Глава 15

Денисов побледнел. Рука поднялась к шее, пальцы нашли мышцу под воротником и принялись мять.

— Брать Гришу? — переспросил он. — Михаил Алексеевич, если я на него наеду, он будет всё отрицать. Он хитрый. Школу в Тамбове закончил с золотой медалью, институт с красным дипломом, и при этом колет яд в чужих питомцев за конверт наличных. Такие люди в лоб не ломаются.

Я кивнул.

— Знаю. Поэтому тебе на него наезжать и не надо. Ты должен остаться чистым. Для своих боссов и Гриши. Да для всех в принципе. Мы его вытащим сюда на мою территорию.

Взгляд Денисова скользнул по двери, задержался на стеллаже с пузырьками и вернулся ко мне. Он прикидывал расклады, это читалось по тому, как у него подрагивало веко.

— Он сюда не пойдёт. Зачем ему? — не понимал Денисов.

— Пойдёт, если мы дадим правильную наживку. Слушай внимательно. Завтра вечером, перед самым закрытием, подойди к нему. С испуганным лицом. Можешь потренироваться перед зеркалом. Скажи ему вот что: «Покровский требует оригиналы бумаг на жену депутата. Грозится пойти в полицию».

Он прищурился. Понял, что имеются в виду карточки питонца, но кое-что у него не складывалось.

— Какого депутата? Он же не знает деталей.

— Любого. Гриша сам додумает детали. Ему будет важен сам факт: я якобы собрал на него компромат и хочу предъявить. Для хитрого человека это идеальная ловушка: он придёт, чтобы выведать, что я знаю. Может, попробует меня припугнуть. Или попытается предложить сделку. Скажи, что сам прийти не можешь, боссы не отпускают. Пусть идёт один.

Денисов облизнул губы. Подумал. Кивнул и поднялся со стула.

— Сделаю.

Он встал, застегнул верхнюю пуговицу медицинского костюма и пошёл к выходу. На полпути остановился.

— Покровский, а если он не клюнет? — спросил он.

— Клюнет, — сказал я. — Жадные и хитрые клюют всегда. Они просто не могут пропустить возможность убедиться, что контролируют ситуацию.

Денисов кивнул ещё раз и вышел.

Я развернулся.

Саня, болтая ногой, сидел на подоконнике и грыз яблоко с выражением зрителя, дождавшегося второго акта. Ксюша стояла у стойки и смотрела на меня знакомым взглядом, она ждала инструкций и одновременно уже прикидывала, какие инструменты доставать.

— Так, ребята, — я оперся бедром на стол. Бок дёрнулся, и я машинально прижал к нему ладонь. — Завтра вечером у нас будет гость. Человек, который за деньги вколол яд беззащитному питонцу. Я хочу, чтобы к его приходу здесь была создана определённая атмосфера.

Саня перестал жевать. Его глаза загорелись огнем.

— Мих, — он медленно опустил яблоко. — Мы будем играть в плохих копов?

— В определённом смысле.

— Чур я тот парень, который стоит в тени и зловеще хрустит костяшками! — Саня спрыгнул с подоконника и продемонстрировал хруст, от которого Пухлежуй под стулом вздрогнул и ткнулся носом ему в ботинок. — Я это всю жизнь хотел попробовать!

Ксюша поправила очки и открыла блокнот.

— Михаил Алексеевич, я подготовлю Шипучку, — сказала ассистентка. — Она на прошлой неделе новую кислоту выработала. Третьего типа, зелёную. Густая такая, капает медленно и очень эффектно выглядит. Абсолютно безвредная при попадании на ткань, я проверяла на старом халате, но об этом знаем только мы.

Я посмотрел на всех очереди.

Команда была готова. Оставалось срежиссировать спектакль.

Поэтому следующий день я провёл, готовя сцену и стараясь не думать о том, что бок при каждом наклоне напоминает о себе тупым пульсом. Олеся утром, перед уходом на смену, строго посмотрела на меня через кухонный стол и напомнила, что «терпеть», это не метод лечения. Я пообещал, что буду аккуратен. Она промолчала, но по тому, как она поставила передо мной кружку с чаем, со стуком, который был чуть громче необходимого, я понял, что мои обещания оцениваются по шкале достоверности где-то между прогнозом погоды и гарантиями Сани.

К шести вечера клиника была готова.

Я выключил верхний свет в приёмной. Оставил гореть настольную лампу на стойке администратора, развернув её так, чтобы конус света падал на стул для посетителей. Получилось что-то среднее между кабинетом следователя из кино и приёмной дантиста, от которого хочется бежать. Ксюша задёрнула жалюзи на окнах.

Пуховик сидел под столом, невидимый в полумраке, и от него тянуло привычным ледяным холодком. По эмпатии приходило ровное, спокойное «жду… хозяин… интересно…» — барсёнок чувствовал моё настроение и подстраивался.

Шипучка висела на верхней полке стеллажа, зацепившись хвостом за металлический уголок. Ксюша посадила её туда пятнадцать минут назад и дала команду «место», подкреплённую кусочком куриной печёнки. Мимик покачивался в темноте, поблёскивая чешуйками, и из приоткрытой пасти медленно, тягуче сползала капля густой зелёной слюны. Капля дотянулась до края челюсти, повисела и шлёпнулась на линолеум, оставив яркое пятно. Ксюша молча подложила под стеллаж поддон.

Пухлежуй лежал у двери стационара, положив морду на лапы. Он был сыт, доволен и готов облизать любого входящего, что в контексте нашего спектакля годилось как финальный аккорд.

Саня занял позицию у входной двери, скрестив руки на груди. Он репетировал угрожающий прищур и, судя по отражению в стекле стеллажа, выглядел скорее как человек, у которого попала соринка в глаз.

— Саня, — сказал я тихо. — Просто стой и молчи. Молчание пугает больше, чем любая гримаса.

— Понял, Мих. Я молчаливый и грозный, — он изобразил серьёзное лицо.

Ксюша встала по другую сторону от стойки, чуть позади. Руки сложила перед собой. В полумраке, с прямой спиной и спокойным лицом, она выглядела неожиданно внушительно. Маленькая, тихая фигура, от которой по какой-то причине не хочется отводить взгляд.

Я сел за стол. Положил перед собой папку с распечатками эфирных записей, результатами анализов и фотографией Изумрудного Питонца до отравления. Рядом поставил кружку с чаем. Остывший, я его пить не собирался, но кружка на столе добавляла нужный штрих.

Часы показывали шесть двадцать три.

Мы ждали.

В стационаре Искорка тихо зашипела, и по стенам пробежали оранжевые отблески. Артур, читал учебник по эфирной биологии и, судя по ровному пульсу яйца на мониторе, не собирался вмешиваться.

Феликс молчал, что само по себе было подозрительно: сов обычно выдавал комментарий на любое событие, а тут притих, словно тоже чувствовал, что готовится нечто серьёзное.

В шесть тридцать восемь колокольчик над дверью звякнул.

Дверь открылась. В проёме стоял парень. Среднего роста, с короткой аккуратной стрижкой, в сером свитере и джинсах. Приятное открытое лицо с ямочками на щеках. Гриша шагнул через порог и огляделся. Увидел полумрак, лампу, меня за столом, два силуэта по бокам. Усмешка тронула уголок его губ, но глаза при этом быстро пробежались по комнате, фиксируя выходы.

— Покровский Михаил Алексеевич? — спросил он. — Денисов просил передать какую-то бумажку. У вас тут что, электричество отрубили? За неуплату?

Голос был лёгкий, дружелюбный, со снисходительным любопытством.

Саня молча отошёл от стены, подошёл к двери, повернул замок. Щелчок в тишине приёмной прозвучал отчётливо. Саня опустил жалюзи на двери, повернул табличку обратной стороной к стеклу и вернулся на место.

Гриша проследил за его движениями. Усмешка не ушла, но стала чуть жёстче.

— Эй, — он повернулся ко мне. — Вы чего?

Я указал на стул перед столом. Тот самый, освещённый лампой.

— Садись, Григорий, — велел я.

Гриша посмотрел на стул, на меня и на Саню у двери. Улыбка ещё держалась, но плечи чуть приподнялись, и правая рука нащупала в кармане телефон.

— Послушайте, у меня нет времени на ваши…

— Садись, — повторил я. Негромко, без угрозы, но так, что возражения из воздуха вокруг стула словно вымело.

Он сел. Положил ладони на колени, выпрямил спину. Контролировал себя хорошо: дыхание ровное, лицо спокойное. Тренированная выдержка.

— Григорий, — я раскрыл папку и подвинул её ближе к лампе, чтобы он видел содержимое. — Мы знаем, что ты вколол «Пепельную росу» Изумрудному Питонцу Анастасии Сергеевны. У нас есть эфирная запись с аппарата «Резонанс-Б», на которой видно, как маркер препарата попал в кровоток зверя в промежутке между четырнадцатью и шестнадцатью часами. В это время доступ к питонцу имел только один человек. Вопрос у меня один: кто тебе заплатил?

Гриша смотрел на бумаги в папке. Глаза пробежали по верхнему листу, зацепились за график, скользнули к фотографии. Потом он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

— Вы бредите, — голос остался ровным, только на полтона выше, чем у входа. — Какая «роса»? Какие записи? Я медбрат, работаю по протоколу. Вы ничего не докажете. Я сейчас позвоню в полицию, и мы посмотрим, у кого тут будут проблемы.

Он полез в карман за телефоном.

Я тяжело вздохнул. Посмотрел на Ксюшу. Посмотрел на Саню.

— Я попробовал по-хорошему, — сказал я. — Выпускайте торпеды.

Три вещи произошли одновременно.

Из-под стола, прямо между ног Гриши, вылез Пуховик. Барсёнок двигался бесшумно, перетёк из тени к ножке стула и сел, задрав морду вверх. Огромные голубые глаза уставились на Гришу немигающим взглядом, и из приоткрытой пасти с тихим шипением выползла струйка морозного пара. Пар потёк вниз, к полу, и на шнурках Гришиных кроссовок начал нарастать белый иней.

Гриша дёрнулся и опустил взгляд. Увидел барсёнка. Рот у него приоткрылся, ноги рефлекторно подтянулись к стулу, но Пуховик сидел так близко, что деваться было некуда.

— Что за… — начал он и осёкся, потому что со стеллажа над его правым плечом свесилась Шипучка.

Мимик висел вниз головой, зацепившись хвостом за полку, и мерно покачивался в полумраке. Чешуйки тускло поблёскивали в свете лампы, и из приоткрытой пасти медленно, тягуче сползала капля зелёной кислоты. Капля дотянулась до края челюсти, повисела и шлёпнулась на линолеум в сантиметре от Гришиного локтя.

Шлёп. Яркое зелёное пятно осталось на сером полу.

Гриша отдёрнул руку и посмотрел на пятно. Потом вверх, на Шипучку. Следующая капля уже формировалась, поблёскивая в конусе света.

И в этот момент Пухлежуй, до того лежавший у двери стационара, встал, подошёл вразвалку и сел Грише на ногу. За это время он отъелся и теперь все пятнадцать килограммов мохнатого тела придавили кроссовку к полу, плоская морда задралась, и Пухлежуй начал облизываться, глядя на Гришино колено с выражением, прикидывающего, влезет ли это в рот.

Гриша вжался в спинку стула. Ноги он уже подтянуть не мог, Пухлежуй держал. Руки он убрал подальше от стеллажа, откуда капала зелень. Пуховик по-прежнему сидел прямо перед ним и дышал инеем.

— Уберите их, — голос у Гриши поднялся на октаву. — Они же ненормальные!

Саня отлепился от стены и прошёлся вдоль стеллажа. Руки по-прежнему скрещены, лицо серьёзное.

— Это они ещё не завтракали, — буркнул он. — Особенно вон та, с зелёным. Ей вообще всё равно, что растворять. Корм, кроссовки, пуговицы от рубашки… людей…

Шипучка, словно подтверждая, уронила очередную каплю. Эта легла точно на рукав Гришиного свитера. Гриша уставился на зелёное пятно, расползающееся по серой ткани, и побледнел.

— Ткань например растворяет за двенадцать минут. Время пошло, — сказала Ксюша спокойным, тоном.

Гриша схватился за рукав, попытался стряхнуть каплю и размазал зелень по ткани ещё сильнее.

И тут в дело вступил Феликс.

Я не видел, откуда он взялся. Сова спланировал бесшумно, как и полагается хищной птице, привыкшей охотиться в темноте. Белые крылья мелькнули в полумраке, поток воздуха качнул бумаги на столе, и Феликс приземлился на край стола прямо перед лицом Гриши.

Сел. Расправил крылья. Сложил. Повернул голову и уставился на Гришу одним рептильным жёлтым глазом.

Гриша застыл на стуле. Телефон выскользнул из пальцев и лёг на колени, экраном вниз.

— Предательство интересов пролетариата, — проскрипел Феликс голосом, от которого у меня самого побежали мурашки, хотя я слышал этот тон десятки раз, — карается высшей мерой социальной защиты. Ты продал рабочую солидарность за буржуазные подачки. Сознавайся, контра.

Сова щёлкнул клювом. Звук получился, отчётливый и очень похожий на взвод курка.

Несколько секунд в приёмной стояла тишина. Пуховик дышал инеем. Шипучка капала зеленью. Пухлежуй облизывал Гришино колено. А говорящая сова смотрела на него немигающим жёлтым глазом и ждала ответа.

Гриша закрыл лицо ладонями.

— Всё, — выдохнул он глухо, через пальцы. — Всё скажу. Уберите птицу. Она точно сумасшедшая.

— Феликс, — я протянул руку и подставил локоть.

Сова с достоинством перешагнул на мою руку, устроился и прикрыл один глаз, второй оставив на Грише. Контрольный.

— Кто заказчик? — спросил я.

Он убрал ладони от лица. Глаза были мокрые, нос покраснел, и от золотого медалиста с выдержкой не осталось ничего, кроме двадцатипятилетнего парня в полутёмной ветклинике, окружённого зверями.

— Это Денисов? — спросил я. — Флаберович? Якубс?

Гриша мотнул головой.

— Гильдия, — выдавил он. — «Северные Клыки».

Я перестал дышать. Рука, на которой сидел Феликс, дрогнула.

«Северные Клыки». Гильдия, проигравшая в моей прошлой жизни полуфинал «Авроре» и победившая в этой реальности, запустив цепочку событий, от которых у меня до сих пор холодело в животе.

— Рассказывай, — голос у меня был ровный, но ладонь на столе я сжал так, что побелели кончики пальцев. — Всё. С самого начала.

Гриша сглотнул, вытер нос тыльной стороной ладони и торопливо заговорил.

Выяснилось вот что. Люди из «Северных Клыков» вышли на Гришу три недели назад. Подошли после смены, двое в спортивных куртках с эмблемой гильдии на рукаве. Предложили подработку: вколоть «Пепельную росу» конкретному питомцу конкретного клиента. Питонцу Анастасии Сергеевны, жены депутата Фролова, которая вот-вот должна была обратиться в «Здоровое Ядро». План был прост: питонец заболеет, жена депутата устроит скандал, депутат натравит проверки на «Здоровое Ядро», клиника закроется, и «Северные Клыки» займут освободившуюся нишу. А может им просто помешали Флаберович и Якубс. История этого уже не узнает.

Золотарёв тут был ни при чём. Комарова, тоже. На районе шла тихая, совершенно незаметная война Синдикатов за передел сфер влияния, и Михаил Покровский со своим Пет-пунктом оказался посреди чужого поля боя, даже об этом не подозревая.

— Десять тысяч, — пробормотал Гриша, глядя в пол. — Они дали мне десять тысяч и шприц. Я просто…

— Просто вколол яд живому существу за конверт наличных, — закончил я за него.

Гриша втянул голову в плечи.

Я помолчал. Феликс на моей руке тяжело переступил с лапы на лапу, и когти мягко кольнули кожу через рукав халата.

— Слушай внимательно, — я наклонился вперёд, и лампа высветила моё лицо снизу, что добавило картинке нужной жути. — Ты продолжаешь работать в «Здоровом Ядре». Ведёшь себя как раньше. Улыбаешься, заполняешь карточки. Если кто-то из «Клыков» выйдет с тобой на связь, ты на все соглашаешься и идёшь ко мне. Сразу, вот прям в тот же день. Расскажешь, что просили, когда, с какими деталями. Ты понял?

Гриша быстро кивнул.

— А если я… — начал он.

— Шаг влево, — я посмотрел на Феликса, и сова, словно по команде, приоткрыл клюв и издал тихое шипение, от которого Гриша отшатнулся, — и я отдаю тебя птице.

Феликс щёлкнул клювом.

— Реакционный элемент будет ликвидирован, — добавил он скрипучим шёпотом. — В соответствии с решением трибунала.

Гриша вскочил со стула так резко, что Пухлежуй соскользнул с его ноги и обиженно хрюкнул. Пуховик шарахнулся в сторону, обдав Гришу облаком морозного пара. Шипучка на стеллаже качнулся и уронил сразу три капли, две из которых легли на спинку стула, а третья на пол.

Парень рванул к двери. Саня отступил, повернул замок и посторонился. Колокольчик брякнул, дверь хлопнула, и по тротуару простучали быстрые шаги.

Саня выглянул в окно, отогнув жалюзи.

— Бежит, — констатировал он с удовлетворением. — Через двор, мимо помойки, к остановке. Мих, он и правда быстрый. Золотой медалист, ёлки. По физре пятёрка небось была.

Я откинулся на стуле и выдохнул. Бок пульсировал, и я прижал к нему ладонь. Феликс перелетел с моей руки на стеллаж, устроился рядом с Шипучкой и принялся чистить перья с видом революционера, завершившего допрос.

Ксюша подошла к стулу, на котором сидел Гриша, и потрогала пальцем зелёное пятно на спинке.

— Двенадцать минут я, конечно, преувеличила, — сообщила она. — Часа четыре, если концентрированная. Но он этого не знает.

Саня опустился на подоконник и почесал Пухлежуя за ухом. Тот ткнулся мордой ему в ладонь и облизал пальцы.

— А мы крутая банда, док, — Саня улыбнулся. — Реально. Как в кино.

— Как мафия, — поддержала Ксюша, снимая Шипучку со стеллажа. Мимик обвился вокруг её запястья и прижался к рукаву. — Пушистая мафия.

Я слушал их и молчал. По-хорошему, надо было улыбнуться, похвалить, сказать что-нибудь ободряющее. Ребята отработали на отлично. Каждый из них, включая зверей, сыграл свою роль. Допрос прошёл чище, чем я рассчитывал.

Но мне было не до улыбок.

«Северные Клыки». Гильдия, переписавшая историю. Вот они, рядом, на расстоянии одного телефонного звонка от моей клиники, и я до сегодняшнего вечера даже об этом не подозревал.

Я думал, что главная проблема — это мажоры из «Здорового Ядра» с их «Молчуном-4». Оказалось, мажоры были ширмой, за которой стояла гильдия, и у неё хватало ресурсов, чтобы нанимать отравителей и планировать операции по вытеснению конкурентов с территории.

Я встал.

— Я проверю Артура и яйцо, — сказал я. — Ксюш, включи основной свет. Хватит нуара на сегодня.

— Есть, Михаил Алексеевич, — Ксюша щёлкнула выключателем, и приёмная залилась привычным светом, от которого полумрак, звери-торпеды и марксистский трибунал показались дурным сном.

Я пошёл к стационару. Толкнул дверь. Нужно было поговорить с Артуром. Он как никто другой знал подноготную «Северных Клыков».