. Зародыш паниковал и выбрасывал энергию, разгоняя себя, и остановиться самостоятельно не мог.

Я просчитал траекторию. Яйцо шло по дуге вдоль левой стены, ударялось о стык стены и пола, взлетало на полтора метра, рикошетило от дверцы шкафа и возвращалось к столу. Замкнутый эллипс. При каждом витке амплитуда чуть менялась, но общее направление сохранялось.

Следующий проход, через четыре секунды.

Я развернулся к стойке у стены. Тяжелый свинцовый фартук, который шёл в комплекте с эфирографом, для защиты от излучения висел на крюке. Я сдёрнул его одной рукой.

— Все от стола! — крикнул я.

Артур, ползавший по полу между ножками стула, отпрянул к двери. Ксюша отступила в угол. Саня сидел на полу, держась за лоб, и его из игры уже вынесло.

Яйцо зашло на очередной виток. Ударилось о стык, взлетело, мелькнуло багряным росчерком перед моим лицом. Я накинул фартук, развернув его, как сеть, и поймал яйцо на лету. Свинцовая ткань обернулась вокруг скорлупы, и тяжёлый свёрток упал мне в руки.

Яйцо барахталось под фартуком. Я чувствовал глухие, слабеющие толчки через слои свинца. Который глушил эфир, экранировал внешний фон, и зародыш внутри постепенно переставал ощущать раздражитель. Паника по эмпатии угасала, «чужое» превращалось в «тепло… темно… тихо…».

Через двадцать секунд яйцо затихло.

Я стоял посреди хирургии, прижимая к животу свинцовый свёрток, и тяжело дышал. Бок горел, я забыл про ушиб, когда прыгал за фартуком, и теперь расплачивался. Пуховик в стационаре, через две двери, послал мне по эмпатии тревожное «хозяин, больно?», и я мысленно ответил «нет, спи» с такой скоростью, что вряд ли вышло убедительно.

В хирургии стояла рабочая тишина после катастрофы. На полу валялись пинцеты, бинты, три упаковки стерильных салфеток и опрокинутый лоток. Стеклянная дверца шкафчика уцелела, но на ней появилась тонкая трещина. Саня сидел на полу под открытым шкафчиком, прижимая ко лбу рулон бинта. На лбу у него наливалась красная шишка.

Ксюша стояла в углу, прижимая полотенце к груди, и глаза у неё были размером с блюдца.

Артур стоял на коленях у двери, упираясь ладонями в пол, и дышал так, будто пробежал стометровку.

— Оно целое? — выдавил он. — Покровский, скажи, что оно целое!

Я осторожно раздвинул складки фартука. Теплое и абсолютно невредимое яйцо лежало в свинцовом коконе. Чешуйки поблёскивали мягким светом. Пульс Ядра стабилен.

— Целое, — сказал я. — Скорлупа драконьего яйца рассчитана на температуру лавовых потоков и давление горных обвалов. Шкафчик с бинтами им не конкурент.

Артур закрыл глаза и уткнулся лбом в кафель. Плечи у него затряслись, и я решил, что он плачет, но он тихо, почти беззвучно смеялся.

Саня убрал бинт от лба и потрогал шишку пальцем.

— Мих, — сказал он задумчиво. — А чего оно летало? Это нормально? У драконов яйца всегда такие бешеные?

— Перепад эфирного давления, — я переложил свёрток на стол, придерживая рукой. — Яйцо три месяца лежало в герметичном контейнере. Зародыш привык к фиксированному фону. Не сразу, но он почувствовал внешнюю среду и запаниковал. Младенческий рефлекс, это выброс энергии через Ядро. У рептильных видов это стандартная реакция на стресс, у драконьих она помножена на десять.

— А свинец его успокоил?

— Свинец экранирует эфир. Под фартуком яйцо снова в стабильной среде, фон ровный, зародыш перестал нервничать, — я посмотрел на Артура, который поднялся с пола и отряхивал колени. — Его нельзя было открывать в неэкранированном помещении. В идеале нужна была свинцовая камера, контролируемый вывод, постепенное выравнивание давления.

Артур промолчал. По его лицу я прочитал, что он не знал. Он был чемпионом Арены, лучшим бойцом-проводником своего поколения, и он разбирался в тактике, в бронировке и в боевых приёмах Фамильяров.

Но он был не врач. Фамтехнология, эмбриология, неонатология магических рептилий, всё это проходило мимо него, потому что в его жизни этим занимались корпоративные специалисты, а Артур получал уже готового вылупившегося дракона.

Я натянул свежие перчатки и переложил яйцо из фартука на чистую пелёнку посреди хирургического стола, не снимая свинцовой ткани целиком, а оставив один слой снизу так, чтобы экран частично гасил фон, но давал мне доступ к верхней полусфере скорлупы.

— Ксюша, подай браслет-переходник из второго ящика. Длинный, с четырьмя контактами, — попросил я.

Ксюша метнулась к стеллажу, вернулась и протянула мне адаптер. Я подключил его к браслету, наложил контакты на скорлупу и запустил глубокое сканирование.

Данные побежали по экрану. Температура ядра эмбриона, спектральный профиль эфирных каналов, осциллограмма пульса. Я читал цифры и параллельно пальпировал скорлупу свободной рукой, чувствуя сквозь латекс мелкую вибрацию. Сонный встревоженный зародыш ворочался внутри, и по эмпатии от него тянулось слабое недовольное ворчание.

Артур стоял у моего плеча и смотрел на экран браслета. Саня сидел на полу, и старательно вытягивал шею, пытаясь увидеть показатели.

Я снял контакты. Выпрямился. Бок тут же напомнил о себе, и я стиснул зубы.

— Ядро нестабильно, — сказал я.

Артур побелел.

— Насколько? — голос у него сорвался.

— Ритм созревания сбился, — я развернул браслет к нему экраном, хотя он вряд ли понимал, что означают кривые на графике. — Пульсация идёт рваными волнами — семь-одиннадцать-шесть-девять ударов в минуту. Должна быть стабильная девятка с отклонением в полтора удара. Три с половиной месяца постоянных перемещений, тряски, перепадов температуры и эфирного фона сделали своё дело. Эмбрион жив и развивается, но если ритм не выровнять, он продолжит сбиваться. И через два-три месяца Ядро войдёт в асинхронную петлю, из которой уже не выйдет.

— Что это значит? — Артур подался вперёд и сжал край стола так, что костяшки побелели.

— Это значит, что яйцо не вылупится, — сказал я. — Эмбрион законсервируется внутри скорлупы на неопределённый срок. Ядро будет пульсировать, скорлупа будет светиться, но развитие остановится. Тёплый бесполезный сувенир, который можно поставить на полку.

В хирургии стало тихо. Яйцо на пелёнке мерно пульсировало багряным светом, и эти рваные перебои, незаметные глазу, я теперь слышал через эмпатию. Тревожное, аритмичное биение маленького Ядра, которое пыталось нащупать правильный ритм и промахивалось.

— Что нужно? — Артур говорил уже ровнее, и я отметил это. Паника схлынула, включился расчёт.

— Строгий температурный режим. Постоянный эфирный фон, выровненный по спектру его Ядра. В контейнере это невозможно, контейнер экранирует всё, включая полезный фон, яйцо в нём задыхается. Нужна термокамера с регулируемой средой.

— У тебя такая есть? — спросил Артур, обведя взглядом хирургию.

— Нет, — сказал я. — Но у меня есть стационарный вольер с подогревом, свинцовые пластины от рентгеновской стойки для эфирографа и руки, которые соберут из этого рабочую камеру за час. Яйцо ложится в стационар минимум на три дня. Каждые восемь часов я меняю эфирный компресс и корректирую фон. Через трое суток ритм должен выровняться.

Артур выпрямился.

— Я не оставлю его здесь.

— Артур, — я попытался достучаться до него.

— Ты не понимаешь, это яйцо я три с половиной месяца вылавливал. Я его из рук не выпущу, ни в чей стационар, ни на минуту. Ни за что!

Я посмотрел на него. Потом на яйцо.

— Тогда забирай, — сказал я. — Клади обратно в контейнер и неси, куда хочешь. Через два месяца у тебя будет красивый, мёртвый камень.

Артур дёрнулся, будто я его ударил. Он перевёл взгляд на яйцо, и я видел, как ходят мышцы у него на скулах. Он боролся с собой. Страх потерять контроль, против страха потерять Вэллора.

— Я останусь здесь, — выдавил он. — Раскладушка есть?

— Артур, я тебя первый раз в жизни вижу, — ответил я. — У меня в стационаре пять петов, из которых три весьма дорогие. Дорогое оборудование за стеной. Мало ли что тебе придёт в голову среди ночи.

— Я не трону твоих зверей.

— Я этого не знаю.

Мы стояли друг напротив друга через стол, и между нами пульсировало драконье яйцо, и ситуация не двигалась, потому что он не мог уступить и я не мог рисковать, и каждая лишняя минута била по моему терпению.

— Да ладно, Мих, — голос Сани раздался с пола.

Он по-прежнему сидел под шкафчиком и смотрел на нас обоих хитрыми глазами с ухмылкой.

— Я переночую с ним, — Саня ткнул большим пальцем в сторону Артура. — Заодно за Пухлей присмотрю, он после суслика нервный, и кто-то должен ему вечернюю дозу дать. Будем вдвоём караулить.

Артур повернулся к Сане. Саня ответил ему кривой ухмылкой.

— Ну вот и договорились, — сказал Артур.

Я закрыл глаза. Открыл. Посмотрел на Саню, генератора хаоса, который предлагал присмотреть за параноиком с драконьим яйцом в помещении, где спали пять магических существ, и понял, что лучшего варианта у меня нет.

— Хорошо, — сказал я. — Ксюша, тащи из стационара третий вольер, тот, который с подогревом. И банку «Релакс-Эфира» с полки, зелёная крышка.

Ксюша вышла. Я повернулся к раковине, вымыл руки, достал из нижнего ящика ступку, пестик и три пузырька. Руки работали на автомате, за карьеру я готовил этот состав сотни раз для рептильных яиц на поздних стадиях инкубации. Густая паста на основе эфирной лаванды, камфорной смолы и лунного экстракта мяты, это успокаивающий компресс, который выравнивает пульс Ядра.

Я растёр компоненты в ступке до однородной зелёной кашицы, которая пахла хвоей и мёдом. Набрал пасту на лопатку и начал ровным слоем наносить на скорлупу. Яйцо отозвалось мгновенно. Вибрация затихла, пульсация замедлилась, и по эмпатии прошло долгое сонное «мм-м-м-м…», будто зародыш потянулся и устроился поудобнее.

— Ему нравится, — Саня наблюдал с пола, забыв про шишку. — Я прямо вижу, оно расслабилось.

— Ты видишь зелёную мазь на красном яйце, — поправил я, продолжая наносить компресс. — А расслабился — да, всё так. Пульс уже ровнее.

Ксюша вкатила вольер на колёсиках. Я уложил яйцо на термоподложку, выставил температуру, обложил скорлупу свинцовыми пластинами с четырёх сторон так, чтобы экранировать внешний фон, но оставить щели для циркуляции и закрыл крышку вольера. Через прозрачную стенку было видно, как яйцо лежит в гнезде из свинца и пелёнок, подсвечивая пространство изнутри ровным мягким багрянцем.

— Компресс менять каждые восемь часов, — я вытер руки и повернулся к Сане. — Состав в ступке на столе, хватит на два раза. Завтра утром я приготовлю свежий.

Саня кивнул, поднялся с пола и выпрямился, отряхивая колени.

— Дверь клиники на замок, — продолжил я. — Никому не открывать. В стационаре вести себя тихо. Искорку не будить, она спросонья плюётся паром. Шипучку не трогать вообще, она кислотная и ночью дёргается от любого шороха. К суслику не подходить. Феликса не кормить. Пуховику вечернюю дозу, четверть кубика из шприца, лежит в холодильнике, синяя маркировка.

— Мих, я всё это знаю, — Саня поднял руки ладонями вверх. — Я ж тут каждый день торчу.

— Знаешь, — согласился я. — Но повторить полезно, потому что с тобой Пухлежуй постоянно что-то жрёт.

— Это было один раз, Мих. Один.

— Два! Так ладно. Раскладушки в подсобке, бельё в шкафу за стационаром, — я повернулся к Артуру. — Яйцо в вольере, камера настроена, руками внутрь не лезть. Если пульсация начнёт сбиваться, то красный индикатор на крышке замигает. Тогда звони мне, номер у Сани есть, себе запиши.

Артур кивнул. Он стоял у вольера, положив ладонь на прозрачную стенку, и смотрел на яйцо с таким выражением, с каким отцы смотрят на детей в реанимации через стекло.

— Покровский, — сказал он тихо. — Спасибо.

— Три дня, — ответил я. — Через три дня оценим динамику. Если ритм выровняется, обсудим дальнейший план.

— А если не выровняется?

— Выровняется, — сказал я. — Я этим занимаюсь со… — фух, блин, чуть не сказал про сорок лет. — Очень долго.

Артур посмотрел на меня и, видимо, решил не уточнять.

Ксюша уже стояла в дверях приёмной с рюкзаком, готовая уходить. Я вышел из стационара, и она двинулась за мной.

— Михаил Алексеевич, — она говорила шёпотом, оглядываясь на дверь. — А этот Артур, он кто вообще? Зачем ему яйцо дракона?

— Долгая история, Ксюш. Расскажу, когда сам разберусь.

Она терпеливо кивнула и ушла.

Я проверил замок, выключил свет в приёмной и постоял у двери стационара. За ней слышались шаги, Саня и Артур расставляли раскладушки. Саня бубнил про одеяла, Артур молчал.

Вышел на крыльцо. Холодный ветер дунул в лицо. Окна кафе через дорогу уже погасли, стулья составлены на столы. Олеся закончила смену.

Я застегнул куртку, поморщился от боли в боку и пошёл домой.

Квартира встретила меня тёмным коридором и тишиной. На кухне горел тусклый свет.

Олеся сидела за столом, подперев голову рукой. Глаза полуприкрыты, волосы выбились из хвоста, и поза у неё была такая, будто она села на минуту и забыла встать. Перед ней стояла чашка чая, к которой она не притронулась, по стенкам осела коричневая каёмка.

— Привет, — сказала она, не поднимая головы. — Ты как?

— Нормально. Ты сама-то живая?

Олеся медленно тяжело кивнула и даже это движение далось ей с трудом. Она подняла на меня взгляд, глаза у неё были красные от усталости, от двенадцати часов на ногах, вечера с подносами, в которых она носила тарелки с борщом и котлетами, и улыбалась клиентам, вытирала столы, и мыла полы, и всё это за зарплату, которой хватало на аренду и макароны.

— Живая, — выговорила она. — Я спать. Ног не чувствую.

Она встала, покачнулась и схватилась за край стола. Мышцы в ногах свело от долгого стояния. Выпрямилась, убрала чашку в раковину и пошла к своей комнате.

На пороге кухни остановилась.

— Миша, — она обернулась ко мне.

— Да?

— Мажь бок. Три раза в день.

— Обязательно, — со всей серьёзностью отозвался я.

Олеся кивнула и ушла. Дверь закрылась тихо, без щелчка, она даже на это экономила силы.

Я посидел на кухне, слушая, как капает кран и гудит холодильник. Потом встал, погасил свет, прошёл в свою комнату и лёг, не раздеваясь. Бок ныл.

Проснулся от будильника в шесть тридцать, и первая мысль была: они там целую ночь. Саня и Артур. Наедине. С пятью магическими существами и драконьим яйцом.

Бок ныл, но слабее, чем вчера. Я намазал его «Эфиргелем», натянул свитер и вышел на кухню. Кирилла не было. Олеся уже ушла на утреннюю смену, и на столе стояла кружка с запиской на салфетке: «Мажь бок. Я проверю».

Я усмехнулся, сунул записку в карман, надел куртку и вышел.

Утро было холодное, с низким серым небом. По тротуару шли редкие прохожие. Питер просыпался медленно и неохотно.

У кофейного ларька привычно остановился. Василиса уже задорно улыбалась, увидев меня.

— Утречко, — она уже наливала мне американо в большой бумажный стакан. — Двойной, без сахара?

— Тройной, — сказал я. — День тяжёлый.

— Тройного не бывает, — Василиса покачала головой, но долила из второго крана. — Зато бывает язва, если так и дальше пойдёт.

Я расплатился, забрал стакан и пошёл к клинике. Кофе обжигал пальцы через картон, и я перекладывал его из руки в руку.

На полпути проснулась тревога. Саня, это генератор хаоса. Аксиома, подтверждённая десятками случаев, включая контрабандное яйцо Теневой Гончей и ситуацию с Комаровой.

Артур, параноик с синдромом мессии и сорванным контролем эмоций. Вместе они провели в моей клинике двенадцать часов, и за эти двенадцать часов могло произойти всё, начиная от банальной драки и заканчивая рикошетным полётом яйца по всему стационару.

Я ускорил шаг. Клиника показалась из-за угла, знакомая вывеска «Пет-пункт Покровского», крыльцо с перилами, окна с жалюзи. Снаружи всё выглядело нормально. Дверь закрыта, стёкла целы, никаких следов погрома.

Достал ключ. Вставил в замок, повернул, толкнул дверь и шагнул внутрь.

Колокольчик звякнул и затих.

В приёмной стояла тишина. Такая, от которой звенит в ушах. Стойка администратора пуста. Стулья для клиентов на местах. Свет выключен.

Из стационара ни бульканья Искорки, ни шипения Шипучки, ни храпа Пухлежуя, ни скрипа Феликса. Даже суслик, который грыз решётку непрерывно с момента поимки, молчал.

Я поставил стакан с кофе на стойку.

— Ау! — позвал я, и собственный голос прозвучал слишком громко в пустой приёмной. — Живые есть?

Ответа не было.