Глава 18

До дома я дошёл на остатках адреналина и упрямстве. Тело требовало горизонтали ещё со стола, на котором лежал мангуст, но в крови гулял тот особый послеоперационный коктейль, который не даёт уснуть победителю: смесь усталости, выгоревшей дотла тревоги и тихого торжества. Правая ладонь под повязкой пульсировала в такт шагам.

Двор встретил меня темнотой. Окна горели вразнобой, где-то наверху работал телевизор, у подъезда в этот час было пусто, и поэтому фигуру под козырьком я разглядел сразу.

Олеся.

Она стояла в тени, обхватив себя руками поверх тонкой куртки, и переминалась с ноги на ногу. То ли от холода, то ли от чего-то ещё. Увидев меня, она не двинулась навстречу, только подняла голову, фонарь со двора выхватил её лицо, серые глаза смотрели на меня так, как смотрят на того, кого мысленно уже похоронили и вдруг получили обратно.

— Ты чего тут стоишь? — я ускорил шаг. — Холодно же. Давно ждёшь?

— Минут двадцать, — в ее голосе я слышал натяг. — Не хотела наверх. Мне надо было… — она не договорила, шагнула ко мне, взяла за руку. Не за больную правую, за левую, будто знала. Сжала пальцы так крепко, что я почувствовал, как у неё подрагивают свои. — Я смотрела стрим, Миш. Весь. На кухне у Марины. Мы там встали все, посудомойка, Марина с половником, уставились в мой телефон и стоим. А потом этот писк. Ровный такой. И на экране линия прямая.

— Олесь…

— Я думала, всё. — Она смотрела мне в лицо, ее глаза блестели в темноте. — Я думала, зверь умер прямо при всех, в твоём эфире, и что с тобой теперь будет. А ты снял перчатку и полез туда рукой. Голой рукой, Миш. Я не знаю, что ты там делал, я в этом не понимаю, но я видела твоё лицо. Ты был совершенно спокойный. Как будто там у тебя потекший кран, а не живое сердце. Ты удивительный. Ты герой.

Внутренний профессор поморщился от слова «герой». За опыт практики я усвоил твёрдо, героизм у операционного стола, это обычно чья-то ошибка, которую кто-то другой исправляет ценой большего риска, чем следовало. Сегодняшний цирк с голой рукой был именно таким красивым выходом из положения, в которое в нормальной операционной я бы не попал, потому что там был бы резервный контур и реаниматолог.

— Это работа, Олесь. Обычная физиология Ядра. Фибрилляция, прямая стимуляция, ничего героического. Такое делают в госпитале и не выкладывают в стрим.

— Не ври мне. — Она сказала это без злости, почти нежно. — Я официанткой пять лет проработала, фальшь за версту чую. Ты сейчас говоришь «обычная работа», а у самого глаза другое говорят. Тебе самому страшно было.

Тут она была права, спорить я не стал. Лиса. Серые глаза видели меня насквозь, как эфирограф видит каналы, и врать им было так же глупо, как врать прибору.

— Было, — признал я. — Несколько минут было по-настоящему страшно. Потом руки вспомнили, что делать, и страх отключился.

— Вот, — она кивнула, будто я подтвердил что-то важное. — Вот за это.

Что за «это», она не уточнила. Просто стояла, держала меня за руку и смотрела, и от неё, продрогшей на дворовом ветру, шло такое тепло, какого не давал ни один обогреватель.

В подъезде было темно, лампочка на площадке между этажами опять перегорела. Я шёл следом за Олесей, смотрел на её затылок и чувствовал, как тот самый послеоперационный коктейль в крови меняет состав, тревога выгорела окончательно, усталость отступила на второй план, и её место заняло что-то простое и настойчивое, чему тело радовалось куда откровеннее, чем согласовывал с ним рассудок.

Перед дверью квартиры мы остановились. Олеся достала из кармана ключи, на ощупь нашла нужный и вдруг замерла, не вставив его в замок. Постояла спиной ко мне и повернулась.

В тусклом свете, падавшем из окна на лестничной клетки, её лицо придвинулось, и она меня поцеловала.

Этот поцелуй не был похож на утренний. Утром, перед её первой сменой у плиты, всё было сонным и домашним. Сейчас от домашнего не осталось следа, поцелуй был резким, почти жадным, и я понял его без объяснений. Так целуют от пережитого страха, когда тот, кого мысленно потерял, оказывается живым, тёплым и в пределах руки. Облегчение, обрушившееся в желание.

Я ответил мгновенно. Какая там физиология Ядра, когда собственная физиология взяла своё с напором, которому я в прошлой жизни давно перестал удивляться, а в этой ещё не привык. Ключи звякнули о пол. Я нашёл замок вслепую, локтем толкнул дверь, и мы ввалились в тёмную прихожую, не разрывая поцелуя, налетев на что-то в темноте.

Дверь захлопнулась за спиной сама. Я стягивал с Олеси куртку, она с меня, мы оба путались в рукавах и ради этого не размыкали губ, куртки в итоге сползли на пол сами, по дороге сбив с вешалки чей-то зонт, в темноте грохнуло пластиком, что-то покатилось по полу. Плевать. Я прижал Олесю спиной к стене, рядом со шкафом, стена отозвалась тихим стуком вешалок, её ладони легли мне на грудь, под расстёгнутый ворот, горячие даже после улицы.

— Кхм. Кхм-кхм.

Звук пришёл из глубины коридора, громкий, отчётливый и до того многозначительный, что протрезвил быстрее ведра ледяной воды.

Мы отшатнулись друг от друга так, будто стену между нами внезапно пустили под ток. Щёлкнул выключатель. Прихожую залило жёлтым светом сорокаваттной лампочки, безжалостным, как лампа на допросе.

В конце коридора, у двери своей комнаты, стоял Кирилл.

Стоял основательно, перегородив проход всем своим добродушным телосложением, которое в этот конкретный момент добродушным не выглядело совершенно. Руки скрещены на груди. Брови сведены. Лицо, обычно открытое и понятное, сейчас не читалось вовсе, ни гнева, ни смущения. Просто брат, заставший сестру в прихожей в обстоятельствах, не требующих расшифровки.

Олеся издала звук, средний между писком и выдохом. Я увидел, как краска заливает ей шею, лоб, как она цветом догоняет красные маки на обоях за спиной и почти сливается с ними.

Она дёрнула вниз задравшуюся футболку, схватилась за волосы, уронила руки, не зная, куда их деть. Взрослая самостоятельная женщина и в одну секунду девочка-старшеклассница, пойманная строгим отцом на пороге после дискотеки.

Я школьником не был очень давно.

Точнее, не был им две жизни. И пока в Олесе бушевал подростковый пожар, во мне спокойно, без всякого усилия включился человек, который провёл больше неловких разговоров, чем Кирилл съел котлет. Я наклонился, поднял с пола обе куртки, неторопливо стряхнул и повесил на крючки. Подобрал укатившийся под шкаф зонт, водрузил на место. Выпрямился.

— Добрый вечер, Кирилл. — Не думал, что ты уже дома, ты обычно позже с работы. Извини за грохот, мы в темноте на вешалку налетели.

Кирилл молчал. Сверлил нас взглядом, переводя его с меня на сестру и обратно, и в этом молчании было то же выражение человека, который что-то про себя решает и пока не намерен делиться.

Продолжения вечера не предвиделось, я понял это отчётливо. Под взглядом старшего брата романтический настрой выветривается быстрее эфира, а настаивать при родственнике я не собирался.

Я повернулся к Олесе, всё ещё пунцовой и несчастной, коротко поцеловал её в горячую щёку.

— Спокойной ночи.

— Спокойной… — пискнула она куда-то в пол.

И я ушёл к себе, спиной чувствуя два взгляда, ее, благодарный и убитый одновременно, и Кирилла, тяжёлый, нечитаемый, провожавший меня до самой комнаты.

Засыпая, я успел подумать две вещи. Первая, правую руку завтра надо беречь, на ней ещё мангуст и несколько записанных. Вторая, с Кириллом предстоит разговор. И почему-то казалось, что вешалки в прихожей будут в этом разговоре далеко не главной темой.

Утро вернуло всё на свои места. Меня в клинику, мир к работе, правую руку, к ноющей боли, которая за ночь не ушла, но притупилась и перестала быть событием.

Ксюша уже хозяйничала в приёмной. Протирала стойку, хотя та после вчерашнего аврала и так блестела, переставляла с места на место стопку бахил, поправляла и без того ровный прейскурант на стене. Движения были лишними, я это видел, так не наводят порядок, так занимают чем-нибудь руки.

— Доброе утро, Михаил Алексеевич! — Она обернулась слишком быстро и слишком широко улыбнулась. — Я уже всё протёрла, кулер заправила, и журнал на сегодня проверила, одиннадцать человек, первый в десять. Мангуст хорошо провел ночь, я каждые два часа смотрела, дышит ровно.

— Спасибо, — я повесил куртку. — Сама-то как спала? Клиника не достала ещё? Как там твой переезд, продвигается?

Вопрос был простой, я задал его, разматывая шарф, не глядя на неё. И именно поэтому поймал паузу.

— Ой, всё хорошо, — она снова взялась за тряпку, хотя протирать было нечего. — Спала отлично, я в стационаре уже обжилась, мне даже уютно. А с квартирой… там небольшая заминка вышла. У хозяев с ключами какая-то проволочка, второй комплект не могут найти, или сменить замок надо, я не вникала. Но это вопрос нескольких дней, честное слово. Скоро съеду.

Вчера был «отличный вариант». Сегодня появилась «проволочка с ключами». Легенда обрастала деталями, как всякая выдумка, которую приходится повторять, вчерашнее враньё требует сегодняшних подпорок, иначе оседает. Ксюша подпирала его старательно и неумело, и от этой неумелости мне стало тревожно и совсем не смешно. Про жильё врут в двух случаях, когда жилья нет вовсе и когда с ним что-то не так настолько, что правду говорить стыдно.

Дожимать я снова не стал. Утро, скоро придут чужие уши, и такие разговоры не ведут на бегу. Но мысленную бирку «жильё Ксюши» я переклеил с жёлтой на красную.

— Хорошо, — сказал я. — Но если с переездом нужна будет помощь, только скажи.

— Скажу, спасибо! — Облегчение в её голосе оказалось великовато для такого пустякового съезда с темы.

Колокольчик звякнул, вошёл Саня, зевая во весь рот и неся на лице следы вчерашнего триумфа с недосыпом. Белую рубашку он сменил на привычную клетчатую и снова стал похож на себя, спекулянта с барахолки, в которого вчера временно вселился администратор входной группы.

— Утро. — Он плюхнулся на стул, потянулся так, что хрустнуло. — Мих, я всю ночь считал зрителей, не мог уснуть. Две тыщи восемьсот, представляешь? Я в чате до трёх ночи сидел, мне человек сорок написали, спрашивали, ты правда руками сердце завёл или это спецэффекты. Я говорю, какие спецэффекты, я рядом стоял, у меня от страха ноги ватные были.

— Денисов где? — я глянул на часы. — Он раньше тебя приходит обычно.

— Проспал, наверно, — Саня снова зевнул. — После вчерашнего-то не грех. Геройствовал у стола, теперь отсыпается, ассистент звёздный.

Дверь распахнулась, влетел вчерашний хозяин мангуста, и по нему было видно, что ночь он провёл хуже зверя. Под глазами залегли тёмные круги, вчерашний пиджак сменился наспех натянутым свитером, волосы с одной стороны стояли дыбом, выдавая, что под утро он всё-таки прилёг.

— Доктор! — он завертел головой, нашёл меня и кинулся через приёмную. — Как он⁈ Как он там⁈ Я всю ночь глаз не сомкнул, всё думал, вдруг ночью что, вдруг этот ваш узел опять… Скажите, он жив⁈

— Жив, дышит, ел утром, — я вышел из-за стойки. — Пройдёмте в стационар, как раз время утреннего осмотра. При вас и посмотрю, заодно успокоитесь.

Я провёл его в стационар, к дальнему вольеру, по дороге перекрыв собой обзор на ту часть стены, за которой в хирургии пряталась подсобка. Привычка работала на автомате, посторонний в стационаре, держи его глаза на пациенте и не давай блуждать.

Кстати, пока в подсобке находился небольшой склад, и недавно мы начали его расхламлять. Возможно, будем ещё как-то использовать.

Мангуст лежал на чистой подстилке, серо-стальной, гладкий, при нашем приближении приподнял вытянутую морду. Глаза смотрели ясно. Я провёл сканером браслета над вольером.

[Вид: Мангуст боевой — Ядро: Уровень 4 — Живучесть 6.8 / восстановление — Состояние: стабильное, послеоперационное]

Шесть и восемь против вчерашних трёх и двух. Ядро ровно держало зелёную зону, пульсация шла размеренная, шов на мониторе читался аккуратной зажившей линией без признаков просачивания.

Я потянулся к зверю эмпатией, осторожно, и на этот раз отклик пришёл сразу, чуть удивлённый присутствием стольких людей.

«…тот человек… руки… не больно теперь… спать…»

— Идёт на поправку с опережением всех моих прогнозов, — сказал я вслух. — Ядро у вашего бойца сильное, операцию перенёс стойко. Шов держит, воспаления нет. Ещё дня четыре-пять под наблюдением, капельницы, покой и заберёте здорового зверя.

Хозяин выдохнул так, будто лишнее давление стравили из него самого, привалился плечом к стене и провёл ладонью по лицу.

— Жив… — потом нервно хохотнул, отходя от напряжения. — А он у меня, представляете, звездой проснулся. С утра уже трое звонили. Один, приятель, второй, сосед, а третий вообще незнакомый, говорит, видел в стриме вашего мангуста, узнал номер через знакомых, спрашивает, не продам ли. Зверь из интернета теперь, знаменитость.

— Звездой быть вредно, — ответил я. — Особенно для Ядра. Ему сейчас нужны покой и режим, а слава только во вред. Так что никаких гостей, интервью и продаж, пока не выпишу. И, — я выдержал паузу, — завтра, когда зверю станет полегче, мы с вами сядем и спокойно поговорим. О том, где боевой мангуст ухитрился порвать перикардиальный узел. Такие разрывы просто так не случаются, для этого Ядро надо перегрузить до предела. На обычной тренировке так не перегружают.

Он осёкся на слове «перегрузить», и весёлость с лица сошла. Закивал торопливо, забормотал «да-да, конечно, поговорим», схватил мою левую руку, потряс, рассыпался в благодарностях без единой паузы между словами и заспешил к выходу, явно радуясь, что неудобный разговор отложен на завтра.

Я смотрел ему вслед и складывал в уме. Боевой мангуст, зверь не для дивана, его держат бойцовым, для арены или для охраны. Перегрузка Ядра до разрыва узла, это не тренировка, это бой на пределе или что похуже.

А хозяин дёргается на каждом слове про нагрузку и спешит сменить тему. Где-то на краю картины маячила тень подпольной арены Гири, я мысленно протянул ниточку от испуганного мужика в свитере к той тени, пока без выводов. Просто отметил, что ниточка есть.

Хозяин мангуста не успел закрыть за собой дверь, как в неё, придержав створку, вошли двое. Первым, опоздавший Денисов, виноватый, торопливый, на ходу стягивающий куртку. Вторым, следом за ним, неторопливо и спокойно, незнакомый мужчина.

— Прошу прощения, Михаил Алексеевич, проспал, — Денисов нырнул за стойку, к халату. — Будильник не услышал, такое первый раз, честное слово, больше не…

Он осёкся, потому что заметил, что вошёл не один, и что второй человек остановился посреди приёмной и явно пришёл не глистогонить кота.

Я посмотрел на гостя и сразу понял, что этот, из другой породы, чем все, кто приходил ко мне в клинику с дурными намерениями за последние месяцы. Комарова со своими проверками источала чиновничью брезгливость, мажоры несли глянцевую самоуверенность мальчиков, которым папа купил клинику, бандит Гиря, по описаниям Артура, давил массой. Этот не давил ничем, он просто стоял.

Мужчина средних лет, дорогой серый плащ, а я научился отличать дорогое от дешёвого ещё в той жизни, по тому, как ткань держит форму, но без единой кричащей детали, нарочито неброский, плащ человека, которому не нужно ничего доказывать одеждой.

Лицо спокойное, чисто выбритое. И сами глаза, цепкие и быстрые. Они резко прошлись по приёмной, стойка, прейскурант, эфирограф в смотровой.

Он выждал паузу, держа её свободно, без тени неловкости, и заговорил. Голос оказался под стать всему остальному, негромкий и отчётливый.

— Видел ваш прямой эфир вчера, Михаил Алексеевич, — он чуть наклонил голову, выждав, пока в приёмной установится тишина. — То, что вы сделали с этим мангустом, впечатляет по-настоящему. Я редко говорю такое, — короткая пауза. — У меня к вам серьёзный разговор.

За последний месяц эти два слова в моей клинике не сулили ничего хорошего.

Я подобрался. Не показал этого лицом, но внутри щёлкнул тумблер, усталость отошла, уступив место холодной готовности.

И не я один. Краем глаза я увидел, как замерла Ксюша с тряпкой в руке. Как Саня, до того расслабленно сидевший на стуле, медленно поднялся и, будто невзначай, переложил поудобнее швабру. Денисов застыл у вешалки с халатом в руках. Команда чуяла напряжение без слов.

— Проходите, — голос я держал ровным и прохладным. — Ксюша, организуй гостю чай.

От авторов:

Всем привет!

Дорогие друзья! Вот и закончился шестой том. Спасибо за ежедневную поддержку, ВЫ — ЛУЧШИЕ!