Глава 19

Эфирограф загружался медленно. Полоска инициализации ползла по экрану, а каждая секунда задержки стоила мне нервов, потому что детёныш на столе дышал всё реже, промежутки между вдохами растягивались, и по эмпатии от него тянулось слабеющее

«больно… темно… холодно…».

Я навёл выносные датчики на три точки вдоль тела, голова, грудная секция, хвост. Пальцы правой руки слушались через раз. После удара на дороге нервы ещё не восстановились, и я перехватил датчик левой и прижал к пепельной шерсти за ухом.

Экран мигнул и развернул трёхмерную модель Ядра.

Я выдохнул сквозь зубы.

Ядро выглядело как клубок перепутанной проводки, по которому пустили ток. Электрические каналы, те, что у здорового Вольтового Леопарда складываются в ровную симметричную сеть, сейчас перехлёстывались, замыкали друг на друга и вспыхивали синими разрядами. Два канала в правой грудной доле, где пришёлся удар, были разорваны, и из обрывков хлестала статика, расползаясь по соседним магистралям. Сломанные рёбра вдавились внутрь и пережали третий канал, тот ещё держался, но на мониторе мерцал жёлтым, готовый лопнуть в любую минуту.

Пульс Ядра скакал. Аритмия, хуже которой я видел за карьеру раз пять, и каждый из тех пяти случаев заканчивался одинаково.

Я открыл стеллаж с инструментами. Достал рёберный фиксатор, набор микрозажимов и шприц с «Эфир-стабом», последнюю ампулу из холодильника. Разложил на лотке. Натянул толстые изолирующие перчатки, с прорезиненным слоем, которые я держал для работы с электрическими породами.

Поднёс зажим к ране на правом боку. Раздвинул края рассечённой кожи, под которой виднелась вспухшая ткань с пятнами подкожных разрядов. Мелкие синие искры бегали между волокнами мышц.

Зажим коснулся мышечной фасции. Разряд прошил меня от пальцев до локтя, мышцы в предплечье скрутило судорогой, и я отдёрнул руку. Зажим лязгнул о край лотка.

Изолирующие перчатки, которые гасили статику у здоровых электрических пород, оказались бесполезны против хаотичного выброса дестабилизированного Ядра. Зверь генерировал ток из всего тела, каналы здесь были ни при чём. Ткани были пропитаны статикой, и любой проводящий инструмент замыкал контур прямо через мои руки.

Я потряс кистью, разгоняя судорогу, и посмотрел на экран эфирографа. Жёлтый канал моргнул оранжевым. Времени на раздумья оставалось минут десять.

Олеся сидела у стены на стуле. Мокрая футболка прилипла к плечам, волосы висели тёмными прядями, и её трясло мелкой дрожью, которая шла от рук к плечам. Остаточные разряды, ударившие ей через куртку на дороге, ещё гуляли по мышцам. Она прижимала ладони к коленям, стискивая пальцы, и от этого дрожь становилась заметнее, а лицо у неё было белое, с двумя красными пятнами на скулах.

Она смотрела на меня. Видела, как я отдёрнул руку и как сейчас разминаю пальцы, пытаясь вернуть в них чувствительность.

— Миш, — Олеся подалась вперёд на стуле. — Тебя бьёт?

— Терпимо, — соврал я и взял зажим снова.

Второй контакт. Разряд ударил слабее, потому что я ждал его и напряг предплечье. Но мышцы всё равно свело, пальцы разжались непроизвольно, и зажим снова соскользнул с фасции. По эмпатии от леопардёнка пришло слабое, паническое «НЕ ТРОГАЙ — БОЛЬНО», и на экране вспыхнул очередной синий разряд, прокатившийся по всей сети каналов.

Каждое моё прикосновение пугало зверя. Каждый раз, когда он пугался, Ядро выбрасывало защитную волну. Каждая волна била меня током и усиливала хаос в каналах. Замкнутый круг, из которого стандартными методами не выйти.

Олеся встала. Её босые ступни мягко прошлёпали по кафелю. Свои кроссовки она оставила у двери, они были мокрые насквозь.

Она подошла к столу с другой стороны и остановилась напротив меня. Посмотрела на детёныша. На синие искры, пробегавшие по его шерсти. На мои руки с зажимом. На экран эфирографа, где жёлтый канал перешёл в оранжевый.

Потом взяла полотенце с крючка у раковины, сложила его вчетверо и аккуратно, не касаясь зверя, промокнула мне лоб. Пот тёк по вискам и щипал глаза, я даже не заметил, когда успел вспотеть.

— Спасибо, — сказал я, не отрывая взгляда от раны.

Олеся положила полотенце на край стола и наклонилась к леопардёнку. Её лицо оказалось в двадцати сантиметрах от его морды. Детёныш приоткрыл мутный глаз, зрачок расширился, и по шерсти на загривке побежала новая волна искр.

— Тише, малыш, — Олеся заговорила негромким голосом, и каждое слово ложилось с одинаковым интервалом, монотонно. — Тише. Никто тебя не обидит. Ты в тепле. Ты в безопасности.

По эмпатии от детёныша пришло настороженное, замершее «…голос?.. знаю голос… тепло было… не били…». Он узнавал Олесю. Она держала его на дороге, и её руки были первыми, которые не причинили боли.

На экране эфирографа произошло то, чего я не ожидал. Синие вспышки, хлеставшие из разорванных каналов, стали тусклее. Частота разрядов упала с двенадцати в минуту до семи. Пульс Ядра выровнялся на три удара. По-прежнему далеко от нормы, но аритмия отступила.

Голос Олеси работал как седативное. Зверь расслаблялся, Ядро сбрасывало защитное напряжение, и статика в тканях слабела.

— Продолжай, — сказал я. — Говори с ним. Только успокаивающе.

Олеся кивнула и продолжила. Слова не имели значения, она перешла на что-то бессвязное, про погоду, про то, что завтра будет солнце, про молоко и тёплый плед. Важен был ритм, ровный, мягкий, от которого тревога стихала, и Ядро переставало колотиться в клетке сломанных каналов.

Я подождал двадцать секунд, следя за монитором. Синие разряды побледнели ещё сильнее. Статика в мышцах опала до уровня, при котором зажим больше не замыкал контур.

Поднёс инструмент к ране. Коснулся ткани. Лёгкое покалывание пробежало по пальцам и погасло. Терпимо.

Я раздвинул мышечную фасцию и добрался до рёбер. Второе и третье сместились внутрь, вдавливая хрящевое сочленение и пережимая эфирный канал. Мне нужно было вправить их на место, зафиксировать каркасом и при этом не задеть повреждённые электрические магистрали, которые проходили между рёберными дугами.

Левой рукой я подвёл рёберный фиксатор, тонкую титановую скобу с четырьмя зажимами, рассчитанную на мелких хищников. Правой, в которой ещё сидела остаточная судорога, взялся за зажим и начал вправлять второе ребро.

Кость подалась с мягким хрустом. Детёныш дёрнулся, и по эмпатии прилетело резкое «АЙ!», но Олеся тут же склонилась ниже и зашептала, и вспышка на мониторе угасла так быстро, что я успел выровнять ребро и зафиксировать первый зажим.

Третье ребро далось труднее. Оно сместилось глубже и легло на канал, который на мониторе горел оранжевым. Любое неточное движение могло порвать магистраль, и тогда Ядро потеряло бы последний стабильный путь к дыхательной мембране.

Я выдохнул. Пальцы правой руки подрагивали. Адреналин и остаточная судорога работали против меня. Левая держалась ровнее.

— Олесь, — позвал я тихо. — Положи ладонь ему на загривок. Только через полотенце, не голой рукой. Когда я начну вправлять, он дёрнется. Удержи голову.

Олеся набросила полотенце на загривок леопардёнка и прижала обеими ладонями. Детёныш заворочался под её руками, но не зашипел, он принял прикосновение. По эмпатии пришло тихое, сонное

«…давят… тепло… ладно…».

Я ввёл зажим между рёбрами, нашёл точку смещения и плавно, на миллиметр, повёл кость на место. Оранжевый канал замигал, давление уходило на него, и цвет медленно сполз к жёлтому, а через секунду зеленоватый отлив потёк от центра к краям.

Ребро встало. Я защёлкнул второй, третий и четвёртый зажимы фиксатора, и титановая скоба обхватила грудную клетку, удерживая кости в правильном положении.

Оставалось Ядро. Я набрал в шприц «Эфир-стаб», последние полтора кубика, нащупал точку введения на загривке, где центральный канал проходил ближе всего к поверхности, и медленно вколол.

Препарат пошёл по каналам. На экране я видел, как прозрачная волна стабилизатора расходилась от точки укола, заливая повреждённую сеть. Синие разряды, ещё тлевшие в периферийных каналах, гасли один за другим. Два разорванных канала в грудной доле перестали искрить, стабилизатор запечатал обрывки и утечка тока остановилась.

Пульс Ядра на графике выровнялся. Дыхание детёныша замедлилось, стало глубже, рёбра двигались плавно, и хрипы, с которыми он втягивал воздух на дороге, пропали.

На экране эфирографа каналы зеленели. Медленно, начиная от центра Ядра, зелёный свет заливал сеть, вытесняя жёлтые и оранжевые участки. Статика ушла полностью, ни одного синего разряда на всей карте.

Леопардёнок глубоко, протяжно вздохнул. Бока раздулись и опали. По эмпатии пришло длинное, тёплое «…не больно… тихо… спать…», и детёныш закрыл глаза. Мышцы расслабились, хвост перестал подёргиваться и лёг вдоль тела. По пепельной шерсти прошла слабая, последняя, едва заметная волна электрических искр.

Лечебный сон. Ядро стабилизировалось и переключилось в режим восстановления, направляя всю энергию на регенерацию каналов и срастание рёбер.

Олеся стояла напротив, ладони на полотенце, на загривке спящего зверя. Её руки дрожали от усталости и отходящего адреналина. Мокрая футболка прилипла к спине и волосы свисали вдоль лица.

Я снял зажимы с лотка, опустил их в стерилизатор и выпрямился. Бок прострелило и я перехватился за край стола, пережидая спазм.

— Он будет жить? — спросила Олеся. Голос у неё сел до хрипа.

— Будет, — сказал я. — Благодаря тебе. Без твоего голоса я бы его не стабилизировал. Статика не давала работать, а ты её выключила.

Олеся убрала ладони с загривка леопардёнка. Посмотрела на свои покрасневшие руки, в мелких белых пятнах от ожогов, оставленных разрядами на дороге.

— Я просто разговаривала, — сказала она.

— Именно.

Я аккуратно подвёл руки под спящего детёныша, поднял его со стола вместе с пелёнкой и понёс в стационар. Тёплый лёгкий зверь весил килограмма три с половиной, и по эмпатии от него шло ровное глубокое

«…спать… спать… спать…».

В стационаре я уложил его в заземленный изолирующий вольер, предназначенный для электрических пород. Толстые композитные стенки с медной сеткой Фарадея и внутренним керамическим покрытием гасили любые биоэлектрические импульсы и защищали соседние боксы от наведенного напряжения. Подключил термодатчик, выставил температуру на тридцать восемь градусов и закрыл крышку.

Через прозрачное окошко было видно, как леопардёнок свернулся на пелёнке, подтянув хвост к мордочке. Пепельная шерсть с тёмными розетками лежала ровно, искры погасли. Рёберный фиксатор поблёскивал титаном сквозь мех.

Из соседнего вольера Пуховик сунул нос в решётку и понюхал воздух. По эмпатии от барсёнка пришло любопытное «новый? пахнет грозой… маленький… спит…». Я почесал его за ухом через прутья.

— Спи, Пух. Не буди соседа, — сказал я.

Пуховик фыркнул, ткнулся мне в пальцы мокрым носом и улёгся обратно в свой плед.

Артур спал на раскладушке у дальней стены, учебник был раскрыт на груди. Багряные толчки яйца в термовольере пульсировали ровной девяткой. Искорка булькала в водяном вольере. Стационар жил своей ночной жизнью, и новый пациент вписался в неё так, будто лежал тут всегда.

Я вернулся в хирургию.

Перчатки я стянул у раковины. Латекс от статических разрядов разошелся по швам в трёх местах, края потемнели и свернулись. Я бросил их в мусорный контейнер, открыл кран и подставил руки.

Горячая вода ударила по ладоням, и пальцы отозвались пульсирующей болью. Кожа на костяшках покраснела, на указательном правой руки вздулся белёсый волдырь от ожога. Руки дрожали, мышцы предплечий ходили рябью, которую я никак не мог унять, потому что адреналин ещё гулял по крови и не собирался уходить.

Я намылил ладони, смыл, вытер полотенцем. Движения получались рваными, будто суставы забыли, как работать.

Олеся сидела на том же стуле, где я оставил её перед операцией.

Я открыл нижний шкафчик под стеллажом. Там, за коробкой с бахилами, лежал мой запасной свитшот, с логотипом ветеринарной выставки. Я держал его в клинике на случай, если халат пропитается чем-нибудь едким и придётся переодеться.

— Олесь, — я положил свитшот ей на колени. — Переоденься, а то простудишься.

Она покрутила свитшот в руках, перевела взгляд на меня. Подняла бровь.

— Я отойду, — сказал я и развернулся к раковине.

За спиной зашуршала ткань. Мокрая футболка шлёпнулась на стул, я услышал, как Олеся натянула свитшот, поёрзала, и рукава у неё наверняка свесились до кончиков пальцев, потому что свитшот был на меня, а я шире её в плечах раза в полтора.

— Можно, — сказала она.

Я обернулся. Свитшот сидел на ней как платье, до середины бёдер, рукава подвёрнуты, ворот сполз на одно плечо. Олеся поджала босые ноги на стуле и обхватила колени руками. Дрожь стала мельче, тело согревалось.

Часы показывали три сорок.

Я достал из шкафчика чайник, набрал воды и щёлкнул кнопкой. Вода зашумела. Пока она грелась, я достал две кружки. Чай с чабрецом.

Я протянул кружку Олесе. Она взяла, и наши пальцы столкнулись на фаянсовой стенке. Её рука была ледяная. Моя обжигала, кожа после ударов током горела, будто я час продержал ладони над конфоркой.

Олеся дёрнулась от контраста и посмотрела на меня.

— Ты горячий, — сказала она, и через секунду добавила: — В смысле руки. Руки горячие.

— Остаточный нагрев от статики, — объяснил я. — Это пройдёт к утру. Ну по крайней мере должно пройти.

Я привалился к стене рядом с её стулом. Колени подогнулись, и я поехал вниз по шкафчику, пока не сел на кафельный пол. Спина упёрлась в дверцу, затылок в холодный металл. Бок дёрнулся привычной тяжестью, но после полутора часов адреналина я его почти не чувствовал.

Олеся посмотрела на меня. Потом стянула ноги со стула, и села рядом, на полу, привалившись спиной к тому же шкафчику. Свитшот задрался, она одёрнула его на коленях и обхватила кружку обеими ладонями.

Мы сидели на кафельном полу хирургии, в три часа ночи, пили чай. За стеной спал стационар с магическими существами и одним чемпионом Арены. Через дорогу тёмными окнами смотрело «Здоровое Ядро» с его изумрудной вывеской. Дождь за окном утих, и капли с козырька крыльца падали в лужу с глухим размеренным стуком.

Олеся отпила чай и уложила кружку на колено. Пар поднимался тонкой нитью и растворялся в конусе света от хирургической лампы.

— Я испугалась, — сказала она тихо. — Когда тебя ударило на дороге. Ты отлетел, сел на асфальт, и рука у тебя висела. Я подумала, что сломал.

— Нерв отключило на пару минут. Уже в порядке.

— Миш, ты каждый раз говоришь «в порядке». Тебя сусликом шарахнуло, «в порядке». Рёбра ушиб, «в порядке». Током ударило, «в порядке». Когда ты скажешь «нет, мне плохо»?

Я отпил. Чай был горький, я забыл вытащить пакетик.

— Когда мне будет плохо, — ответил я.

Олеся повернула голову и посмотрела на меня. В полумраке хирургии, в свете единственной лампы, её глаза казались тёмными и очень большими. Мокрые волосы подсохли и начали завиваться на концах.

— А я испугался за тебя, — сказал я. — Когда ты голыми руками схватила электрического хищника с дестабилизированным Ядром. Олесь, он мог остановить тебе сердце. Ток через мокрую одежду, через кожу, прямо по грудной клетке. Одного сильного разряда хватило бы.

Олеся помолчала. Повертела кружку в руках.

— Он лежал на асфальте и скулил, — сказала она. — Маленький и мокрый. Я не думала.

— Вот именно. Ты сумасшедшая, Олесь.

Она фыркнула.

— Это ты мне говоришь? Человек, который полез оперировать электрического зверя голыми руками, потому что перчатки не выдержали?

— Это другое. Это моя работа.

— А моя работа, это таскать тарелки с борщом, — Олеся усмехнулась и уткнулась подбородком в ворот свитшота. — Но зверей я тоже не могу бросить на дороге. Так что мы оба сумасшедшие, Миш. Просто ты сумасшедший с дипломом.

Тишина растеклась по хирургии. Капли с козырька стучали по луже. Из стационара доносилось приглушённое бульканье Искорки. Чай в кружках остывал.

Адреналин отпускал. Я чувствовал, как он уходит, оставляя после себя гулкую пустоту в груди и ватные руки. Плечи опали, шея расслабилась, и мне стало так тяжело держать голову прямо, будто она весила втрое больше обычного.

Олеся рядом затихла. Её дыхание замедлилось, и кружка в руках наклонилась. Я осторожно забрал кружку и поставил на пол рядом с собой. Олеся не сопротивлялась, сил цепляться за фаянс у неё уже не осталось.

Её голова качнулась влево, к моему плечу, и мягко легла. Волосы щекотнули мне шею.

Я замер. Перестал дышать и думать. Все расчёты, все внутренние предупреждения, аргументы про возраст, разницу в опыте и неподходящее время, все они разом замолкли.

Олеся дышала ровно, прижавшись виском к моему плечу, и сквозь ткань моей рубашки я чувствовал тепло её щеки. Свитшот сполз ей на плечо, открыв ключицу, и в свете лампы кожа отливала мягким золотом.

Я повернул голову. Медленно, стараясь не спугнуть. Олеся подняла на меня взгляд, она не спала, просто закрыла глаза от усталости, и сейчас смотрела. Расстояние между нами было таким, что я видел тёмную точку родинки у неё под левым глазом и ресницы, на которых ещё блестела дождевая капля.

Она не отстранилась. Губы её чуть приоткрылись, и я подался вперёд, потому что тело приняло решение раньше головы, и оно было единственным правильным за весь вечер.

Дверь стационара скрипнула.

Я отдёрнулся. Олеся выпрямилась, убрала голову с моего плеча и машинально схватила кружку с пола, будто кружка могла объяснить, почему она сидела на полу в чужом свитшоте в четвёртом часу ночи.

На пороге стоял Артур Горай. Шорты-боксёры, мятая серая футболка, волосы торчали. В правой руке он держал пустую кружку.

Артур моргнул. Посмотрел на меня. На Олесю. На пол, кружки, на свитшот, свисающий с Олесиного плеча.

Повисла пауза, за которую Артур, судя по медленному расширению его зрачков, проснулся окончательно.

— Ой, — сказал он хрипло. — А я это… за водой. Сушняк от таблеток.

Олеся вжалась в шкафчик и натянула ворот свитшота до подбородка. Щёки у неё вспыхнули так, что в полумраке хирургии это было заметно.

Я мысленно пересчитал все предметы, которыми можно было запустить в Горая. Подходящих не нашлось, зажимы и скальпели в счёт не шли.

— Извините, — Артур начал пятиться. — Я ничего такого… вообще ничего не видел. Спал. Считайте лунатил во сне. Сейчас уйду.

Он отступал спиной вперёд к двери стационара, нащупывая за спиной ручку. Кружка в его руке покачивалась, и по его лицу ползла гримаса, отчаянно пытающегося придать себе выражение полного неведения.

Но уйти ему не дали.

Из темноты стационара раздался шорох перьев, и мимо отступающего Артура пронеслось белое пятно. Феликс пересёк хирургию бесшумным планирующим полётом, сделал круг под потолком, обогнул лампу и приземлился на край хирургического стола. Когти щёлкнули по металлу. Перья встопорщились, рептильные зрачки развернулись ко мне.

Сова оценил обстановку. Для марксистского сознания Феликса картина была прозрачнее стекла.

— Буржуазный разврат! — прогремело с хирургического стола. — На рабочем месте! В ночное время! Эксплуатация женского труда через служебные отношения!

— Феликс, — начал я.

— Молчать! — Феликс распушил перья. — Половая распущенность на производстве ведёт к деградации трудовой дисциплины! Статья четырнадцать морального кодекса строителя коммунизма! Товарищи обязаны соблюдать дистанцию в один метр на территории лечебного учреждения!

— Феликс, заткнись, — я попытался подняться с пола, но ноги после двух часов сидения затекли, и колени подломились. Я плюхнулся обратно, и локоть ударился о шкафчик.

Олеся рядом мелко тряслась. Я покосился на неё, она уткнулась лицом в ворот свитшота, плечи ходили ходуном, и из-под ткани доносились сдавленные всхлипы. Она смеялась, зажимая рот рукавом, и слёзы текли по щекам.

— Требую созвать товарищеский суд! — Феликс переступил на краю стола и вытянул шею, обращаясь к Артуру как к единственному незанятому свидетелю. — Ты! Парень в трусах! Подтверди факт моральной деградации!

Артур стоял в дверях с пустой кружкой и зажимал рот свободной ладонью. Плечи у него ходили ходуном, глаза покраснели и он смеялся. Каждый раз, когда ему почти удавалось справиться, Феликс добавлял очередную реплику, и Артура накрывало заново.

— Служебный роман, — Феликс ткнул крылом в мою сторону, — есть инструмент капиталиста для отвлечения пролетариата от классовой борьбы! Моральное разложение начинается с совместного чаепития на полу и заканчивается полным крахом революционных идеалов!

— Феликс, — я закрыл лицо ладонью. — Мы просто пили чай.

— «Просто чай»! — Феликс передразнил мой голос с издевательской точностью. — Так говорили все ренегаты перед тем, как предать дело рабочего класса!

Артур не выдержал. Смех прорвался сквозь ладонь, и кружка в его руке дёрнулась так, что он перехватил её второй, чтобы не уронить. Он согнулся пополам, упёрся лбом в дверной косяк и трясся, и каждый его вдох переходил в хрип, похожий на всхлип.

Олеся уже не пряталась. Она откинулась на шкафчик, зажмурилась и смеялась в голос.

Я смотрел на это и пытался злиться. На Артура, который пришёл за водой в самый неподходящий момент в истории мировых поцелуев. На Феликса, вместо сна устроил идеологическую проверку. На собственные затёкшие ноги, не давшие мне встать и закрыть дверь.

Злости хватило секунд на пять. Потом меня достало, и я засмеялся тоже. Тихо, сквозь ладонь, прижатую к лицу, потому что бок тут же отозвался болью, и смеяться в полную силу мне было больно. Но остановиться я не мог, потому что Феликс, заметив, что аудитория наконец реагирует, приосанился и набрал воздуха для следующей тирады.

— Революция требует жертв! — провозгласил он и раскрыл крылья для пущего эффекта. — В том числе отказа от мелкобуржуазных удовольствий!

Из стационара донёсся сонный голос. Пуховик, разбуженный хохотом Артура, послал мне по эмпатии озадаченное «хозяин?.. смех?.. опасность?.. еда?..», и я мысленно ответил «спи, всё хорошо», хотя «хорошо» тут было спорным определением.

Смех стих постепенно. Артур выпрямился, вытер глаза тыльной стороной ладони. Стыд и веселье боролись у него на лице, и веселье побеждало с большим отрывом.

— Пойду за водой, — сказал он сипло. Подальше от этого… — он кивнул на Феликса, — … трибунала.

Артур развернулся и ушёл. Шлёпанье его босых ног по кафелю приёмной затихло за углом.

Феликс проводил его рептильным взглядом, удовлетворённо щёлкнул клювом и перелетел с хирургического стола обратно в стационар. С жёрдочки донеслось последнее, произнесённое скрипучим полушёпотом:

— Бдительность, мать революции.

И затих. Стационарная дверь осталась приоткрытой, и через щель виднелись багряные отблески яйца.

Мы сидели на полу. Олеся рядом, привалившись плечом к моему. Смех ушёл, и осталась звенящая усталость, от которой все мышцы гудели.

Поцелуй сорвался. Очевидно и по вине говорящей совы с политическими убеждениями, будущего чемпиона с сушняком.

Олеся повернула голову и посмотрела на меня. Глаза у неё блестели, ресницы слиплись от слёз, и на щеках остались мокрые следы.

— Покровский, — сказала она, и голос у неё был хриплый от смеха. — Ты когда-нибудь доведёшь дело до конца? Или у тебя каждый раз будет вмешиваться попугай?

— Сова, — поправил я.

— Какая разница.

— Принципиальная. Попугаи повторяют чужие слова. Феликс генерирует собственные. Причём с библиографическими ссылками на Маркса.

Олеся тихо засмеялась и ткнулась лбом мне в плечо. Я почувствовал, как её лоб упёрся в ткань рубашки, и мокрые пряди щекотнули мне шею.

— Мне надо домой, — пробормотала она в моё плечо. — Через три часа смена. Марина убьёт, если опоздаю. Надо хоть немного поспать. Проводишь меня?