Глава 6

Я молча прошёл к картотеке, выдвинул ящик и нашёл карточку Барсички. Плотный картон, аккуратный почерк Ксюши, дата первичного приёма, три контрольных визита. Я помнил каждый. Конденсаторный заряд, который чуть не вышиб лампу в потолке — был самым первым.

Протянул карточку Зинаиде Павловне со словами:

— Вот, пожалуйста.

Она взяла её обеими руками и прижала к переноске. Барсичка внутри заурчала.

— Михаил Алексеевич, вы не подумайте, — заговорила она торопливо. — Я к вам со всем уважением, но у них там диванчики мягкие, и чай наливают, и девочка такая приветливая, она сказала, что у Барсички можно подтянуть ауру за три сеанса, представляете?

— Понимаю, — сказал я.

— И скидка тридцать процентов, это ведь существенно на пенсии, голубчик…

— Зинаида Павловна, Барсичка ваша, и решение тоже ваше. Если возникнут вопросы, мы здесь.

Она кивнула и попятилась к двери. На пороге обернулась.

— Спасибо вам, — выговорила она виноватым голосом и вышла.

Колокольчик над дверью тренькнул. Звук затих, и в приёмной осталась тишина.

Ксюша стояла за стойкой и смотрела на закрывшуюся дверь.

— Михаил Алексеевич, — сказала она. — Это же Зинаида Павловна. Она к нам с первой недели ходила. Она нам очередь собрала и всему двору рассказала. Если даже она ушла, значит…

— Значит маркетинг работает, — закончил я за неё. — Но ты права — это очень странно, что они так легко переманивают наших постоянных клиентов. От Зинаиды Павловны я такого не ожидал. Тут что-то не так…

Не уходят такие клиенты, как Зинаида Павловна просто из-за выгодных предложений. Обычно они верны тому, кто помог.

Из подсобки вылетел Саня, не дав мне договорить. Лицо красное, кулак уже занесён, и он врезал по стене так, что с полки над стеллажом съехал пузырёк с антисептиком. Ксюша поймала его на лету.

— Всё! — рявкнул Саня. — Хватит! Я пойду и эту вывеску изумрудную разнесу вместе с их лаком и смузи! Они у нас бабушек переманивают, Мих! Бабушек! Бесплатным сыром в мышеловке!

— Сядь, — велел я.

— Мих, да я…

— Сядь, Саня.

Он сел. Ксюша тоже опустилась на стул. Оба смотрели на меня и ждали.

Я прислонился к краю стойки. Бок ныл, я перенёс вес на левую ногу и скрестил руки.

— Мягкие диванчики и скидки работают ровно до первого серьёзного случая. Физику Ядра неоном не подсветишь. Их «гармония меридианов» и «эфирный маникюр» безвредны для здоровых зверей, но бесполезны для больных. А вот их вибрационный массажёр на нестабильном Ядре, который они подают как «квантовое омоложение», через месяц-два даст осложнения, которые на стандартном сканере не увидишь. Хозяева придут к ним с жалобами, а там разведут руками и посоветуют обратиться к специалисту. К нам.

Ксюша сняла очки и начала протирать стёкла. Саня сжал и разжал пальцы.

— И что, мы просто сидим? — спросил он.

— А что ты предлагаешь? Встать возле входа и говорить, что вас там обманут? К тому же это наше предположение, а не достоверный факт. Никто не знает, что там происходит на самом деле. Что там обман, мне лишь интуиция подсказывает. Не больше, не меньше. Так что мы работаем. Принимаем тех, кто приходит. Лечим тех, кого приносят. Когда волна осложнений дойдёт, у нас будет эфирограф, опыт и репутация. А у них претензии, которые диванчиками не закроешь.

Саня скривился, но промолчал. Ксюша водрузила очки на переносицу и открыла журнал.

— Ждём, — подытожил я и пошёл в хирургию менять компресс на яйце.

* * *

Прошло два дня. Клиника жила в режиме осадного положения, которое никто вслух так не называл.

Я приходил в семь, включал эфирограф, менял компресс на яйце, проверял зверей и открывал двери. К девяти подтягивались Ксюша и Саня. К десяти становилось понятно, что день будет длинным и пустым.

Пациенты приходили, но редко. Два-три за утро вместо прежних семи-восьми. Серьёзных случаев среди них почти не попадалось, только мелочь, которую я закрывал за пять минут и отпускал с рецептом. Эфирограф стоял тёплый и готовый, а работать ему было не над чем.

Через окно приёмной просматривалась дверь «Здорового Ядра», и там движение не прекращалось. Утром из такси выходили дамы с переносками, днём забегали мужчины в костюмах, ведя на коротких поводках породистых мурлоков, а к вечеру подъезжали машины с тонированными стёклами, из которых выносили контейнеры с вентиляционными отверстиями. Промоутеры в зелёных куртках по-прежнему стояли у входа, раздавая листовки, и изумрудная вывеска горела даже днём.

Саня от безделья взялся учить Пухлежуя трюкам. На второй день дрессировки Пухлежуй научился балансировать надутой бахилой на носу. Бахила неизменно заканчивала свой путь у него в пасти. Саня выдавал новую, и цикл повторялся. К обеду у нас закончились целые бахилы…

Ксюша перемывала инструменты. Я видел, как она берёт лоток с пинцетами, который протирала час назад, несёт к раковине и начинает заново. Движения точные, руки не дрожат, и только по тому, как часто она поправляла очки на переносице, можно было понять, что ей не по себе.

Артур жил в стационаре. Он вставал раньше всех, умывался в подсобке и садился у вольера с яйцом. Читал учебник по биомеханике, делал пометки на полях огрызком карандаша и время от времени прикладывал ладонь к прозрачной стенке вольера. Багряные отблески от яйца ложились ему на пальцы. Ритм пульсации выровнялся, девять-девять-девять-девять, стабильная девятка третьи сутки. Хороший знак.

Пуховик окреп. Кинетические фиксаторы я наконец снял, и барсёнок первые полчаса ходил осторожно, высоко поднимая задние лапы. Потом привык и рванул по стационару, снося миски. По эмпатии от него шло восторженное «лапы! свободно! бежать!», и я поймал себя на том, что улыбаюсь.

Свободное время я тратил на два дела. Первое — мануал к эфирографу. Толстая техническая документация на триста страниц, половина, описание функций, знакомых мне из будущего, но в этой модели они работали грубее, с ограничениями, снятыми лишь в поздних версиях. Мне нужно было понять границы аппарата, чтобы не требовать от него невозможного.

Второе — тренировки Пуховика. Барсёнок дорос до третьего уровня, Ядро стабильно, каналы чистые, и организм просил нагрузки. Я выводил его в свободное помещение, закрывал дверь и давал простые упражнения: концентрация холода в передних лапах, выброс мелких ледяных игл в мишень из старого полотенца. Пуховик старался. Иглы получались кривые, летели мимо полотенца и втыкались в стену, в трубу отопления и один раз в Санин ботинок, стоявший у порога. Но с каждой попыткой разброс сужался, и я чувствовал по эмпатии, как барсёнок учится управлять потоком.

Утром, на третий день, когда я стоял у окна и смотрел, как очередной клиент заходит в «Здоровое Ядро», колокольчик звякнул.

Олеся вошла в приёмную, на ходу расстёгивая куртку. В руках она несла бумажный пакет. Волосы собраны в хвост, фартук из кафе торчал из кармана куртки.

— Привет, — она огляделась. — У вас тут как в морге. Где все?

— Саня в стационаре учит Пухлежуя новому трюку. Ксюша моет инструменты в третий раз, — невозмутимо ответил я.

Олеся поставила пакет на стойку. Внутри лежали три булочки с корицей.

— От Марины, — сказала она. — Передала вам, сказала, чтобы не голодали.

Она опёрлась бедром о стойку и посмотрела мне в лицо.

— Переживаешь? — спросила она тихо.

— Готовлюсь, — ответил я.

— К чему?

Я кивнул на окно, за которым светились изумрудные буквы.

— Думаю, что через месяц-два оттуда начнут приходить звери с осложнениями. Хозяева будут напуганы, злы и готовы платить за настоящее лечение. Нам нужно быть готовыми к этому потоку, потому что случаи будут тяжёлые.

Олеся помолчала. Потом кивнула.

— Тебе виднее, Миш. Ладно, мне пора, Марина одна не справится с обеденным наплывом.

Она развернулась к двери, и на пороге обернулась.

— Бок мажешь?

— Мажу, — кивнул я.

— Три раза?

— Три раза, Олесь.

Она прищурилась, оценивая степень моей честности, и видимо решила, что на этот раз я не вру. Кивнула и вышла.

Я взял булочку из пакета. Тёплое тесто мягко подалось под пальцами, корица пахла уютом, которого в клинике сейчас остро не хватало.

Из стационара донёсся Санин голос:

— Пухля, не жри бахилу! Балансируй! Ба-лан-си-руй!

Я откусил булочку и сел дочитывать мануал к эфирографу.

За окном «Здоровое Ядро» принимало очередного клиента. Я отвернулся от окна.

Ждать я умел.

* * *

Вечер третьего дня выдался мокрым. Дождь зарядил к шести. За окном приёмной фонари стояли в рыжих ореолах, и по стеклу ползли извилистые дорожки воды.

Саня ушёл в половине седьмого, утащив Пухлежуя под курткой. Ксюша задержалась на десять минут, она переписывала в журнал данные последнего пациента, старого мурлока с хроническим артритом Ядра. Потом аккуратно закрыла журнал и пожелала мне хорошего вечера.

— До завтра, Ксюш, — ответил я ей.

Дверь за ней закрылась и клиника опустела.

Артур уже спал в стационаре. Он теперь ложился рано, вставал до рассвета и первым делом проверял яйцо через стенку вольера. Багряные толчки шли ровно, Ядро стабилизировалось, и Артур наконец перестал дёргаться при каждом шорохе. Из-за двери стационара доносилось его ровное дыхание и тихое потрескивание Искорки в водяном вольере.

Я закрыл кассу, пересчитал дневную выручку, одиннадцать тысяч рублей, три пациента за день, и убрал деньги в ящик. Это были крохи. Если так и дальше пойдет, то клинику придется закрывать. У меня нет двух месяцев ждать осложнения зверей. Нужно было действовать. Иначе Панкратыч выпнет меня раньше, не дослушав на какой слог заканчивается слово «отсрочка».

Выключил эфирограф, погасил верхний свет. Осталась только дежурная лампа над стойкой администратора.

Сняв халат, надел куртку, и правый бок привычно отозвался тяжестью при подъёме руки. Ушиб заживал, но медленнее, чем хотелось бы, потому что «неделя без нагрузок», прописанная врачом, не особо исполнялась.

Я проверил замок на стационаре, прошёлся по приёмной, убедился, что окна закрыты. Последний взгляд на тёмную хирургию, на силуэт эфирографа у дальней стены и тусклый отблеск индикатора ожидания.

Сунул ключи в карман и двинулся к выходу. Нужно было заглянуть в эту клинику. Разведать самому пока никого нет.

Но тут в дверь ударили с такой силой, что стекло загудело и дребезжание прокатилось по всей раме. Я остановился в двух шагах от порога. Второй удар, третий, и между ударами, сдавленный, срывающийся голос:

— Откройте! Пожалуйста, откройте!

Через стекло, в мутных разводах дождя, я разглядел силуэт. Человек стоял на крыльце, прижимая к груди свёрток из куртки. Свёрток шевелился.

Я щёлкнул замком и потянул дверь на себя.

На крыльцо хлынул свет дежурной лампы, и я увидел лицо. Парень, мокрый до нитки. Тёмные волосы прилипли ко лбу, по скулам текла вода, и глаза метались из стороны в сторону. Он озирался так, будто ждал погони.

На нём был медицинский костюм розовато-серого цвета, тот самый, который я видел на сотрудниках «Здорового Ядра» через окно. Промокшая ткань облепила плечи, и на левой стороне груди болтался бейджик с фотографией и зелёным логотипом. Я прочитал: «Денисов Кирилл Игоревич. Главный врач».

Главный врач конкурентов стоял на моём крыльце и трясся. А этому что от меня надо?

— Вы Покровский? — выговорил он, и зубы у него стучали то ли от холода, то ли от страха. — Помогите. Умоляю.

— Заходите, — сказал я и отступил в сторону.