Глава 17

Мы вышли из пекарни на улицу. Панкратыч придержал дверь, пропустил меня и аккуратно потянул ручку на себя, следя, чтобы петли не скрипнули.

Прохладный воздух ударил по лицу. Тротуар подсыхал после утреннего дождя, и на асфальте ещё стояли мелкие лужицы, в которых отражалось серое небо.

Панкратыч отошёл от двери, оглянулся на витрину пекарни, убедился, что Валентина Степановна стоит к нам спиной. Она загружала противень с пирожками. Он повернулся ко мне.

Я ждал. Смотрел на этого огромного человека, который минуту назад сидел за столиком как медведь за пюпитром и басил про столярку, а сейчас мялся на тротуаре и не мог начать.

— Покровский, — Панкратыч понизил голос, хотя на улице никого, кроме голубей, не было. — Короче. Я тут делов натворил.

Он засунул руки в карманы куртки и посмотрел на свои ботинки. Которые были начищены до зеркального блеска, армейская привычка, которая, видимо, включалась в нём каждый раз, когда он собирался к Валентине Степановне.

— У Валентины Степановны есть тестомешалка, — заговорил он. — Старая — просто жуть, но крепкая. Она её от матери получила, та от своей матери. Валентина эту штуку любит больше, чем весь остальной инвентарь, вместе взятый. С ней разговаривает, представляешь? Утром приходит, первым делом протирает корпус тряпочкой с маслом и говорит: «Ну что, Машенька, поработаем сегодня?»

Панкратыч замолчал. Кадык у него дёрнулся.

— Машенька? — уточнил я.

Это было как минимум необычно.

— Машенька, — подтвердил он и потёр затылок ладонью. — Тестомешалка. Так ее называет. Чугунный корпус, медные лопатки, эфирный привод на кристалле. Валентина Степановна говорит, что на ней ещё её бабка куличи пасхальные месила.

Я прислонился к перилам крыльца и посмотрел на Панкратыча. Он топтался на месте, переступая с ноги на ногу, и куртка на его плечах трещала при каждом движении.

— И что с Машенькой? — спросил я.

Панкратыч зажмурился. Открыл глаза. Набрал воздуха в грудь, от чего куртка затрещала ещё отчаяннее, и выдохнул.

— Я её сломал, — буркнул он в сторону.

— Тестомешалку.

Я прикусил щёку изнутри, чтобы не улыбнуться. Панкратыч смотрел на меня исподлобья, готовый к любой реакции, от хохота до ругани. Ему было дурно, щёки побагровели, а уши, обычно бледные, наливались красным цветом.

— Как это случилось? — спросил я ровным голосом, потому что смеяться сейчас значило потерять его доверие.

Панкратыч сглотнул и принялся рассказывать, глядя мимо меня, в точку над моим правым плечом.

— Я к Валентине Степановне зашёл, когда она на рынок ушла. Мы с Булочкой… ну…

— С фенеком, — подсказал я.

— С фенеком, — Панкратыч багровел дальше. — Играли. Она ко мне привыкла, Булочка. Я ей сосиску принёс, копчёную, она любит. И мы с ней возились в подсобке, она мне мячик носила, резиновый, я ей кидал, она бегала.

Мячик. Резиновый. Сто двадцать килограммов десантника кидает мячик маленькому фенеку в подсобке пекарни. Я перенёс вес с правой ноги на левую и продолжал держать лицо.

— Булочка принесла мне мячик, я потянулся за ним, и то ли я задел Машеньку локтем, то ли Булочка на обратном ходу влетела в подставку, но короб поехал, я попытался поймать, перехватил одной рукой за кожух, кожух отошёл, корпус вывернулся, и…

Панкратыч замолчал и посмотрел на свои ладони. Огромные, мозолистые, способные согнуть арматуру.

— Лопатка правая лопнула, — договорил он тихо. — Медная. Пополам. И кристалл из гнезда выскочил, я его поймал, но он треснул. Маленькая трещина, миллиметра два, но… она заметит. Валентина Степановна каждый кристалл на свет проверяет.

Я стоял на крыльце пекарни и слушал, как прапорщик с двумя орденами рассказывает мне о том, как сломал реликвию женщины, в которую влюблён.

— Дальше, — велел я.

Панкратыч скрипнул зубами.

— Дальше я запаниковал. Хотел вынести Машеньку, отвезти к мастеру, починить и вернуть, пока она не хватилась. Но коробка от неё, Покровский, — он развёл руки в стороны, и размах получился, как у грузовых ворот, — вот такая. Чугун. Сорок кило. Я бы вынес, мне-то по силам, но мимо прилавка не пронесёшь. Валентина Степановна вернулась через двадцать минут. Я едва успел кожух обратно нахлобучить и заправить края.

— И решил сделать ей столики, — до меня дошло.

Панкратыч моргнул. Потом кивнул, и в этом кивке было столько стыда, что мне стало жалко его по-настоящему.

— Три штуки за ночь. Из дубовых досок, от старого забора. Лакировал до четырёх утра. Утром принёс, расставил. Она обрадовалась, хвалит меня, «Семён, какой вы мастер, золотые руки», а у меня живот крутит, потому что я знаю, что Машенька стоит в подсобке со сломанной лопаткой и треснутым кристаллом, прикрытая кухонным полотенцем, и ждёт, когда хозяйка решит замесить следующую партию сдобного теста.

Я потёр переносицу. В моей голове, повидавшей всякое, эта ситуация укладывалась в одну категорию: здоровенный мужик натворил глупость и пришёл ко мне за отпущением грехов.

— И чего вы от меня хотите? — спросил я.

Панкратыч подступил на шаг ближе. Навис надо мной, и в тени его плеч стало прохладнее.

— Покровский, — зашептал он. — Ты зайдёшь к ней. Поговоришь про зверей, про Булочку, здоровье, про что хочешь. Минут двадцать. А я в это время вынесу Машеньку через заднюю дверь подсобки. Ночью отвезу к мастеру, починю, верну. Она и не заметит.

Я посмотрел на него.

— Нет, — сказал я.

Панкратыч дёрнулся.

— Покровский, ты не понимаешь…

— Я прекрасно понимаю, Семён Панкратович. Вы сломали вещь, которая дорога человеку. Вы хотите, чтобы я помог это скрыть. Ответ: нет.

Панкратыч набычился. Желваки заходили под кожей.

— Покровский, — голос упал на октаву. — Не забывай, кто тебе помещение сдаёт. Я тебе аренду могу поднять хоть завтра.

Я усмехнулся. Не удержался.

— Семён Панкратович, — сказал я. — Вы мне эту аренду три раза поднять хотели, и каждый раз, когда Пуховик тыкался вам в ботинок носом, вы забывали, зачем пришли. Не смешите меня.

Панкратыч побагровел до корней волос. Рот у него открылся, и по его лицу я прочитал, что он знает, насколько я прав, и ненавидит меня за это. Я стоял и ждал, пока он переварит.

— Идите и признайтесь, — сказал я. — Идите к ней, встаньте перед прилавком и скажите: «Валентина Степановна, я случайно сломал вашу тестомешалку. Вот, починю за свой счёт, простите». Это всё. Будьте мужиком.

Панкратыч стоял. Молчал. Руки в карманах сжались в кулаки.

— А если она… — начал он, и голос дрогнул.

— Что? Выгонит вас? Женщина, которая каждое утро печёт вам расстегай с мясом и откладывает кулебяку с сёмгой?

Панкратыч моргнул. Потом моргнул ещё раз, медленнее.

— Она откладывает? — переспросил он тихо.

— Каждый день, Семён Панкратович. Каждый раз она мне говорит: «Одна осталась, я вам придержала», а под прилавком стоят ещё две, завёрнутые в фольгу, с вашей фамилией на бумажке. Думаете, я не заметил?

Панкратыч уставился на витрину пекарни. За стеклом Валентина Степановна закладывала противень в печь и поправляла передник. Белая мука лежала у неё на щеке, и она этого не замечала.

Панкратыч дышал тяжело.

— И вот ещё что, — добавил я. — На фенека не смейте сваливать. Булочка зверь, она отвечать за себя не может. Если я узнаю, что вы соврали Валентине Степановне и обвинили животное, я лично приду и проведу полный осмотр, и всё выложу как есть. Мне не впервой.

Панкратыч обиженно дёрнул подбородком, но глаза у него притихли.

— Ладно, — процедил он сквозь зубы. — Ладно, Покровский. Допустим, я пойду. Допустим, скажу. Но мне нужно хотя бы…

Он замялся.

— Что?

— Вкусняшку для Булочки. Ту, специальную. У тебя в клинике были, ты давал, когда мы их знакомили. Фенек от них добрел и мурчал. Мне бы штук пять, чтобы задобрить, когда Валентина расстроится. Булочка к ней полезет, Валентина начнёт гладить, смягчится.

Он посмотрел на меня с выражением, в котором тактика уличного боя мешалась с романтическим отчаянием.

— Феромоновые лакомства, — поправил я. — Три штуки в день, максимум, от пяти у фенека начнётся перевозбуждение. Продам вам упаковку, по себестоимости.

Панкратыч кивнул.

— Пойдёмте в клинику, — сказал я и двинулся к Пет-пункту.

Панкратыч шёл за мной, тяжело ступая по мокрому асфальту. На полпути он обернулся к пекарне, и я увидел, как он посмотрел на витрину, за которой Валентина Степановна раскатывала тесто.

Выражение его лица я запомнил надолго. Я за свою карьеру видел тысячи операций, сотни отравленных зверей и десятки корпоративных мерзавцев, но такой смеси нежности, ужаса и решимости на одном лице не встречал ещё ни разу.

Мы вошли в приёмную. Ксюша сидела за стойкой администратора и заполняла карточку, кончик языка торчал из угла рта от сосредоточенности. Увидев Панкратыча, она выпрямилась и поправила очки.

— Ксюша, продай Семёну Панкратовичу упаковку феромоновых лакомств для фенеков, — сказал я на ходу. — Первая полка, зелёная банка. Я в стационар, нужно компресс на яйце проверить.

— Поняла, Михаил Алексеевич, — Ксюша уже выдвигала ящик с прайсом.

Панкратыч остался у стойки и полез в карман за бумажником. Я толкнул дверь стационара и закрыл её за собой.

Тишина. Искорка побулькивала в водяном вольере, пуская мелкие паровые колечки. Пуховик дремал в углу, свернувшись в белый клубок, задние лапки торчали вверх. Суслик сидел неподвижно и провожал меня настороженным взглядом. Шипучка обвилась вокруг ножки стула и тихо посапывала.

С жёрдочки над стеллажом раздался знакомый скрип когтей, Феликс повернул голову, один жёлтый зрачок уставился на меня, но сов промолчал. Видимо, копил силы для вечерней агитации.

Термовольер с яйцом стоял на привычном месте. Багряные толчки шли ровно, девять-девять-девять. Я проверил компресс, паста подсыхала равномерно, менять пока рано.

Раскладушка Артура в углу была аккуратно застелена, учебник по биомеханике лежал на подушке корешком вверх. Горай ушёл с утра, как сказал, на разведку. Искать квартиру и присматриваться к подпольным аренам.

Я не стал его задерживать. Яйцо стабилизировалось, Артур получал «Серпентин-Д», и от прежнего размазни мало что осталось. Глаза у него прояснились, движения стали точнее, и вчера он молча разложил передо мной на салфетке схему подпольной арены на Васильевском, с пометками по входам, охране и расписанию боёв. Я посмотрел на схему, кивнул и убрал салфетку в карман. Чемпион просыпался.

Остановился у вольера Пуховика. Барсёнок спал, и по эмпатии от него тянулось ровное сонное тепло. Белая шёрстка на боку поднималась и опускалась.

Мысли свернули туда, куда я весь день старался их не пускать.

Орхидея. Фито-дизайн. Кирилл с зелёным лицом и роллом.

Я потёр переносицу и тяжело выдохнул. Вчерашний вечер прокручивался в голове, как испорченная запись, и каждый повтор добавлял деталь, от которой хотелось провалиться сквозь кафель. «Она очищает воздух», я действительно сказал это вслух. При Кирилле. С горшком в руках и пакетом суши, стоя в дверном проёме кухни.

Две жизни. А ухаживать за женщиной я так и не научился. В прошлой жизни у меня хватало ума не пытаться. Работа пожирала всё время и все силы, и я привык считать, что личная жизнь мне просто не положена по штатному расписанию. А теперь, в молодом теле, с гормонами, которые гнали кровь к лицу при одном взгляде на Олесину улыбку, я вёл себя хуже любого двадцатилетнего болвана, потому что болван хотя бы имел право на ошибки возраста. Я нет.

Олеся вчера смеялась. Зажимала рот ладонью и глаза блестели. Она смеялась надо мной и вместе со мной, и в её смехе было столько тепла, что бок перестал болеть. Потом она написала: «За какой именно? За тот, который ты планировал, или за тот, который получился?» и в этом вопросе я прочитал то, что она хотела сказать, но вслух произнести пока не решалась. Ей было всё равно, какой именно вечер получится, если он будет со мной.

Пуховик во сне дёрнул ухом. По эмпатии пришло мутное, сонное: «хозяин думает… тёплое… мягкое…» — барсёнок считывал мои эмоции даже через сон.

Я погладил его по макушке через решётку вольера и вернулся к двери.

Хватит. Мне ни один дракон мозги так не выворачивал, как эта девчонка с хвостиком и фартуком.

Я вышел в приёмную.

Панкратыча за стойкой уже не было. Ксюша стояла одна, ручка застыла над журналом, и на лице у неё горело возмущение.

— Где Панкратыч? — спросил я.

— В туалет пошёл, — Ксюша кивнула в сторону коридора. Потом наклонилась ко мне и зашептала с такой интенсивностью, что слова сталкивались друг с другом: — Михаил Алексеевич, он мне только что деньги совал!

— Какие деньги?

— Пять тысяч! — Ксюша подняла пять растопыренных пальцев. — Наличными! Достал из бумажника и говорит: «Девочка, сходи к Валентине Степановне, поболтай с ней минут двадцать, купи булочек, я потом компенсирую». Я говорю: «Семён Панкратович, я на рабочем месте». А он: «Ну сходи в обед». Я говорю: «У нас обед в час». А он: «Ну сходи сейчас, я скажу, чтоб тебя отпустил, я тут главный, я хозяин помещения!»

Я закрыл глаза. Открыл. Посмотрел на дверь, за которой скрылся Панкратыч.

Вот старый чёрт. Я ему только что прочитал лекцию о мужском достоинстве, он мне покивал головой, пообещал пойти и признаться, а сам при первой возможности попытался подкупить моего ассистента.

— Ты деньги взяла? — уточнил я на всякий случай.

— Конечно нет! — Ксюша обиделась. — Я ему сказала, что мой рабочий график утверждает Михаил Алексеевич, и если Семён Панкратович хочет перевести меня на должность промоутера булочек, пусть подаёт заявку через администрацию!

— Через администрацию, — повторил я. — Это ты ловко!

Я прислонился к стойке и опять прикусил щёку, чтобы не рассмеяться. Панкратыч пытался взять мою крепость в лоб, я отбил. Он зашёл с фланга, Ксюша отбила. Сейчас он, вероятно, сидит в туалете и разрабатывает третий план штурма.

— Упрямый мужик, — выдохнул я.

— Упрямый и хитрый, — Ксюша поправила очки. — Я у него в глазах видела, Михаил Алексеевич. Он не отступит.

Она была права. Панкратыч воспринимал отказ как вызов, а препятствие — как позицию противника, которую нужно обойти. Я мысленно прикинул. Минимум три попытки он ещё предпримет. Совесть дожмёт его до признания, но не сразу.

В этот момент из коридора раздались тяжёлые шаги. Я повернулся, ожидая увидеть Панкратыча из туалета.

Но он вышел из двери стационара.

Я остановился. Стационар находился в другом конце коридора, через две двери от уборной. Панкратыч шагнул в приёмную, застёгивая куртку, и лицо у него было такое нарочито-спокойное, какое бывает у людей, которые только что сделали нечто, требующее спокойствия.

— Вы чего там делали? — голос мой упал на полтона.

Панкратыч дрогнул. Взгляд у него скакнул к двери, перелетел на Ксюшу и вернулся ко мне. Одна секунда растерянности, и тут же лицо перестроилось, брови сдвинулись, подбородок выдвинулся, и передо мной стоял прапорщик, проводящий проверку личного состава.

— Да я порядок у тебя проверял, арендатор, — рявкнул он командным басом. — Вольеры грязные, кафель мокрый, на жёрдочке птица сидит непривязанная! Непорядок!

— Феликс — сова, — машинально поправил я. — И он никогда не бывает привязан.

— Вот и зря! — Панкратыч подхватил со стойки пакет с лакомствами, который Ксюша успела ему упаковать, и двинулся к выходу. У двери обернулся: — Не хочешь помогать и не надо, Покровский. Сам разберусь!

Дверь хлопнула. Стёкла в стеллаже отозвались привычным дребезжанием.

Я стоял посреди приёмной и смотрел на закрывшуюся дверь. Мозг выстраивал цепочку: Панкратыч пошёл «в туалет», но оказался в стационаре. Зачем? Стационар, это звери, оборудование и… коридор, из которого есть выход к подсобке, где обычно сидит Саня.

Из двери стационара выглянула знакомая физиономия.

Саня Шестаков прошёл через приёмную, засунул руки в карманы и остановился у стойки администратора.

— Ксюх, помощь нужна? — спросил он с такой невинностью, от которой у меня свело скулы.

Ксюша подняла на него глаза. На её лице промелькнуло раздражение, смущение, ещё раз раздражение, и она опустила взгляд обратно в журнал.

— Нет, Шестаков.

Саня пожал плечами и потянулся к банке с карандашами на стойке, собираясь покрутить один в пальцах. Ксюша переставила банку на свою сторону, Саня отдёрнул руку.

Из стационара раздался пронзительный визг с обертоном обиды и боли. Пуховик. Мой Пуховик!

Я рванул к двери. Два шага по коридору, плечом толкнул створку и влетел в стационар.

Пуховик стоял у своего вольера и тянул левую переднюю лапку, зажатую между прутьями решётки и скошенной задвижкой. Металлическая пластина, которая фиксировала дверцу вольера, была перекошена, сдвинута на сантиметр влево от штатного положения, и в образовавшуюся щель барсёнок сунул лапу, пытаясь дотянуться до пледа, упавшего снаружи. Лапа застряла, и Пуховик жалобно скулил, дёргая ей и тут же замирая от боли.

По эмпатии хлестнуло паническое:

«больно! лапа! застрял! хозяин!!!»

— Тихо, маленький, тихо, — я опустился на колени рядом с вольером и мысленно послал ему волну спокойствия. «Я здесь. Сейчас отпущу. Не дёргай».

Пуховик перестал дёргаться. Голубые глаза уставились на меня, и дрожь по телу постепенно стихала, но лапка оставалась зажатой, и по эмпатии шло ноющее, тревожное:

«больно… тихо лежу… хозяин поможет…»

Я осмотрел задвижку. Пластина была именно сдвинута, кто-то тянул её пальцами и не довёл до конца. Штатная задвижка ходила туго, Ксюша каждый раз нажимала обеими руками. Сама она сдвинуться не могла.

Я аккуратно отвёл пластину обратно в паз, и щель закрылась. Лапка Пуховика высвободилась, он тут же прижал её к груди и заскулил, но тише. Я вытащил его из вольера и посадил на колени. Провёл пальцами по суставу, опухоли нет, перелома нет, лёгкий ушиб мягких тканей. Пуховик ткнулся мне мокрым носом в ладонь, и по эмпатии пришло постепенно утихающее:

«лапа болит… но хозяин держит… уже лучше…»

Я прижал его к себе, погладил между ушей и встал с колен.

Кто-то трогал задвижку на вольере моего фамильяра. Панкратыч был в стационаре. Саня был в стационаре. И задвижка оказалась сдвинута.

Я вынес Пуховика в приёмную. Барсёнок обвис у меня на руках, прижав ушибленную лапку к моей груди, и тихо сопел.

В приёмной стояла одна Ксюша. Стойка администратора, журнал, ручка. Больше никого.

— Где Саня? — спросил я.

Ксюша подняла голову. На её лице отразилось раздражение, уже привычное, когда речь заходила о Шестакове.

— Ушёл, — ответила она.

— Куда?

Ксюша пожала плечами.

— Сказал, что вдруг жутко захотел пирожков.

Пирожков.

Я стоял посреди приёмной с Пуховиком на руках, и в голове с лязгом вставали на место детали, одна за другой.

Панкратыч зашёл в стационар. Встретил там Саню. Предложил ему то же, что и Ксюше, а может, и больше. Зная Саню, хватило бы обещания бесплатной аренды кладовки под Пухлежуйные игрушки. Саня согласился. Панкратыч сдвинул задвижку на вольере Пуховика, чтобы создать инцидент, который отвлечёт меня. И пока я буду возиться с барсёнком, Саня побежит в пекарню отвлекать Валентину Степановну, пока Панкратыч выносит Машеньку через заднюю дверь.

Прапорщик нанял лучшего генератора хаоса на районе.

Пуховик на моих руках тихо мяукнул и лизнул мне подбородок.

— Ксюша, — сказал я. — Закрывай журнал. Пошли.

Ксюша посмотрела на меня, на Пуховика, на дверь, за которой пять минут назад исчез Саня с его внезапной тягой к пирожкам. Ксюша была умная девочка.

— Они же там всё разнесут, — выдохнула она.

— Именно, — я аккуратно опустил Пуховика в переноску на стойке, подложив ему под лапку мягкую салфетку. Барсёнок заворочался и обиженно пискнул. «Скоро вернусь», я послал ему по эмпатии. — Пошли, Ксюха. Пока они Валентине Степановне всю пекарню не перевернули.