Глава 12

Артур отпрянул к стене и обхватил себя руками.

— Ты больной, Покровский⁈ Я не буду раздеваться! — громко заявил он.

— Снимай рубашку, — повторил я и шагнул к нему. — Или я тебя прямо сейчас в наркоз отправлю и сам раздену. У меня в хирургии есть всё, что нужно.

Артур прижался лопатками к холодной плитке и посмотрел на меня так, будто прикидывал расстояние до двери.

Я его понимал. Со стороны картина выглядела дико: районный ветеринар нависает над бывшим чемпионом Арены и требует снять одежду. Но мне было плевать на это, потому что в моей голове уже щёлкнул тот диагностический механизм, который я выучился ловить на подкорке, ещё до формулировки.

Эмоциональная пустота. Потеря мотивации. Хроническое истощение, которое не объяснялось ни стрессом, ни перемещением во времени, ни тремя месяцами скитаний с яйцом. Я это уже видел. Один раз, в моей прошлой жизни, на егере, который вернулся из Дикой Зоны и три недели не мог встать с кровати. Врачи списали на нервный срыв. А потом я обнаружил странную точку на его лодыжке.

— Артур, — голос мой стал тише, и именно поэтому весомее. — Мне нужно осмотреть твоё тело. Целиком. Если я прав, то твоя «потеря миссии» и «выкачанные эмоции» лечатся за неделю. Если я ошибаюсь, ты оденешься и посмеёшься надо мной. Снимай.

Артур втянул воздух сквозь зубы. Посмотрел мне в глаза и, видимо, прочитал в них упрямую уверенность.

— Ладно, — процедил он. — Но если кто-то войдёт…

— Дверь заперта.

Он расстегнул куртку, стянул через голову свитер и футболку одним движением. Кожа покрылась мурашками от прохладного воздуха стационара, Артур передёрнул плечами и скрестил руки на голой груди.

Я включил верхний свет на полную и начал осмотр. Торс, руки, подмышки, шея, линия роста волос за ушами, участок за участком, как делал тысячи раз на зверях, только сейчас пациент стоял на двух ногах и смотрел на меня с нарастающим раздражением.

Чисто. Кожа бледная, без повреждений. На рёбрах следы старых ссадин, зажившие без обработки. Мышцы подсохли, объём ушёл, и по рельефу было видно, что ел он последние месяцы скудно. Я обошёл его, проверил спину, лопатки, поясницу. Тоже чисто.

Артур обернулся через плечо.

— Мне что, ещё и штаны снять? С трусами? Для полноты картины?

Я окинул его тяжёлым оценивающим взглядом.

— Штаны и трусы оставь. Носки снимай.

Артур уставился на меня. Моргнул. Открыл рот. Потом тихо, с интонацией человека, переставшего удивляться чему-либо, произнёс:

— Носки?

— Носки, — подтвердил я.

Он сел на край кушетки, стянул левый ботинок, правый, стащил носки и бросил их на пол. Босые ступни легли на холодный кафель, и Артур поджал пальцы.

— Пол ледяной, — пожаловался он.

Я уже не слушал. Опустился на корточки и взял его левую ступню обеими руками. Развернул к свету. Осмотрел подъём, пальцы, пятку.

Потом повернул ступню наружу и замер.

На внутренней стороне левой лодыжки, прямо над ахилловым сухожилием, белела крошечная точка. Размером с булавочный укол. Вокруг неё расползлось тусклое потемнение, почти незаметное на бледной коже, мутноватый ореол шириной в копейку.

— Вот оно, — выдохнул я.

Артур наклонился вперёд и уставился на собственную ногу.

— Что оно? Мозоль натёр? Это от ботинок, я три месяца в одних и тех же…

Я поднялся, достал телефон из кармана халата и вбил в поисковик два слова. Пролистал результаты, нашёл нужное фото и сунул экран Артуру под нос.

На фотографии, сделанной с хорошим увеличением, сидело мерзкое полупрозрачное создание. Скорпион размером с ноготь мизинца, с плоским телом и загнутым хвостом-жалом, тело стекловидное, почти невидимое на грунте. «Пустотный Скорпион. Ферал первого класса опасности. Ареал: Дикие Зоны, глубокие рейды, необследованные территории».

— Знакомься, — сказал я. — Пустотный Скорпион. Водится в Диких Зонах, на фермах рядом с необследованными территориями и в подвалах старых инкубаторов. Кусает жертву, впрыскивает микродозу нейротоксина, который не убивает. Токсин блокирует выработку дофамина и подавляет волевые центры. Жертва перестаёт хотеть жить. Становится вялой, теряет мотивацию. А скорпион сидит где-нибудь в щели и питается эфиром, который организм выделяет от тоски. Чем хуже жертве, тем сытнее паразиту.

Артур смотрел на фотографию. Потом на свою лодыжку.

— Твоё «опустошение», — продолжил я, — твоя «потеря миссии», «выкаченные эмоции», желание лечь и не вставать, это не стресс, Горай. Не перемещение во времени. Не экзистенциальный кризис. Это токсин в крови. Тебя укусила букашка на ферме, скорее всего в первые недели, когда ты спал на бетоне в подсобке. Ты ходишь с медленной химической депрессией уже три с половиной месяца, а эта тварь давно уползла и радуется.

Артур сидел на кушетке, босой, голый по пояс, и молчал. Я видел, как информация пробивается сквозь слои той самой апатии, которую он принял за часть себя. Он привык к пустоте. Он жил в ней так долго, что считал её нормой. И сейчас узнавал, что нормой она никогда не была.

— Так это лечится? — голос у него сел.

— Антидот называется «Серпентин-Д», — я взял со стола ручку и блокнот Ксюши, вырвал чистый лист и написал название, дозировку и схему. — В любой ветеринарной аптеке, без рецепта. Человеческие аптеки его не держат, потому что Пустотный Скорпион кусает в основном зверей, людей он цепляет случайно. Курс семь дней, по две таблетки утром и вечером, после еды. Через трое суток начнёшь чувствовать разницу. Через неделю токсин выйдет полностью.

Я протянул ему листок. Артур взял его и долго смотрел на мой почерк, не читая.

— Три с половиной месяца… — начал он тихо. — Я думал, что сломался. Что перемещение выжгло мне мозги. Что от прежнего меня ничего не осталось. Даже пару раз ходил к психотерапевтам, сидел на приёмах и объяснял им, что у меня пустота внутри. А это был укус скорпиона.

— Размером с ноготь, — добавил я.

Артур запрокинул голову и рассмеялся. Этот смех звучал как первый за долгое время. Не тот нервный хохот, который я слышал от него раньше, а настоящий, с облегчением, от которого опадают плечи и расслабляется челюсть.

— Покровский, — он посмотрел на меня мокрыми от смеха глазами. — Ты заставлял меня раздеться до трусов, заглянул мне под пятку и нашёл укус букашки. Ты вообще нормальный?

— Я фамтех, — ответил я. — Одевайся и бегом в аптеку. «Виталайф» на Комендантском работает.

Артур поднялся с кушетки. Ноги босые, торс голый, листок с рецептом в правой руке. Он постоял пару секунд, переваривая, а потом шагнул ко мне и положил ладонь мне на плечо.

— Покровский, — сказал он. — Ты гений. Серьёзно. Спасибо тебе.

Голос у него дрогнул, и рука на моём плече лежала тяжело.

Дверь стационара открылась.

Саня стоял на пороге с пустой миской Пухлежуя в одной руке и надкусанным бутербродом в другой. Его взгляд скользнул по картине: голый торс Артура, его ладонь на моём плече, разбросанные по полу носки, кушетка, на которой смялась простыня. Пауза, за которые Санино лицо прошло полный цикл от удивления через осознание к веселью.

Он прыснул в кулак. Бутерброд дёрнулся, и из него выпал кусок колбасы, но Саня этого не заметил.

М-да, видимо я всё же забыл закрыть дверь.

— Мих, — выговорил он, давясь. — Я не хочу прерывать миг глубокого мужского единения, но там уже трое клиентов в очереди. Бабулька с мурлоком угрожает написать в жалобную книгу.

Артур отдёрнул руку от моего плеча. Краска полезла ему по шее и ушам, он схватил с пола футболку и начал натягивать её, попав головой в рукав. Выругался сквозь ткань, вывернул, натянул правильно, подхватил свитер, куртку и носки в охапку и рванул к выходу из стационара, обходя Саню.

— Это был медицинский осмотр! — бросил он, проскальзывая мимо.

— Ага, — Саня кивнул с серьёзным лицом. — Я так и понял. Очень трогательный осмотр.

Я закатил глаза, сдвинул Саню с прохода плечом и вышел в приёмную.

У стойки администратора стояли трое. Бабушка с переноской, из которой доносилось недовольное урчание. Мужчина в рабочей спецовке с мурлоком на руках, у которого слезился левый глаз. И молодая мамаша с ребёнком лет пяти, который тащил на поводке крошечного искрящегося тритона. Питомец светился зелёным и оставлял на кафеле мокрые следы.

Ксюша стояла за стойкой и выписывала номерки. Увидев меня, она выпрямилась.

— Михаил Алексеевич, у мурлока конъюнктивит, я уже закапала первичные капли, чтобы не ждали. Бабушка с плановым, а тритон, похоже, линяет с осложнением. Ещё Артур только что пробежал через приёмную в одном носке и скрылся на улице.

— В одном? — переспросил я.

— Второй уронил у порога. Я подобрала, — Ксюша продемонстрировала чёрный носок, зажатый двумя пальцами на вытянутой руке. — Положить к нему в стационар?

— Положи.

Я надел халат, вымыл руки и начал приём. Мурлок с конъюнктивитом, стандартная история, воспаление третьего века от сквозняка. Капли, мазь, повязка на три дня.

Бабушка с плановым осмотром, перепроверка Ядра после курса капель, всё в норме, отпустил с рекомендацией прийти через месяц.

Тритон оказался интереснее: линька застопорилась на хвостовой секции, старая кожа не отслаивалась, и под ней скапливался эфирный конденсат. Пятилетний хозяин смотрел на меня круглыми глазами, пока я аккуратно снимал пинцетом ороговевшие чешуйки и промывал хвост раствором.

— Дядя, а ему больно? — спросил мальчик.

— Нет, — сказал я. — Ему сейчас щекотно. Видишь, хвост дёргается? Это он смеётся.

Мальчик засиял и повернулся к маме: «Мам, он смеётся!» Тритон действительно дёрнул хвостом и выпустил крошечный зелёный искровой залп, который угодил мне в перчатку. Перчатка задымилась. Ксюша молча протянула новую.

К одиннадцати поток схлынул. Я стянул перчатки, выбросил их в корзину и подошёл к стойке, где Ксюша заполняла карточки.

— Ксюш, — позвал я. — Сходи в «Здоровое Ядро» напротив. Осторожно попроси у Денисова пачку фирменного чая. Нераспечатанную, прямо в упаковке.

Ксюша подняла на меня глаза.

— Это связано с тем, что Саня и Артур отравились?

— Связано, — не было смысла отрицать очевидное.

Из стационара показался Саня. Он жевал яблоко и на ходу листал телефон.

— Мих, я могу сгонять, мне пять минут… — предложил он.

Ксюша развернулась к нему и отодвинула его плечом от стойки.

— Я сама пойду, — отрезала она. — Этому кадру доверия нет. Пока донесёт, сам этот чай заварит или обменяет на что-нибудь по дороге.

Саня открыл рот.

— Ксюх, ну ты чего…

— А того, — Ксюша поправила очки и посмотрела на него поверх стёкол, — что вчера ты нашёл в чужом ящике неизвестный состав и первым делом его выпил. Вместе с Артуром. Так что нет, Шестаков, ты никуда за чаем не пойдёшь.

Саня повернулся ко мне с лицом обиженного ребёнка.

— Мих, скажи ей…

— Ксюша права, — сказал я. — Раз не идёшь шпионить, дуй вольеры убирать. За Пуховиком и Пухлежуем.

Саня побледнел.

— Не-е-ет, — протянул он. — Мих, только не какашки. Пожалуйста. Я лучше полы помою. Два раза. Три раза! С хлоркой!

— Совок в подсобке, — сказал я. — Мешки под раковиной. Перчатки бери длинные, Пуховик утром ел много.

Саня постоял, глядя на меня с выражением приговорённого, взял совок из подсобки и побрёл в стационар. Из-за двери через минуту донёсся его сдавленный стон, а следом довольный голос Феликса с жёрдочки:

— Физический труд облагораживает пролетария!

Ксюша сняла халат, накинула куртку и вышла из Пет-пункта. Я вернулся к эфирографу, пролистал утренние снимки и занялся текущими записями.

Артур вернулся через сорок минут. Дверь распахнулась, и он вошёл быстрым шагом, сжимая в руке белый аптечный пакет. Куртка застёгнута криво, шарф размотался и волочился по полу, но на лице горело выражение, которого я у него ещё не видел. Нетерпение.

— Купил, — он бросил пакет на стойку. — «Серпентин-Д», упаковка двадцать штук. Фармацевт посмотрела на меня как на психа, когда я сказал, что это для себя, а не для пета.

Я вскрыл упаковку, выдавил из блистера две таблетки и налил ему стакан воды.

— Ударная доза. Две сразу, на полный желудок. Ты ел сегодня?

— Бутерброд утром.

— Мало. Ксюш… — я осёкся. Ксюши не было, она уже ушла за чаем. — Саня!

Из стационара показалась голова Сани в резиновых перчатках. Вид у него был как у человека, пережившего химическую атаку.

— Мих, я занят! У Пухлежуя там такое, что я теперь неделю есть не смогу!

— В холодильнике лежат контейнеры с едой. Разогрей один и принеси сюда. Живо.

Саня исчез. Через три минуты Артур сидел за стойкой администратора и ел разогретую гречку с котлетой. Я подождал, пока он доест, и положил перед ним таблетки.

— Пей, — велел я.

Артур взял обе, закинул в рот и запил водой. Поставил стакан и посмотрел на меня.

— И что теперь? — спросил он.

— Теперь ждём. Ударная доза начинает работать через десять-пятнадцать минут. Антидот связывает токсин в крови и блокирует его действие на рецепторы. Полный вывод займёт неделю, но первый эффект почувствуешь скоро.

Артур кивнул и откинулся на спинку стула. Я сел за стол напротив и открыл журнал записей. Минуты шли, я заполнял карточки и краем глаза наблюдал за Гораем.

На седьмой минуте он моргнул. Часто, несколько раз подряд, будто ему попала соринка. Потёр глаза тыльной стороной ладони.

На десятой выпрямился. Плечи поехали назад, позвоночник вытянулся, и Артур, который последние дни сидел сутуло, привалившись к ближайшей стене, вдруг занял стул целиком. Руки легли на колени, пальцы расправились.

Я отложил ручку и смотрел на него.

На двенадцатой минуте он повернул ко мне голову, и я увидел его глаза. Зрачки расширились, радужка потемнела, и из-под слоя вялой мути, которая заливала его взгляд все эти дни, проступило то, что я помнил по записям Арены из прошлой жизни. Фокус. Жёсткий, с хищным прищуром, каким оценивают противника за секунду до свистка.

Артур Горай сидел передо мной, и впервые за всё время нашего знакомства он выглядел так, будто знал, зачем проснулся утром.

— Охренеть, — сказал он, и голос у него изменился. Тише, с возвращающейся сталью, от которой у меня прошёл холодок по загривку. — Работает. Покровский, я снова всё чувствую. Злость, радость, всё сразу, и оно давит, и мне от этого хорошо. Последнее время я был как в вате, а сейчас вата сдёрнулась.

Он встал. Движение было быстрым, и стул отъехал к стене. Артур прошёлся по приёмной, два шага туда, два обратно, и каждый шаг ложился твёрдо, с пятки на носок.

— Мы должны спасти Вэллора, — сказал он и повернулся ко мне. — Я теперь это чувствую по-настоящему. Я готов, Покровский. Скажи, что делать.

Я откинулся на стуле и ухмыльнулся.

— То ли ещё будет, чемпион. Это ударная доза, она продержится часов шесть, потом пойдёт мягче. Полный эффект через три-четыре дня. А пока иди охраняй яйцо, — усмехнулся я.

Артур посмотрел на меня, и уголок его рта дрогнул. Он кивнул, развернулся и пошёл в стационар. Шаг у него стал другим. Уверенным.

Из стационара донёсся голос Сани:

— О, Горай, ты чего такой бодрый? Тебя Миха тоже заставил какашки убирать?

Ответ Артура я не расслышал, но Саня хохотнул, и это был хороший знак.

Ксюша вернулась через полчаса. Щёки розовые, очки запотели, и она протирала их на ходу, входя в приёмную с блестящим фольгированным пакетом в руке.

— Вот, — она положила пакет на стойку. — Еле выпросила. Он начал говорить что это все будет уже подозрительно. Пришлось сказать, что нам нужен образец для проверки.

— Умница, — сказал я и взял пакет. Плотная фольга с зелёным логотипом «Здорового Ядра», герметичная запайка, без состава на этикетке. — А теперь второе задание. Найди ближайшую экспресс-лабораторию в районе, которая делает хроматографию. Газовую или жидкостную, любую. И отнеси туда этот пакет на полный биохимический анализ состава.

Ксюша взяла пакет обратно и уточнила:

— Что именно искать?

— Всё, — сказал я. — Полный спектр. Пусть разложат на компоненты до последней молекулы. Заплати из кассы, чек принеси.

Ксюша кивнула и уже развернулась к двери, когда я добавил:

— И Ксюш. Если спросят, от кого, скажи, что от санэпидемстанции. Быстрее сделают.

Она поправила очки, сунула пакет в рюкзак и вышла.

Я принял ещё четверых, пока её не было. Между пациентами заглядывал в стационар: Артур сидел у вольера с яйцом, но уже не лежал на полу и не утыкался лбом в стенку. Он сидел прямо, с учебником на колене, и делал пометки карандашом. Саня домывал вольеры и ворчал себе под нос. Пуховик спал, свернувшись в белый клубок. Яйцо пульсировало ровной девяткой.

Ксюша влетела в клинику через два часа. Дверь грохнула о стену, и она пронеслась через приёмную, обогнув бабушку с переноской, которая ахнула и прижала кота к груди.

— Извините! — бросила Ксюша на бегу и затормозила у стойки, тяжело дыша. В руке она сжимала сложенный лист бумаги.

— Как быстро, — отметил я.

Ксюша горделиво поправила очки.

— Сказала, что от санэпидемстанции и что результаты нужны срочно, потому что есть подозрение на контаминацию в сети общепита. Лаборант побледнел и сделал за час. Контаминация это…

— Я знаю что это, Мельникова! Подозрение на инфекцию. Давай сюда результат.

Она протянула мне распечатку.

Я взял лист. Стандартный бланк химической лаборатории, логотип «ХимЭкспресс», дата, номер образца. Ниже шла таблица с результатами хроматографического анализа: колонка компонентов, концентрация, молекулярная формула.

Первые строчки, ожидаемое. Гибискусовая кислота, антоцианы, следы клубничного ароматизатора Е1520, стандартный набор для каркаде.

Потом шла пустая строка-разделитель.

А ниже три позиции, выделенные жёлтым маркером. Лаборант подчеркнул их от руки и поставил на полях восклицательный знак.

Я читал названия, и кровь отливала от лица, а потом возвращалась обратно, с приливом, от которого зазвенело в ушах. Потому что я ожидал увидеть в этом списке снотворное. Или лёгкий транквилизатор. Или какой-нибудь дешёвый седативный экстракт, которым барыги разбавляют корма, чтобы звери на выставках стояли смирно.

А увидел совсем другое.

Первый компонент: синтетический аналог окситоцина. Гормон привязанности. В микродозе, достаточной для формирования подсознательной ассоциации «место, удовольствие, возвращение». Клиент пьёт чай, чувствует необъяснимое тепло и желание остаться подольше, а потом тянется вернуться, сам не понимая почему.

Второй: модифицированный мелатонин с замедленным высвобождением. Расслабляет, притупляет критическое мышление. Хозяин пета, выпивший чашку, становится мягче, доверчивее, охотнее соглашается на дорогие процедуры и не задаёт неудобных вопросов.

Третий компонент я перечитал дважды. Потом в третий раз, потому что не верил собственным глазам.

Я-то думал, что там Сноходец, но по запаху их легко спутать с одним другим веществом. Поэтому я и делал анализ в лаборатории. Как показали результаты — не зря.

Потому что третьим был эфирный ингибитор класса «Молчун-4». Вещество, которое при попадании в организм человека на два-три часа подавляло его способность считывать эмоциональные сигналы от магических существ. Хозяин переставал замечать, что его пету плохо, что зверь нервничает и процедура причиняет боль. Пет мог скулить и дёргаться на массажном столе, а хозяин сидел в кресле с чашкой чая и думал, что всё прекрасно.

Вот почему Зинаида Павловна ушла. Вот почему клиенты возвращались в «Здоровое Ядро» снова и снова, несмотря на бессмысленные процедуры. Вот почему никто не жаловался на «вибрационный массаж» и «квантовое омоложение», после которых зверям становилось хуже.

Их хозяева физически не могли это заметить. Чай глушил единственный канал обратной связи между человеком и питомцем.

Пятнадцать клиник по стране. Сотни клиентов в день. Тысячи питомцев, чьи хозяева пили бесплатный чай и улыбались, пока их зверей калечили бесполезными процедурами.

Я поднял глаза от листа. Ксюша стояла напротив и ждала, теребя лямку рюкзака. Саня показался в дверях стационара, привлечённый грохотом двери.

— Михаил Алексеевич? — Ксюша наклонила голову. — Что там?

Я положил распечатку на стойку и расправил лист ладонью. Посмотрел на Ксюшу, на Саню, на зелёную вывеску за окном, которая горела ровным изумрудным светом.

— Это всё меняет, — ухмыльнулся я.