Глава 10

Я медленно выдохнул, выпуская из лёгких весь адреналин, который гнал меня от ресторана до крыльца.

Никаких врагов. Никакого яда и диверсии.

Два идиота на колёсиках!

Пухлежуй на полу подёргивал лапами и причмокивал, по эмпатии от него тянулось ленивое блаженство. Он не пострадал. Скорее наоборот, залез в чужое блюдце и нализался.

Я обвёл приёмную взглядом и увидел то, что искал.

На стойке администратора стояли две пустые кружки. Густой чёрный осадок покрывал дно, и даже с полутора метров я чуял травяную, чуть маслянистую сладость. Рядом лежала вскрытая фольгированная пачка. Та самая, которую Денисов принёс утром, и которую я убрал в нижний ящик стола анализа.

Ящик был выдвинут. Пачка оказалась пуста на первый взгляд. Но внутри еще было немного листьев.

Эти двое нашли образец чая, который я берёг для лабораторного исследования, заварили его на двоих и выпили.

— Ксюша, — я повернулся к ассистентке. — Сколько они выпили?

Ксюша оторвала блокнот от груди и заглянула в него, будто там могли быть ответы.

— Я пришла пятнадцать минут назад. Они уже крутились. На столе стояли кружки, и Пухлежуй лежал на полу. Я подумала, что их отравили, и позвонила вам. Пачку я не трогала.

— Правильно сделала.

Я подошёл к стойке, взял пустую пачку и заглянул внутрь. Они ссыпали весь порошок на двоих, граммов сорок минимум, и залили кипятком в обычные кружки. Концентрация ударная, раз в десять выше той, которую подают клиентам в «Здоровом Ядре».

На очередном витке Санино кресло развернулось ко мне, и он вытянул длинную руку в сторону Ксюши, пытаясь ухватить её за полу халата. Пальцы загребли воздух в двадцати сантиметрах от цели.

— Ксю-ю-юша… — протянул он голосом, который при других обстоятельствах мог бы сойти за серенаду, но сейчас напоминал стон. — Ты мой ангел… с диоптриями… Дай я тебя поцелую… один разочек…

Ксюша покраснела. Рот открылся. Потом она перехватила журнал записей обеими руками, размахнулась и с оттяжкой хлопнула Саню по вытянутой ладони.

— Шестаков, фу!

Удар пришёлся по костяшкам. Кресло откатилось к центру комнаты, Саня покачнулся и зажмурился.

— Больно… — нежно сообщил он. — Но приятно…

Олеся за моей спиной тихо фыркнула. Я посмотрел на неё. Она стояла, привалившись плечом к дверному косяку, и прикрывала рот ладонью. Плечи у неё мелко тряслись.

— Олесь, это не смешно, — сказал я.

— Я знаю, — она убрала ладонь, и губы у неё подрагивали от сдерживаемого смеха. — Совсем не смешно. Вообще.

Артур на своём кресле медленно проплыл мимо нас, поджав колени к подбородку, и тихим, мечтательным голосом затянул:

— Во сла-аву Лиги и Синди-ика-атов… Мы несём огонь побе-е-еды…

Стакан в моей руке остановился на полпути к стойке. Артур напевал Гимн Объединённой Лиги Синдикатов. Ту версию, которую утвердят через несколько лет. Версию, которой в этом времени не существовало.

Я закрыл лицо ладонью.

— Артур, — сказал я глухо, из-под руки. — Замолчи. Сейчас же.

— … и пусть враги дрожат от гро-ома на-аших Ядер… — Артур улыбался потолку и дирижировал свободной рукой. Его кресло мягко врезалось в стену, качнулось и поехало обратно.

Ксюша смотрела на Артура с озадаченным выражением.

— Михаил Алексеевич, что он поёт? Я такого гимна не слышала.

— Из головы выдумал, — ответил я быстро. — Бред от чая. Не обращай внимания.

Олеся перестала смеяться. Она смотрела на Артура с прищуром. Олеся замечала мелочи. Это качество я в ней ценил и одновременно побаивался.

Ладно. Хватит цирка. Надо было действовать.

Я подошёл к кулеру, достал два стакана и набрал ледяной воды. Вернулся к креслам, встал между ними, подождал, пока оба «космонавта» развернутся ко мне лицами.

И одновременно, в оба лица выплеснул воду. Саня вздрогнул. Вода потекла по лбу, по щекам и капнула с подбородка. Он заморгал, вытер глаза ладонью, посмотрел на мокрую руку и перевёл взгляд на меня.

— Миха… — произнёс он с мягким удивлением. — Зачем ты включил дождь в помещении?

Артур стряхнул капли с волос и неторопливо облизнулся. Зрачки у него по-прежнему были расширены, белков почти не видно.

Нулевой результат. Эфирная составляющая чая уже всосалась в кровь, прошла через слизистые и гуляла по организму, расслабляя нервную систему. Вода тут бессильна.

Я поставил стаканы на стойку.

— Олеся, Ксюша, — я засучил рукава. — Помогайте. Тащим этих двоих в стационар. Будем ставить капельницы.

Ксюша отложила блокнот. Олеся сняла куртку и повесила на крючок.

Саня при слове «капельницы» попытался встать и обнаружил, что ноги не слушаются. Колени подогнулись, он сполз с кресла и качаясь, повис на подлокотнике. Ксюша подхватила его под правую руку. Олеся подставила плечо слева. Между ними Саня обвисал, как мешок картошки, и мерно переставлял ватные ноги по кафелю.

— Мои ноги… — бормотал он, пока его тащили к стационару. — Мои ноги стали из желе… Ксюш, я серьёзно, я стал желейным медведем…

— Шестаков, заткнись и шагай, — Ксюша пыхтела под его весом.

— Ты красивая, когда злишься…

— Я тебя уроню.

— Ладно, молчу…

С Артуром оказалось сложнее. Он упёрся ногами в пол и вцепился в подлокотники кресла.

— Яйцо, — выговорил он мутно, но с неожиданной настойчивостью. — Я без яйца никуда не пойду.

— Яйцо в стационаре, — ответил я терпеливо. — В вольере, под компрессом, в той самой комнате, куда мы тебя ведём.

Артур обмяк. Я подхватил его за локоть, перекинул его руку через своё плечо и повёл к стационару. Бок тут же выстрелил тупой болью, от которой потемнело в глазах, но я стиснул зубы и дотащил Горая до ближайшей кушетки.

В стационаре горел дежурный свет. Искорка тихо побулькивала в водяном вольере. Шипучка спала, свернувшись клубком. С жёрдочки Феликс провожал процессию жёлтыми рептильными глазами.

— Деградация! — прокомментировал он скрипучим голосом. — Пролетариат травится суррогатами, вместо того чтобы точить оружие революции!

— Феликс, отбой, — бросил я.

Ксюша и Олеся усадили Саню на вторую кушетку, напротив Артура. Саня сразу завалился набок и попытался свернуться калачиком, но Ксюша поймала его за плечо и удержала.

Пухлежуя Ксюша перетащила из приёмной за задние лапы, и тот проехал по кафелю на спине, даже не проснувшись. Уложила его в вольер на плед.

Я открыл шкаф с расходниками. Два пакета физраствора, стандартные капельные системы, витамин B-комплекс в ампулах и флакон «Эфир-сорба», лёгкого антидота, который связывал магические компоненты в крови и выводил их через почки. Я набирал состав на автомате, руки работали по памяти, коктейли я готовил десятки раз, потому что в данном случае состав для животных и людей одинаков.

Смешал физраствор с витаминами и антидотом, проверил концентрацию, подвесил пакеты на стойки для капельниц, которые обычно использовал для внутривенных инфузий тяжёлых пациентов.

— Ксюша, держи руку, — я кивнул на Саню.

Ксюша перехватила Санину левую руку и прижала предплечье к кушетке. Саня попытался погладить её по волосам свободной ладонью, но Олеся перехватила его правую и тоже прижала.

— Шестаков, — Олеся наклонилась к его лицу. — Если ты её за волосы дёрнешь, я тебе завтра в кафе соль вместо сахара подам.

Саня притих. Даже сквозь эфирный туман угроза солёного кофе пробилась к инстинкту самосохранения.

Я обработал сгиб локтя спиртом, нащупал вену, вколол иглу и зафиксировал пластырем. Физраствор побежал по трубке, прозрачные капли мерно падали в камеру, одна за другой.

Перешёл к Артуру. Горай сидел смирно и смотрел на вольер с яйцом. Багряные толчки скорлупы отражались в его расширенных зрачках.

— Левую руку, — сказал я.

Артур протянул руку без сопротивления. Я вколол иглу, подключил систему и закрепил.

Два пакета физраствора медленно опустошались, и бедолаги сидели на кушетках, привязанные к капельницам.

Я выпрямился и вытер руки полотенцем.

Олеся придвинула мне стул. Я посмотрел на неё, а она на меня, и в этом взгляде было всё: сорванный ужин, недосказанные слова.

— Спасибо, — сказал я.

— За что?

— За всё.

Олеся опустила глаза. Потом тихо хмыкнула и пошла к раковине мыть руки.

Минуты потянулись. Капельницы работали. Я сидел на стуле и следил за обоими пациентами.

Через десять минут Саня перестал улыбаться. Блаженное выражение сползло с его лица, губы сжались. Он потёр висок свободной рукой и тихо застонал.

— Мих… — голос уже другой. — Башка раскалывается…

— Терпи. Это антидот работает.

Артур тоже морщился. Он упёрся затылком в стену и закрыл глаза, по лбу проступил пот. Эфирное похмелье накатывало резко.

— Что мы выпили? — выговорил Артур, не открывая глаз.

— Образец чая из конкурирующей клиники, — ответил я. — Который я хранил для анализа. Который вы нашли, вскрыли и заварили на двоих в ударной дозе. Спасибо, ребята. Вещественного доказательства больше нет.

Саня молча уставился в потолок. Артур открыл один глаз, посмотрел на меня и закрыл обратно.

— Там было написано «чай», — сказал он.

— На пакете не было вообще ничего написано, — поправил я. — Это фольгированный пакет без этикетки, из нижнего ящика стола, куда ни один нормальный человек не полезет за чаем.

— Саня полез, — уточнил Артур.

— Ты тоже пил, — напомнил Саня.

— Ты мне налил.

— А ты не отказался.

Олеся вернулась с кухни с двумя стаканами воды и молча поставила перед каждым из «пациентов».

— Пейте, — сказала она тоном, который Саня и Артур послушались мгновенно.

Ксюша стояла, прижимая к себе блокнот, и грызла кончик карандаша. Я видел, как она переводила взгляд с кружек на пакет и обратно. Вопрос, зачем она вернулась в клинику вечером, я отложил. Сейчас были дела важнее.

Капельницы мерно капали. Саня и Артур сидели на кушетках, сжимая стаканы с водой, и морщились от головной боли. Пухлежуй в вольере перевернулся на живот и сунул нос под плед. Феликс на жёрдочке нахохлился и спрятал голову под крыло.

Я прислонился к стене и закрыл глаза. Клиническая картина записана в моей голове, но для доказательства этого мало. Мне нужно было понять, что именно содержалось в пакете, пока хоть какие-то крупинки оставались на фольге.

Открыл глаза. Оттолкнулся от стены, подошёл к стойке администратора и взял почти пустой пакет. Фольга поблёскивала под лампой. На дне, в углах, ещё оставались крупинки — пыль, просыпавшаяся мимо кружек.

— Ксюша, Олеся, — я кивнул в сторону хирургии. — Пойдёмте. Посмотрим, что наши герои в себя влили.

Ксюша подхватила свой блокнот. Олеся сняла с вешалки свободный халат и на ходу набросила его на плечи. Я прикрыл дверь стационара, оставив Саню и Артура под капельницами. Оба сидели тихо, придавленные головной болью, и сбежать не могли при всём желании.

В хирургии горел верхний свет. Эфирограф стоял у стены, тёмный экран мерцал индикатором ожидания. Я включил его, дождался загрузки и положил пакет на белую пелёнку посреди стола.

Вывернул пакет наизнанку. На фольгу посыпались мелкие, неоднородные, тёмно-бордовые крупинки с вкраплениями чего-то бледного, почти серебристого. Настоящий Каркаде выглядит иначе: ровный цвет, одинаковая фракция. Здесь два слоя. Основа и примесь.

Я наклонился и принюхался. Кисловатая сладость каркаде, химическая клубничная нота, и под ними, едва уловимая, пряная горчинка с оттенком нагретой пыли. Этот запах я знал по прошлой жизни.

Довелось знать некоторых егерей, которые делали «сонный чифир» после рейдов в Дикие Зоны. Пыльца Сноходца, споры грибка, паразитирующего на эфирных мхах в местах падения метеоритов. В микродозах расслабляет нервную систему, его использовали для борьбы с бессонницей. А она часто встречалась у тех, кто возвращался из Диких Зон. Видали там егеря всякое, пока искали нужных зверей…

Я растёр щепотку между пальцами. Серебристые крупинки раскрошились в мелкую пудру с характерным жирноватым блеском.

— Дешёвый каркаде, — произнёс я вслух, чтобы Ксюша записала. — Сушёная клубника, ароматизатор. И микродоза эфирной пыльцы Сноходца.

— Сноходец? — Олеся подалась ближе и нахмурилась. — Это наркотик что ли?

— В чистом виде, нет. Вообще из него делают средство от бессоницы. Споры грибка с магическими свойствами, в аптечной классификации идут как нерецептурный седатив. В одной кружке это даёт лёгкую расслабленность, бабушка попьёт, расслабится, посидит в мягком кресле, почувствует себя уютно и запишется на повторный приём. Серая коммерция. Подлость, но формально в рамках закона. В упаковке рассчитано на разовую дозу, граммов пять-шесть на чашку. А эти двое ссыпали почти всю пачку на двоих. Получили концентрацию, сопоставимую с двумя литрами водки.

Олеся выдохнула. Плечи у неё опустились.

— Дураки, — сказала она с облегчением. — Просто дураки.

— Дураки, — согласился я. — Но полезные. Теперь я знаю, что в пакетах. Вещественное доказательство они уничтожили, однако, клиническая картина с двух подопытных кроликов записана в моей голове, а симптоматика эфирной пыльцы Сноходца достаточно специфична, чтобы подтвердить диагноз при повторном образце.

Ксюша строчила в блокноте, кончик карандаша летал по бумаге.

— Михаил Алексеевич, — она подняла голову. — Денисов знает, что в пакетах?

— Скорее всего нет. Он получает запаянные коробки с московского склада. Содержимое не проверяет. А хозяева франшизы подмешивают пыльцу на этапе фасовки, и ни один главврач на точке об этом не в курсе.

Я собрал крупинки с пелёнки в маленькую стеклянную пробирку из стеллажа с расходниками, закрыл пробкой и убрал в карман халата. Несколько миллиграммов, для полноценного анализа не хватит, но для подтверждения, достаточно.

— Завтра попрошу Денисова принести ещё один пакет, — сказал я. — На этот раз спрячу в сейф.

Из стационара донёсся протяжный стон.

— Миха-а-а… — приглушённый голос Сани долетел сквозь закрытую дверь. — У меня голова сейчас лопнет… Выключи, пожалуйста, свет… и Землю тоже выключи…

Я убрал пробирку глубже в карман. Олеся и Ксюша переглянулись. Мы втроём вышли из хирургии и вернулись в стационар.

Картина была поучительной. Саня скрючился на кушетке, обхватив голову свободной рукой, и раскачивался с амплитудой маятника. Лицо у него позеленело, под глазами залегли серые тени. Артур сидел ровнее, но лоб у него блестел от пота, глаза сузились до щёлок, и он тёр виски кончиками пальцев, вдавливая их по кругу.

Капельницы опустели наполовину. Антидот делал свою работу, связывал остатки пыльцы в крови и гнал их к почкам. Головная боль была нормальным побочным эффектом. Через час отпустит. Через два они будут способны передвигаться. К утру от трипа останется только мутное воспоминание и отвращение к травяному чаю.

Я молча посмотрел на обоих.

— Мих, только не ори, — Саня поднял ладонь. — Я и так при смерти.

Я открыл рот.

С жёрдочки над стеллажом раздался скрип когтей, шорох перьев и громкое прокашливание, похожее на звук ржавого дверного замка.

Феликс вытянул шею, расправил крылья и обвёл двух помятых пациентов рептильным взглядом, в котором горело холодное презрение.

— Доктор, — произнёс он скрипучим голосом, и каждый слог падал в тишину стационара. — Позвольте мне. Эти элементы нуждаются в идеологическом порицании.

Саня повернул голову к жёрдочке и побледнел.

— Нет, — сказал он. — Только не это. Мих, пожалуйста…

Я усмехнулся. Посмотрел на Феликса. Сов сидел, нахохлившись, перья торчали, и жёлтые зрачки горели огнём.

— Валяй, Феликс, — сказал я. — Расскажи им о вреде интоксикации.

Феликс раздулся вдвое. Перья встали дыбом, голова вздёрнулась, и он начал.

— Товарищи! — голос его заполнил стационар до последнего угла. — Употребление сомнительных веществ есть прямое предательство рабочего класса! Пролетарий, затуманивший свой рассудок, теряет классовое сознание, утрачивает боевой дух и превращается в безвольного раба капиталистической системы!

— О господи, — Артур прижал ладони к вискам.

— Каждый грамм интоксикации отнимает у трудящегося часы продуктивного труда! Каждая кружка дурмана, это удар по мировой революции! Буржуазия спаивала народ веками, товарищи! Веками! И вы, двое взрослых мужчин, добровольно влили в себя отраву, пока ваши товарищи ведут борьбу за справедливость!

Саня застонал и попытался натянуть одеяло на голову, но капельница в левой руке не давала поднять локоть выше уха. Артур вжался в стену, и от этого движения стойка капельницы покачнулась.

Феликс не унимался.

— Дисциплина есть основа победы! Дис-ци-пли-на! А вы, товарищи, продемонстрировали полное отсутствие самоконтроля! Найти в чужом ящике неизвестный порошок и немедленно его употребить, это не поведение сознательного пролетария! Это поведение мелкобуржуазного люмпена, неспособного отличить чай от химического оружия!

— Миха… — Саня скрючился ещё сильнее. — Птицу выключи… Пожалуйста… Я всё понял…

— Ничего ты не понял! — Феликс хлопнул крыльями. — Понимание приходит через страдание! Через осознание собственной ошибки! Через трезвый, суровый анализ антиобщественного поступка!

Я отошёл к дальней стене стационара, где стоял маленький столик с электрическим чайником. Олеся подошла и встала рядом. Я включил чайник, достал из шкафчика две чистые кружки и пакетик нормального чабреца, из аптечной упаковки.

— А он долго так может? — Олеся кивнула на Феликса, который развивал тему классовой ответственности за здоровый образ жизни.

— Рекорд — сорок минут, — ответил я.

— Организм трудящегося, его главное орудие производства! — гремел Феликс. — Разрушая его сомнительными субстанциями, вы подрываете экономический базис революции!

Артур медленно, с мукой на лице, повернулся к Сане.

— Это ты виноват, — прошептал он. — Ты нашёл этот пакет.

— А ты сказал «давай попробуем», — прошипел Саня.

— Тише! — рявкнул Феликс, и оба вздрогнули. — Взаимные обвинения есть признак мелкобуржуазной раздробленности! Пролетарии должны нести коллективную ответственность!

Чайник закипел. Я заварил две кружки, отдал одну Олесе. Она обхватила её и сделала глоток. Лицо у неё расслабилось, усталость проступила резче, двенадцать часов на ногах и незапланированный вечерний марафон, но в глазах стояла тёплая, тихая искра.

Мы стояли у стены и пили чай, пока Феликс на жёрдочке вещал о семнадцати причинах, по которым сознательный гражданин обязан отказаться от психоактивных веществ, и Саня с Артуром тихо, обречённо слушали, вжимаясь в кушетки.

Через пятнадцать минут Феликс выдохся. Последняя фраза, «и пусть это послужит вам уроком, товарищи!» — прозвучала уже хрипло, и сова нахохлилась, спрятала голову под крыло и мгновенно уснула.

В стационаре стало тихо. Только капельницы мерно отсчитывали капли.

Я допил чай, поставил кружку на столик и подошёл к кушеткам. Проверил пакеты, оба почти пустые. Саня уже не зеленел, цвет лица вернулся к нормальному. Артур разлепил глаза и посмотрел на меня осмысленным взглядом.

— Пульс, — я навёл браслет на Саню. Шестьдесят восемь ударов, ровный ритм. Давление в норме. — Поверни голову. Зрачки. Хорошо, реакция есть. Ты живой. Поздравляю.

— Спасибо, — Саня сказал это без привычной ухмылки. — Мих, прости. Серьёзно.

— Завтра поговорим, — ответил я и аккуратно снял иглу, прижал ватку, заклеил пластырем. — Сейчас пей воду, ешь бутерброд из холодильника и ложись. Утром голова пройдёт.

Артура я отключил следом. Горай молча кивнул, встал с кушетки, покачнулся и первым делом пошёл к вольеру с яйцом. Положил ладонь на прозрачную стенку. Багряные толчки мерно пульсировали, девять ударов в минуту, ровные. Плечи у Артура расслабились.

Саня поднялся со второй кушетки, ноги ещё подгибались, но держали. Я собрал капельные системы, выбросил использованные иглы в контейнер и убрал стойки к стене.

— Раскладушки на месте, — я кивнул на подсобку. — Двери на замок, зверей не будить, к чужим ящикам не лезть. Повторяю последний пункт: к чужим ящикам не лезть. Саня, это к тебе.

— Усвоил, Мих, — Саня шаркал к подсобке, придерживаясь за стену. — Намертво.

Я вернулся в приёмную. Олеся стояла у двери, уже в куртке. Она застёгивала молнию медленно, рассеянно, с выражением человека, думающего о чём-то далёком.

— Олесь, — я подошёл к ней. — Спасибо. За… вот это всё.

Она посмотрела на меня. Усталость лежала на её лице открыто, без маскировки: красные глаза, опущенные плечи. И сквозь эту усталость проступала короткая улыбка.

— Ты мне должен ужин, Покровский, — сказала она. — Нормальный. Без звонков и сусликов. Ну и без свихнувшихся мужиков на креслах.

— Обещаю.

— Не верю, — Олеся усмехнулась. — Но подожду.

Она открыла дверь. Фонарь на углу светил тускло, и мокрый асфальт отражал его как рыжее пятно.

— Бок мажь, не забывай, — бросила она через плечо.

— Мажу.

Олеся сбежала по ступенькам и пошла через дорогу к дому. Я стоял на крыльце и смотрел, как её фигура уменьшается в полумраке, пока она не свернула за угол.

Я закрыл дверь изнутри.

В приёмной горела дежурная лампа. Ксюша стояла у стойки администратора и убирала пустые кружки. Она держала их двумя руками, аккуратно и несла к раковине мелкими шагами.

Я смотрел на неё. Что-то цеплялось, что-то скреблось и я не мог ухватить.

— Ксюша, — начал я.

Она обернулась. Кружки в руках дрогнули и звякнули друг о друга.

— Да, Михаил Алексеевич?

Я остановился в трёх шагах от неё и сложил руки на груди. Она стояла в свете дежурной лампы с двумя грязными кружками, и ждала.

— Рабочий день закончился два часа назад, — сказал я. — Ты ушла, а через два с лишним часа звонишь мне из клиники.

Ксюша молчала.

— В прошлый раз ты сказала, что пришла за зонтом, — я кивнул на крючок у входа, где висел её складной зонтик с цветочным принтом. — Зонт на месте. Ты его даже не взяла. Так что, Ксюш, вопрос простой.

Я выдержал паузу и закончил:

— Зачем ты вернулась в клинику после рабочего дня?

Ксюша стояла, прижимая кружки к груди и жутко краснея.