Глава 4

Я шагнул к стационару и потянул ручку двери. Из темноты ударило перегаром, остывшей пиццей и кислятиной похожей на прокисший кетчуп. Я отшатнулся, бок тут же отозвался тупой тяжестью под рубашкой, и пришлось хлопнуть по выключателю плечом. Свет залил стационар со всех плафонов разом.

Саня свесил с раскладушки правую руку до пола и присвистывал во сне так, что Искорка в водяном вольере подрагивала вместе с водой. На животе у него, свернувшись клубком, дремал Пухлежуй и облизывал Санину ладонь широким розовым языком. На полу, подложив под голову свёрнутую куртку, спал Артур Горай — на спине, с полуоткрытым ртом, одна нога закинута на перевёрнутое ведро. С губ его слетал почти беззвучный храп.

Между ними стоял термовольер с драконьим яйцом, и багряные толчки пробегали по скорлупе через равные промежутки. Вокруг громоздились четыре пустые коробки от пиццы, восемь бутылок из-под пива, смятая пачка чипсов и два стаканчика из-под лапши. Одна бутылка лежала на боку, на кафель из неё натекла лужица, а в пиве отражался свет яйца.

Шипучка свернулась у ног Сани, обвив хвостом его ботинок.

Пуховик спал в своём вольере, уткнувшись носом в плед, задние лапки в кинетических фиксаторах торчали вверх. Суслик забился в угол клетки и не двигался. Похоже, тоже переживал общее похмелье. А вот мантикоре, которую до сих пор не забрали, похоже было всё равно.

С жёрдочки над стеллажом раздался скрипучий и желчный голос:

— Пролетариат деградирует! Вместо подготовки к классовой борьбе устроили попойку! На баррикады таких гнать, а не в стационар пускать!

Феликс расхохлил перья дыбом и не моргая глядел на спящих жёлтыми рептильными зрачками.

— Доброе утро, Маркс, — сказал я вполголоса.

— Пиво — опиум для народа, — отчеканил Феликс и отвернулся к стене, оставив нам обозревать собственную спину.

Я постоял над этим натюрмортом. Алкоголь в стационаре, мусор рядом с оборудованием… по уму надо было рявкнуть на обоих так, чтобы Феликс лозунги от испуга перепутал.

Но я смотрел на Артура и видел другое. Три с половиной месяца этот парень тащил яйцо по стране, прятался от сканеров и боялся закрыть глаза, потому что рядом не было никого, кому он мог доверить своего дракона. Вчера он орал на меня в хирургии, вцепившись в ворот халата, и я хорошо помнил, какие у него тогда были глаза.

А потом Саня, который быстро заводит знакомства, притащил пиццу и пиво, и Артур впервые за это время заснул рядом с кем-то, не прижимая контейнер к груди.

Саня не знал, через что прошёл Артур. Он просто увидел напряжённого парня и сделал то, что умел лучше всего: расслабил обстановку. И ведь сработало.

Я подошёл к двери, снял с крючка швабру и ударил её древком по кафелю.

По стационару прокатился грохот. Искорка булькнула и выпустила облачко пара. Пухлежуй подскочил на Санином животе и завизжал, Суслик метнулся по клетке и врезался в стенку, а Феликс расправил крылья и заорал:

— Революция началась!

Саня подскочил на раскладушке, запутался в одеяле и сполз на пол, увлекая за собой Пухлежуя. Артур перекатился на бок и закрылся руками от удара, прищурился, увидел меня и швабру — и опустил руки, когда понял, что обошлось.

— Доброе утро, — сказал я.

— Мих… — Саня сел на полу, придерживая Пухлежуя, пытавшегося забраться ему на голову. — Который час?

— Без четверти семь. У вас десять минут, чтобы вымести отсюда крошки и вынести стеклотару, пока клиенты не пришли.

Саня посмотрел на батарею пустых бутылок, на коробки от пиццы и на Феликса, который с жёрдочки так и не сводил с него глаз.

— Всё было стерильно, Мих, — начал он. — Мы аккуратно…

— Восемь бутылок, Саня. Четыре коробки пиццы. Чипсы. Лапша. На полу лужа. И всё это рядом с вольером, где лежит зародыш ценой, которую сложно оценить. У вас десять минут, не больше.

Саня открыл рот, но потом кивнул и полез за мусорным мешком. Артур поднялся, отряхнул колени и принялся собирать бутылки. Без единого слова, аккуратно ставя стекло к стеклу.

Я вышел из стационара, закрыл за собой дверь и допил остывший кофе. За спиной звенела ссыпаемая в мешок стеклотара. Бок под рубашкой ныл ровно так, чтобы я не забывал.

Колокольчик над входной дверью звякнул, и Ксюша вошла, на ходу стягивая шапку.

— Доброе утро, Михаил Алексе… — она осеклась.

Из стационара, пятясь спиной к выходу, с мусорным мешком, вышел Саня. Из мешка торчали горлышки бутылок. За ним шёл Артур с мокрой тряпкой в руках. Оба помятые, с красными глазами, и от обоих несло перегаром.

Ксюша медленно осмотрела мешок, парочку и в самом конце меня.

— Это не то, что ты думаешь, Ксюш, — Саня поднял свободную руку.

— Я думаю, что вы пили в стационаре.

Саня вздохнул и потащил мешок к выходу.

— Ксюш, проследи за этими двоими, — я кивнул на помятую парочку. — Чтобы вылизали всё до блеска. Мне нужно начинать осмотр пациентов.

Ксюша выпрямилась за стойкой, поправила очки на переносице, Саню стало жалко заранее.

— С превеликим удовольствием, Михаил Алексеевич, — сказала она и повернулась к подопечным. — Так, начинаем с пола. Саня, швабра в углу. Артур… вас ведь Артур зовут? Вон то ведро наполните горячей водой, кран справа. И добавьте колпачок «Санитола» из синей бутылки под раковиной.

— Это обязательно? — Артур поднял бровь и посмотрел на Ксюшу.

— Обязательно, — Ксюша улыбнулась и подтолкнула его к подсобке.

Артур оглянулся на меня через плечо. Я пожал плечами, и он со вздохом потопал в подсобку за ведром.

Я оставил Ксюшу надзирать, прошёл в стационар и принялся за утренний обход.

Яйцо лежало в термовольере, компресс подсох, но аура шла ровная, и по эмпатии от зародыша тянулось ленивое сонное тепло.

Я сменил компресс, нанёс свежую пасту из ступки и проверил показатели браслетом. Пульс Ядра: восемь-девять-восемь-девять. Амплитуда сужалась, ритм выравнивался. До идеала далеко, но впервые за двое суток показатели ползли в нужную сторону.

Пуховик потянулся в вольере, зевнул, показав розовую пасть, и ткнулся носом мне в пальцы через решётку. По эмпатии пришло бодрое «утро! хозяин! еда?», и я почесал его за ухом. Кинетические фиксаторы на задних лапках сидели плотно, кожа под ними чистая, без раздражения — думаю, день-два, и можно снимать. Эфирный ожог на передней правой от вчерашней стычки уже подсыхал ровной коркой.

Суслик сидел в углу клетки, подобрав лапки, и смотрел на меня исподлобья. Гон, превращавший его два дня назад в маленькую бешеную торпеду, прошёл: зрачки сузились до нормальной ширины, шерсть пригладилась, и по эмпатии шло настороженное, но спокойное «чужой… наблюдаю… не трогай». Вчера на этом же месте ревел сплошной рёв «УБИТЬ ВСЕХ» — теперь хотя бы тон стал спокойнее.

Искорка тихо потрескивала в водяном вольере. Температура воды в норме, Ядро стабильное, терморегуляция работает штатно. Я поменял ей воду и добавил три капли минерального концентрата.

Мантикору я не трогал. Третьи сутки восстановительного сна после эфирного перегруза на выставке — разбуди её сейчас, и неделя коту под хвост. Огромный зверь лежал в дальнем вольере, бока медленно вздымались, и шерсть мерцала в полумраке тусклыми переливами. Браслет показывал стабильную картину: Ядро на тридцати процентах резерва, каналы восстанавливаются. Ещё минимум неделя покоя.

Шипучка перебралась из стационара в приёмную и обвилась вокруг ножки Ксюшиного стула. Ксюша, не отрываясь от надзора за уборкой, рассеянно почесала мимика, и тот заурчал, вытянувшись по всей длине стула.

С жёрдочки раздалось:

— Алкоголь разлагает трудящийся класс! Требую запретить ввоз спиртного на территорию лечебного учреждения! Декретом! Немедленно!

— Феликс, ты получишь завтрак через десять минут, — сказал я.

— Подкуп! — Феликс щёлкнул клювом. — Хлеб и зрелища для отвлечения масс от классовой борьбы!

Но замолчал и стал ждать завтрак.

Я вышел в приёмную. Саня домывал пол у стойки администратора, Артур протирал стеллаж с расходниками. Ксюша стояла посреди помещения со скрещенными руками на груди и следила за процессом с видом инспектора.

— В углу у двери, — Ксюша показала пальцем. — Там крошка.

Саня скривился, перевёл взгляд с угла на Ксюшу и поплёлся туда со шваброй.

Стационар трещал по швам. Я понимал это давно, но сегодня, глядя на два ряда вольеров, раскладушки между ними и термовольер с яйцом посередине, ткнулся в простую арифметику: места не хватает физически. Каждый новый пациент означал, что кого-то придётся двигать, а двигать уже некуда.

Мне нужно было второе помещение. Рядом, по соседству, чтобы пробить стену и расширить стационар вдвое. А единственный человек, способный это решить, был мой арендодатель, он же владел соседним помещением.

Но после покупки эфирографа от бюджета остались крошки. Придётся копить. Месяц, может два, при нынешнем потоке клиентов и если ничего экстренного не случится. В моей клинике эта оговорка тянула на самостоятельный диагноз.

Эфирограф стоял у дальней стены хирургии, там, где вчера Алишер тянул силовую линию. На передней панели горел красный индикатор ожидания.

Я подошёл, положил ладонь на корпус. Холодный металл, и под ладонью едва ощутимая дрожь. Миллион триста тысяч рублей, героический занос под ливнем с Панкратычем и тремя случайными парнями, выбитые пробки, прокладка кабеля и отдельный автомат с надписью «НЕ ТРОГАТЬ!!!» маркером на малярном скотче.

Я нажал красную кнопку. Аппарат загудел низко, ровно, и под подошвами едва уловимо повело кафель. Экран мигнул, вспыхнул синим и начал грузить интерфейс. По матовой поверхности побежали строки инициализации, а каждый калибровочный тест отмечался зелёной галочкой.

На экране проявилось рабочее пространство: трёхмерная координатная сетка, цветовая шкала эфирных потоков от фиолетового до красного. В правом углу засветился логотип «Резонанс-Б» и версия прошивки. Аппарат работал.

Я отступил от корпуса и поймал себя на том, что слишком долго не дышал. Выдох вышел длинным. Пальцы у меня едва заметно ходили, я сунул руки в карманы халата, чтобы не смотреть на это самому.

Раньше я пользовался моделями на три поколения новее, с голографической проекцией и автоматическим анализом. «Резонанс-Б» был для меня как печатная машинка после ноутбука. И при этом для текущей эпохи он стоил, как небольшая квартира, и давал диагностику, которую ни один браслет в городе обеспечить не мог.

Ровно в девять пришла первая пациентка. Женщина лет сорока в куртке, с переноской, из которой доносилось обиженное ворчание. Ксюша оформила карточку у стойки, я принял в хирургии.

В переноске сидел Неоновый Йорк, самка, с тусклой свалявшейся шерстью и мутными глазами. Хозяйка сказала, что собачка третий день отказывается от еды, и шерсть, которая обычно светится розовым, погасла.

Раньше я бы навёл браслет и получил базовые показатели. Пульс Ядра, уровень, общее состояние, а дальше работал руками. Пальпация, эмпатия. Минут пятнадцать на сбор картины и ещё пять на то, чтобы свести данные в голове. На обычных случаях метод работал. На редких браслет показывал «норму», а зверь под руками всё равно угасал.

Я положил йоркшира на платформу эфирографа. Собачка заворчала, но платформа уже была тёплая, и через пару секунд она улеглась, подобрав лапки. Я нажал «Сканирование», и экран ожил.

Над координатной сеткой выросла трёхмерная модель Ядра: прозрачная сфера с густой сетью эфирных каналов, подсвеченных цветовым кодом. Основные каналы горели здоровым зелёным, периферийные желтели, а в районе нижней доли, ближе к брюшной полости, два тонких канала мигали красным.

Микроразрыв эфирной мембраны. Третья и четвёртая ветви абдоминального узла. Утечка энергии идёт в мягкие ткани, отсюда воспаление, потеря аппетита, угасание биолюминесценции. На браслете это выглядело бы как «пульс Ядра: норма, состояние: удовлетворительное», и я бы потратил двадцать минут, прощупывая каждый канал вручную, пока не нашёл бы эти два.

На сканирование ушло три минуты, и за это время я успел разглядеть всё, что нужно.

— Микроразрыв третьей и четвёртой абдоминальных ветвей, — сказал я хозяйке, разворачивая экран так, чтобы ей было видно. — Вот здесь и здесь, красные точки. Утечка минимальная, каналы восстановятся сами при правильном режиме. Никакой операции. Неделя покоя, диета без эфирных добавок, и я выпишу капли для ускорения регенерации мембраны. По три капли утром и вечером, в корм.

Женщина смотрела на экран так, будто там показывали репортаж с другой планеты.

— Это что, рентген?

— Лучше, — сказал я и сам не удержался от улыбки. — Это эфирограф. Показывает полную картину Ядра и всех каналов в реальном времени.

Ксюша стояла в дверях и тоже смотрела на экран, поверх плеча хозяйки. Очки сползли на самый кончик носа, и она этого даже не замечала.

Хозяйка расплатилась и ушла с йоркширом и каплями. Я закрыл за ней дверь и повернулся к Ксюше.

— Три минуты, Ксюш, — сказал я. — Полная диагностика за три минуты. Раньше такой приём занимал двадцать.

— Это значит… — Ксюша начала считать в уме, загибая пальцы.

— Это значит, что мы теперь можем брать минимум в два раза больше пациентов. Я буду успевать всё.

Ксюша досчитала, заулыбалась так, будто ей подарили новый набор регистрационных журналов, и принялась загибать второй ряд пальцев — уже от радости.

Из приёмной раздался голос Сани:

— Мих, а ты включил эту шайтан-машину, да? Я слышу, она гудит, как трансформатор.

— Заходи, — я махнул рукой.

Саня заглянул в хирургию, увидел экран с развёрнутой 3D-моделью Ядра и присвистнул.

— Ого, — он подошёл ближе и наклонился к монитору. — Это мы этой штукой теперь собак смотреть будем? Прямо как в кино каком-нибудь, только красиво по-настоящему.

— Это не кино, это медицина, — поправил я, но не удержался от ухмылки. — И не только собак. Любого пета, от ящерицы до мантикоры.

— До мантикоры? — Саня даже жевать перестал. — Она же туда не влезет, Мих!

— Датчики выносные. Можно работать с крупными породами, не укладывая их на платформу.

Саня важно кивнул, будто всё это слышал ещё в техникуме. Понял он, конечно, едва ли четверть, но главное усвоил: штука работает, и это хорошо.

Из коридора возник помятый Артур. Он привалился плечом к косяку — на щеке красный след от свёрнутой куртки, волосы во все стороны, он мутно глянул на экран, потом на нас.

— Мы запустили эфирограф, — объяснила ему Ксюша. — Теперь диагностика будет гораздо быстрее.

Артур моргнул, попытался улыбнуться, но получилось криво, и пару раз хлопнул в ладоши. В тесной хирургии это вышло неловко; он сам это понял и тут же убрал руки в карманы.

— Поздравляю, — сказал он хрипло и ушёл обратно в стационар.

Саня проводил его глазами до двери стационара.

— Нормальный мужик. Мрачный, правда, но нормальный. Мы вчера разговорились — он, оказывается, в биомеханике шарит. Тоже из Питера, просто с другого конца. Ты его откуда знаешь, Мих? — спросил друг.

— Долгая история, — сказал я и пошёл встречать следующего пациента — тот уже маячил за стеклом приёмной.

До полудня я принял четырнадцать пациентов. При том, что двоих пришлось задержать на повторный осмотр, а у одного старого мурлока с хроническим артритом Ядра ушло десять минут на уговоры лечь на платформу, потому что он шипел на аппарат и пытался его укусить.

Четырнадцать за четыре часа. Месяц назад, с одним браслетом и голыми руками, я принимал шесть-восемь и к обеду уже еле стоял на ногах. Эфирограф делал то, что раньше требовало моей интуиции и пальпации. Быстро и с точностью, какую я при всём опыте не вытягивал вслепую.

Каждый снимок ложился в электронную карту пациента, и Ксюша, ответственная за записи, ходила вокруг стойки с видом ребёнка, которому впервые в жизни доверили взрослые игрушки. Теперь у неё под рукой были настоящие медицинские снимки вместо собственных карандашных набросков.

Без пяти двенадцать я закрыл карточку последнего пациента, погасил экран эфирографа, а желудок у меня протяжно заурчал. У Олеси как раз смена, а Марина варит борщ по четвергам, густой, с мозговой косточкой, от которого потом полчаса не хочется вставать из-за стола. Я снял халат, повесил на крючок и начал расстёгивать манжеты рубашки.

Колокольчик над входной дверью грохнул. Дверь хлопнула так, что в стеллаже зазвенели пузырьки, и на пороге встала… Эм-м… Олеся⁈

Она была в куртке и кроссовках, без фартука, и волосы, которые она обычно собирала в хвост на смене, сейчас рассыпались по плечам. Щёки разрумянились, дыхание сбито… Похоже она и в самом деле всю дорогу бежала.

Олеся прошагала через приёмную, обогнула стойку, за которой Ксюша подняла голову, и встала передо мной. Глаза у неё сразу скользнули к моему правому боку.

— Как бок? — спросила она. — Мазью мазал?

— Мазал, — ответил я. — Я в порядке, Олесь.

— Три раза в день, — напомнила она, сверяя мой ответ с тем, что запомнила в травмпункте.

— Три раза в день, — подтвердил я.

Олеся выдохнула, плечи у неё опустились, и она перестала сканировать меня взглядом.

— Вы вообще видели, что там происходит? — голос у неё взлетел так, что Ксюша за стойкой выронила ручку. — Они совсем охренели!

— Кто охренел? — спросил я. — О чём ты?

— Да выйдите вы на улицу! — Олеся махнула рукой в сторону двери. — Все! Прямо сейчас!

Мы с Ксюшей переглянулись — она вскинула брови. Из подсобки выглянул Саня с бутербродом в руке:

— Чего случилось?

— На улицу! — повторила Олеся и развернулась к выходу.

Мы потянулись за ней, я, Ксюша и Саня, дожёвывавший бутерброд на ходу. У двери стационара на шум вышел Артур и пристроился в хвосте, на отдалении.

Олеся толкнула входную дверь и вышла на крыльцо, и мы высыпали за ней.

На крыльце меня хлестнуло сырым воздухом. Через дорогу жёлтым светились окна кафе, у стены курил какой-то мужик в куртке, и пара автомобилей стояла у бордюра.

А рядом с кафе, через стену, кипела работа. Ещё неделю назад это помещение пустовало: заколоченная дверь, пыльные окна.

Двое рабочих в оранжевых жилетах крепили над входом вывеску. Неоновые буквы набирали яркость по мере подключения: «Элитная Пет-Клиника „Здоровое Ядро“». Каждая буква наливалась сочным изумрудным светом, и даже днём, под серым небом, на эту вывеску было больно смотреть.

За свежевымытыми панорамными окнами просматривалось помещение раза в два больше моего, с высоким потолком и свежим ремонтом. Белые стены, хромированные стойки, кожаные кресла для посетителей, плоский экран на стене с рекламной заставкой. У дальней стены я разглядел оборудование: новенький диагностический комплекс — точно не «Резонанс-Б», а поколением свежее, с удлинённой платформой под крупные породы.

Третий рабочий расклеивал на окне наклейки: «Скидка 30% на первый приём! Акция! Бесплатная диагностика для новых клиентов!»

Саня перестал жевать, и бутерброд так и завис у его рта.

Ксюша сняла очки, протёрла стёкла краем рукава, нацепила обратно и уставилась на вывеску заново — но изумрудные буквы никуда не делись.

Артур стоял чуть позади, привалившись к перилам крыльца, и смотрел на соседей через дорогу как на витрину магазина, в который не собирался заходить.

Олеся повернулась ко мне.

— Я с утра на них смотрю, — сказала она. — Грузовик с мебелью приехал, рабочие таскают коробки. Марина говорит, они арендовали это помещение ещё месяц назад, втихую, ремонт всё это время делали.

Я стоял на крыльце своего маленького Пет-пункта и смотрел через дорогу на сверкающую вывеску. Изумрудные буквы отражались в мокром асфальте, и лужи под окнами окрашивались зелёным. Бесплатная диагностика, скидка тридцать процентов, панорамные окна, кожаные кресла — и всё это в сотне метров от моей двери, ровно по линии, по которой ходят мои клиенты от ближайшей остановки.

— Мих, — Саня наконец проглотил бутерброд. — Это чего, конкуренты?