Глава 17

— Шестаков! — Мой голос перекрыл гул приёмной, на одних госпитальных рефлексах. — Всех посторонних на улицу. Дверь закрыть, замок повернуть. Внутри остаются сотрудники и владелец пациента. Выполнять.

Саня преобразился мгновенно. Белая рубашка, весь день делавшая из него страдающего швейцара, вдруг села как форма. Он развернул плечи, раскинул руки и пошёл на оставшихся посетителей мягким широким захватом профессионального вышибалы.

— Уважаемые, уважаемые, все на воздух! Доктор оперирует, доктору нужна тишина! Всё увидите в трансляции, телефоны достаём и заходим на стрим! Аккуратненько, мамаша, аккуратненько…

Последний зевака вытек на крыльцо, замок щёлкнул. В приёмной стало тихо. Снаружи, за витриной, стояла тишина другого рода, две сотни человек не разошлись, они сгрудились у стёкол и молчали.

Сотни глаз смотрели внутрь. Спина под этими взглядами выпрямилась сама, и я мысленно усмехнулся, шестьдесят один год, а перед публикой всё равно подбираешься.

— Денисов, бегом в хирургию, — мне пришлось повторить распоряжение, чтобы согнать с него растерянность. — Полная подготовка, стерильный стол, шовный набор на эфирные ткани, мне второй комплект перчаток. Возьми из ящика под платформой выносные датчики эфирографа, все четыре, и кабель-удлинитель.

Денисов кивнул и исчез за дверью хирургии. Я слышал, как загремели лотки, грохот был торопливым, но осмысленным, человек знал, что где лежит. Три дня человек на новом месте, а топографию уже запомнил.

Я перенёс мангуста сам, на руках, держа так, чтобы не сместить грудную клетку. Зверь весил килограмма четыре, но на руках ощущался пустым, всё живое в нём ушло на глубину и там еле тлело. Розовая пена сходила уже непрерывно. Хозяин сунулся следом, я остановил его на пороге хирургии одним взглядом.

— Вам туда нельзя. Сидите в приёмной, дышите, пейте воду из кулера. Будут новости, я сообщу, — велел я хозяину.

Он осел обратно на стул, не споря. Дорогой пиджак с чужой кровью на лацкане смотрелся на нём теперь как смирительная рубашка.

В хирургии Денисов уже развернул стол и цеплял выносные датчики, четыре плоских диска на гибких кабелях, протянутых от основного блока. Я уложил мангуста, расставил датчики по проекциям каналов, и на переносном мониторе развернулась та же картина, что я видел, только хуже, жёлтое пятно у сердца расползлось ещё на треть.

Руки я мыл по полному протоколу, локти вверх, и пока антисептик въедался в кожу, говорил с Ксюшей, которая стояла в дверях хирургии с телефоном и ждала команды.

— Ксюша. Слушай внимательно, повторить не успею, — начал я. — Снимаешь с трёх точек, моё лицо, лицо Денисова, монитор. Операционное поле в кадр не берёшь вообще. Кровь и разрез не показываешь, алгоритмы платформы забанят трансляцию за натурализм, и вся наша работа умрёт вместе с эфиром. Комментируешь сама, спокойно и по делу. Читаешь чат вслух, когда я молчу. И главное.

Я стряхнул воду с рук и посмотрел ей в глаза. И продолжил:

— Камеру не выключай. Что бы ни происходило. Даже если зверь умрёт у меня на столе, ты продолжаешь снимать. Люди должны видеть правду целиком, как мы боремся, и чем это кончается. Половина правды хуже лжи, её-то нам конкуренты и устроили. Выдержишь?

Ксюша побледнела, помолчала, потом решительно, до упора поправила очки и кивнула.

— Выдержу, Михаил Алексеевич. Снимаю с трёх точек, поле не беру, камеру не выключаю.

— Умница, — кивнул я.

Денисов подал мне перчатки. Сам он был бледен до зеленоватого оттенка, и латексные пальцы подрагивали. Лотки на столе стояли в правильном порядке, по ходу операции, как учат и как делает потом один врач из десяти. Я встал к столу и прикрыл глаза, по старой привычке, на один вдох.

Одиннадцать таких операций. Все они были проведены в госпитальной операционной, с бригадой из шести человек, с дежурным реаниматологом за спиной и резервным контуром питания. Сейчас за спиной у меня стояли вчерашний главврач шарлатанской конторы и девочка с телефоном на палке.

Работаем, Покровский.

— Скальпель, — велел я.

Денисов правильно вложил инструмент в мою ладонь, рукоятью в пальцы, и я отметил это по привычке, как отмечал каждую мелочь, из которых складывался его экзамен.

Первый разрез лёг по средней линии, через эфирную мембрану, мембрана разошлась с тихим звуком, помесью лопнувшей плёнки и выдоха. В разрез сразу плеснуло золотистым, свободный эфир, которому полагалось течь по каналам, стоял в перикардиальной полости озером и засветился на воздухе.

— Тампон. Зажим на край мембраны. Второй зажим.

Денисов подавал. Его руки перестали подрагивать на втором зажиме, работа вытесняла страх быстрее любых уговоров. Я расширил доступ, и переносной монитор отрисовал картину в полном разрешении. Трёхмерная модель Ядра пульсировала тревожным красным, от перикардиального узла при каждом сокращении отлетал жёлтый сполох, как искра с оборванного провода.

— Уважаемые зрители, — Ксюша говорила полушёпотом, но он был слышнее крика, — Михаил Алексеевич вскрыл эфирную мембрану. Вы видите на мониторе Ядро пациента, красный цвет означает критическое состояние. Давление эфира в полости очень высокое. Доктор Денисов ассистирует… Друзья, в чате спрашивают, можно ли чем-то помочь. Можно. Пишите слова поддержки, я буду читать вслух. Зверю и врачам это нужно.

Она развернула телефон к себе и начала читать:

— «Держитесь!» Пишет Марина Т. «Господи, спасите малыша». Это от Ольги. «Док, мы с тобой, весь двор смотрит». Подписано: «Витёк, 7 Б».

На четвёртой минуте я нашёл разрыв. Узел, плотное сплетение каналов размером с фалангу пальца, он был надорван по верхнему контуру и из надрыва тонкой струйкой била раскалённая эфирная энергия, золотая на просвет. Струйка пульсировала в такт сокращениям. Каждый удар сердца выбрасывал в полость новую порцию.

— Вижу разрыв. Кирилл, тампон. Быстрее, — скомандовал я. — Теперь иглодержатель, нить «эфир-четыре», она в синей упаковке. Промокай по моей команде. Промокай.

Денисов работал. Чётко. Я наложил первый шов, струйка стала тоньше, наложил второй и она почти иссякла. Третья игла пошла в самую кромку надрыва, в ткань, истончённую до прозрачности.

И в этот момент эфирограф запищал.

Писк был непрерывным, на одной ноте, без пауз, которыми аппарат до сих пор отбивал ритм. Я знал этот звук. Его знает каждый, кто стоял у операционного стола, и слышит потом годами.

На мониторе линия пульса Ядра вытянулась в прямую.

— Михаил Алексеевич! Фибрилляция Ядра! Циркуляция падает! Мы его теряем!

Денисов выкрикнул это в голос, разом растеряв все свои неуверенные формулировки.

На мониторе трёхмерная модель Ядра из красной становилась серой, сегмент за сегментом. Энергия переставала циркулировать. Свободный эфир в полости сделал своё дело, залил узлы, сбил ритм, и теперь Ядро четвёртого уровня, машина мощностью в небольшую электростанцию, останавливалось у меня под руками.

За стеной, за двумя дверями, улица ахнула. Объёмный звук прошёл через все преграды. Ксюша на полуслове замолчала, я услышал, как дрожит её дыхание возле микрофона. Телефон она не опустила.

Панике в операционной хватает несколько секунд, чтобы перекинуться с одного человека на всех. Я погасил её на первой.

— Отсос убрал. Зажимы держать. Денисов, слушай меня, держишь края раны, обе руки, вот так, не сводя. Дыши ртом и держи, — строго велел я.

Скальпель звякнул о лоток. Дальше я делал то, что в этом времени не делал никто, потому что методику прямой стимуляции узлов разработают через двадцать с лишним лет, в учебники она войдёт ещё позже, и я сам когда-то писал к ней главу про показания. Показание было одно и лежало передо мной на столе.

Я стянул перчатку с правой руки.

— Михаил Алексеевич, ожог же!.. — выдохнул Денисов и осёкся, потому что договаривать было некогда и незачем.

Голая ладонь вошла в операционное поле. Свободный эфир обжёг кожу сразу, на первом же касании, сухим горячим покалыванием. Я погрузил пальцы глубже, под сердце, туда, где в сплетении каналов сидело затухающее Ядро. Оно было ещё тёплым, и под подушечками пальцев я ощутил остаточную дрожь, кашу из микросокращений вместо ритма.

Большой и указательный легли на главный узел. Сжал, отсчитал полсекунды, отпустил. Снова сжал. Я прогонял статику принудительно по узлам, задавая ритм своими руками, который Ядро забыло, и одновременно левой рукой, в которой остался иглодержатель, вёл последний шов по кромке разрыва. Две руки делали две разные работы в двух разных ритмах.

Жжение в правой ладони поднималось от покалывания к ровному ожогу, как будто руку медленно опускали в горячий парафин. Я отвёл это ощущение на периферию, в дальний угол.

— Давление эфира в полости падает, — прошептала Ксюша в микрофон, и я понял, что она комментирует монитор, честно, как договаривались. — Михаил Алексеевич делает… я не знаю, как это называется. Он делает это руками. Доктор Денисов держит операционное поле. Друзья, в чате очень много сообщений, я не успеваю читать. Все пишут одно и то же слово: живи.

Я сжимал, отпускал, вёл шов и сжимал снова. На очередном цикле каша микросокращений собралась в фокус, как расплывшееся изображение, узел толкнулся в подушечки сам, слабо и вопросительно.

— Давай, — сказал я ему одними губами. — Давай, зверь. Ритм я тебе показал, дальше сам.

Писк дрогнул и прервался. На мониторе по прямой линии прошёл первый кривобокий всплеск, потом второй, уже выше, и серые сегменты модели начали наливаться цветом в обратном порядке, комната за комнатой. Ядро завелось. Оно подхватило ритм, который я вбивал в него пальцами, повело его само, сначала неуверенно, потом всё ровнее, и на двадцатом ударе монитор сменил красный фон на жёлтый, на сороковом, на стабильный зелёный.

Денисов смотрел на мои руки с открытым ртом. Поверх маски были видны только глаза, в этих глазах профессиональное мировоззрение человека рушилось и собиралось заново в режиме реального времени.

— Шов держит, — сказал я вслух, для него и микрофона. — Циркуляция восстановлена. Заканчиваем.

Последний шов на мембране я положил в тишине, которую нарушали только писк аппарата, вернувшийся к нормальному прерывистому ритму, и дыхание мангуста. Зверь дышал, сначала рвано, с подхрипом, потом глубже. Розовая пена больше не появлялась, лёгкие, освобождённые от давления, расправлялись и брали воздух полной мерой. Я наложил повязку, проверил датчики и сделал шаг назад от стола.

Шаг получился тяжёлым. Только сейчас, отступив, я почувствовал собственное тело, рубашка под халатом промокла насквозь, волосы прилипли ко лбу, правая ладонь горела глубоким жаром, и пальцы на ней слушались через раз. По ощущениям, эфирный ожог второй степени. Регенерация молодого тела закроет его дня за три, но эти три дня правая рука будет напоминать о себе каждым движением.

Я стянул левую перчатку, бросил её в лоток и выдохнул.

И тогда снаружи начался звук.

Он пришёл через две закрытые двери и витринное стекло, я не сразу понял его природу. Люди аплодировали. Две сотни человек на тёмной вечерней улице хлопали в ладоши, гул нарастал, набирая в себя свист, выкрики и стук, кто-то, судя по звуку, молотил ладонями прямо по витрине. Ксюша, не выпуская телефона, метнулась к двери хирургии, выглянула в приёмную и обернулась к нам.

— Михаил Алексеевич! Там… вы посмотрите, что там!

Я вышел в приёмную как был, в халате, со снятой наполовину маской. За витриной стояла стена людей, подсвеченная фонарём и экранами телефонов, и они аплодировали. В первом ряду немолодой мужчина в кепке свистел в два пальца, по-дворовому, заложив их в рот. Рядом женщина вытирала глаза рукавом, затем снова хлопала. Десятки ртов двигались синхронно, и через стекло, по артикуляции, читалось то, что они скандировали: ге-ний, мас-тер, ге-ний.

Хозяин мангуста поднялся мне на встречу со стула. За это ожидания он успел постареть лет на десять и теперь возвращался обратно, щёки ещё висели, глаза опухли, но смотрели уже живыми.

— Он… — Голос не послушался, мужчина откашлялся. — Он будет жить?

— Будет. — Я говорил медленно, потому что устал, и просто, потому что в такие минуты люди не слышат. — Разрыв ушит, циркуляция стабильная. Зверь останется у нас в стационаре дней на пять, под наблюдением. Приходите завтра после обеда, поговорим о причинах. И о том, на каких таких тренировках боевые мангусты рвут перикардиальные узлы.

Он почти незаметно вздрогнул на слове «тренировки» и торопливо закивал. Потом схватил мою левую руку двумя своими, потряс, пробормотал благодарность, в которой слова шли без знаков препинания, и вышел на улицу, где толпа встретила его овацией, как родственника космонавта. Про оплату он не вспомнил. Я посмотрел ему вслед, мысленно открыл в тетради новую графу «дебиторская задолженность» и вписал туда сумму, за которую Фам-госпиталь делает такие операции по прейскуранту, сто восемьдесят тысяч. Спишется или нет, покажет завтрашний разговор про тренировки.

Я стоял посреди приёмной, смотрел на аплодирующую улицу, и внутри у меня происходило сразу два процесса, плохо совместимых друг с другом.

Шестьдесят один год смущался. Я опустил глаза, и больше всего хотелось отойти от витрины вглубь помещения, за многолетний опыт я получал благодарности, грамоты и один выговор с занесением, но мне никогда не аплодировали стоя двести человек, и выяснилось, что я совершенно не знаю, куда девать руки и лицо. Обожание толпы оказалось физически тяжёлым.

Двадцати одному году, телу со всеми его гормонами, хотелось улыбаться до ушей. И параллельно обоим во мне работал третий, вечный, который с холодным удовлетворением подводил баланс, эта операция, эти аплодисменты и эти тысячи зрителей в прямом эфире только что растоптали заказную статью в пыль. Слово «живодёрня» сегодня вечером похоронили на глазах у всего района. Клиника выстояла.

Из-за двери хирургии, из глубины, где была подсобка, донеслось приглушённое, скрипучее, с расстановкой:

— Сла-ва ге-ро-ям тру-да.

Я прикрыл глаза. Ксюша держала камеру на толпе за окном и ничего не услышала, микрофон тем более. Я вернулся в хирургию, плотно закрыл за собой дверь, подошёл к подсобке и сообщил в щель голосом штабного начальства:

— Подписка действует до полуночи, товарищ. По уточнённым данным штаба.

— Это произвол, — с достоинством проскрипели из-за двери. — Но я подчиняюсь дисциплине.

К розыгрышу мы приступили в девятом часу, когда умытый и перебинтованный мангуст был переведён в стационар, в вольер рядом с леопардёнком. Перед тем как уйти из стационара, я задержался у его вольера и осторожно потянулся эмпатией. Утром там стояла глухая стена. Теперь из глубины, с самого дна, пришёл отклик, слабый, как свет под дверью:

«…больно… тепло… живой?..»

Живой, подтвердил я и толкнул по каналу столько спокойствия, сколько уместилось. «Спи. Боль уйдёт, тепло останется.»

Зверь вздохнул и ушёл обратно в лечебную глубину. Я отмыл руки, сменил халат на чистый и намазал правую ладонь регенерирующим гелем из аптечки. Гель холодил, ожог под ним ныл ровно и терпимо. Жить можно.

— Ты обещала людям приз, — сказал я Ксюше. — Слово клиники твёрдое. Давай.

Дальше маркетингом занялся Саня, занялся в своём жанре. Он распахнул форточку над витриной, высунулся в неё по пояс и гаркнул в вечернюю улицу с интонацией глашатая на ярмарке:

— Ребзя-я! Слушай объяву! Кто хочет пожизненное бесплатное лечение для своего зверя, заходи на стрим, прямо щас! Розыгрыш среди тех, кто онлайн! Ссылка в шапке, бабушкам помогает молодёжь!

Улица отозвалась шевелением, оно было синхронным, две сотни человек одним движением полезли за телефонами. В сумерках перед клиникой расцвело поле голубых экранов. Ксюша пискнула и показала мне свой, счётчик онлайна рванул вверх скачками, восемьсот, тысяча четыреста, две тысячи, и продолжал крутиться.

— Две восемьсот! — Ксюша прижала свободную ладонь к щеке. — Михаил Алексеевич, у нас две тысячи восемьсот зрителей! Это же… это больше, чем у обзорщика кормов Геннадия!

И куда больше, чем добавилось людей за окном.

Саня в форточке гордо приосанился, как будто лично родил каждого из этих зрителей.

Кто такой обзорщик кормов Геннадий, я не знал, но по её тону понял, что мы только что обошли серьёзную величину.

Техническую часть взяла на себя Ксюша, она выгрузила список зрителей в приложение на стареньком ноутбуке, развернула экран к камере, чтобы было видно, что всё честно, и торжественно занесла палец над клавишей.

— Внимание! Разыгрывается сертификат на пожизненное бесплатное обслуживание одного пета в клинике Покровского! Крутим! — заявила она.

Розыгрыш в итоге проходил и среди тех кто был в онлайне и среди тех, кто приходил на диагностику. Мы это организовали в прямом эфире, всё по-честному.

На экране завертелся барабан из фамилий. Улица за витриной замерла, теперь уже празднично. Барабан крутился, замедлялся, прополз последние позиции и встал.

— Егор! — закричала Ксюша так, что Шипучка спрыгнула со стойки и ушла пешком в подсобку, всем видом сообщая, что её рабочий день окончен. — Победитель — Егор! Егор, вы здесь? Напишите в чат, мы вас видим!

Чат, по её сводке, взорвался. Через секунду она сияя зачитала:

— Капсом, с одиннадцатью восклицательными знаками: «Я ТУТ». Егор, поздравляем! Завтра с паспартом приходите в клинику, получите свой золотой сертификат! А наш прямой эфир на этом завершается. Спасибо, что были с нами в этот невероятный день. Берегите своих зверей. С вами была клиника Покровского, и мы тут не живодёрня. Мы тут наоборот.

Она выключила трансляцию, опустила телефон и села мимо стула, на подлокотник, как сдувшийся шарик. Селфи-палка стукнула об пол. Я успел подумать, что слово «наоборот» в качестве финального слогана надо будет обсудить, и решил, что не буду, лучше всё равно не скажешь.

Толпа расходилась шумно и нехотя, как с хорошего салюта. К десяти улица опустела, мы изнутри заперли дверь, Денисов заварил чай, на правах человека, который один из всех ещё держался на ногах.

Мы сидели в приёмной, прямо за стойкой на стульях для посетителей. На тарелке лежали остатки утренних ватрушек Валентины Степановны, зачерствевшие по краям, расходились они так, будто их испекли пять минут назад. Я ел левой рукой. Правая лежала на колене и блестела гелем.

Пуховик выбрался из переноски, прошёлся по приёмной хозяйским дозором, обнюхал каждый стул и улёгся мне на ботинки, придавив их всем своим возросшим весом. От него тянуло вечерним морозцем, и для ожога в ладони это было лучше всякого геля.

«…устал… тёплый человек устал… я постерегу…»

Стереги, брат. Я толкнул ему благодарность по каналу и почесал левой рукой за ухом.

Телефон в кармане завибрировал. Я выудил его той же левой и прочитал три сообщения, пришедшие подряд, с интервалом в минуту.

«Видела эфир. Весь, с самого мангуста. У нас на кухне посуда стояла, пока ты там руками в звере копался».

«Ты удивительный человек, Покровский».

«Завтра приходи к Марине до смены. Накормлю героя. Щи не обещаю, шеф признал во мне пасту».

Я улыбнулся экрану, как мальчишка, и не стал себе в этом мешать, третьему, вечному, который вёл баланс, тоже полагался выходной. Я ответил, «Приду. Герой ест всё». Олеся прислала в ответ закатанные глаза, и по этим закатанным глазам я понял, что она там, на своей кухне, тоже улыбается.

Денисов держал кружку двумя руками, смотрел на меня поверх неё. Взгляд у него был тот самый, который я уже видел сегодня в операционной поверх маски, только теперь без нее.

— Михаил Алексеевич. — Он поставил кружку. — Я должен спросить. То, что вы делали пальцами с узлами… прямая стимуляция, голой рукой, с одновременным швом. Этого нет ни в одном протоколе. Я читал всё по хирургии Ядра, что выходило за последние десять лет. Этого нет нигде, я бы помнил. Где вы этому научились?

Вопрос был задан при свидетелях. Ксюша и Саня тоже повернулись ко мне, и даже Пуховик на моих ботинках приоткрыл один глаз.

— В одной очень старой книге, — сказал я чистую правду. — Настолько старой, что её ещё не написали по-человечески. Кирилл, я тебе так скажу, лет через двадцать это будет стандартом при фибрилляции на открытом узле. Пока считай это самодеятельностью практика, которому повезло.

— Вы волшебник, — сказал Денисов без улыбки и вопросов.

— Я ветеринар со стажем. Волшебники работают без дебиторской задолженности.

— Кстати, о ней. — Саня перестал жевать. — А мужик-то заплатил? Я видел, как он уходил, глаза стеклянные, в столб чуть не вписался. Пиджак на нём тысяч двести, мангуст вообще зверь не для простых смертных, а ты его, выходит, за спасибо?

— Пока за спасибо. — Я отпил чаю. — Человек в таком состоянии не плательщик, у него руки тряслись сильнее, чем у зверя. Завтра придёт навещать его, тогда и поговорим и про счёт, и про то, на каких тренировках мангусты рвут перикардиальные узлы. Второй разговор, подозреваю, будет интереснее первого.

— А если не придёт? — спросил Денисов.

— Придёт. Зверь-то у нас.

Я обвёл их взглядом. — Теперь по итогам дня, коротко, пока все живы. Денисов, ни одной ошибки на ассистировании, и руки перестали дрожать на второй минуте. Для первого открытого узла это уровень. Зачёт. Ксюша, эфир был идеален. Ни одного лишнего кадра, ни одной фальшивой ноты, и твоё «пишите слова поддержки» подняло нам половину онлайна. Саня, толпа в двести человек разошлась без единого конфликта, и очередь весь день стояла верёвочкой. Ты сегодня отработал за охранное агентство и рекламный отдел сразу. Пломбир амнистирован.

Саня просиял и тут же сделал скромное лицо, что в его исполнении выглядело как попытка спрятать прожектор под кепкой. Ксюша порозовела и спряталась за кружку. Денисов сидел очень прямо, и по нему было видно, что слово «зачёт» он унесёт домой и повесит на стену.

— И последнее. — Я поставил кружку. — Без вас троих я бы этот день не вытянул. Никакой опыт не заменяет команду. Поэтому каждому от меня будет подарок. Какой, выбирайте сами, любой разумный. До завтра подумайте, завтра скажете. А теперь по домам, завтра обычный рабочий день, и на него уже записано одиннадцать человек.

Поднялся гвалт. Саня немедленно начал вслух перебирать варианты, начав почему-то с мопеда, Ксюша замахала на него руками, Денисов попытался отказаться от подарка и был осмеян. Я выпроводил их в сторону раздевалки и придержал Ксюшу за локоть, когда Саня с Денисовым уже шумели в коридоре.

— Ксюш. Два слова. — Я понизил голос. — Как твои поиски жилья? Клиника клиникой, но человеку нужен дом. Если упирается в деньги, в залог там, в первый месяц, скажи. Это не благотворительность, это инвестиция в сотрудника, у меня и графа в тетради есть.

Ксюша посмотрела на меня, и с ней произошла странная вещь, она улыбнулась слишком быстро, опередив собственные хорошие новости.

— Всё хорошо, Михаил Алексеевич! Я уже нашла отличный вариант. Правда-правда. Скоро съеду из стационара, вы не думайте, я помню, что это временно. Там и до клиники недалеко, и вообще. Всё решено уже почти, — заявила она.

И смотрела мне в глаза чуть пристальнее, чем нужно, и моргала чуть реже. Я вспомнил, как утром она вела репортаж, Ксюша совершенно не умела врать и сейчас этот талант никуда не делся. «Отличный вариант» был соткан из воздуха прямо передо мной, от первого до последнего слова.

Дожимать я не стал. Человеку, который весь день продержал камеру над операционным столом, имелось право на одну неумелую ложь, тем более что врала она, судя по всему, из гордости. Я кивнул, наклеил мысленно бирку «жильё Ксюши, разобраться, не спугнуть» и отпустил её локоть.

— Хорошо. Но предложение бессрочное.

— Спасибо, Михаил Алексеевич. — Она юркнула в соседний кабинет, спина у неё была подозрительно прямая.

На крыльцо мы вышли втроём, я, Денисов и Саня. Ксюша осталась запирать изнутри, ей снова дежурить, и пациентов в стационаре стало на одного больше.

Апрельский вечер остыл до правильной весенней прохлады. После дневной жары и операционного пекла воздух пился, как вода из холодильника. Мы стояли на крыльце молча, оттягивая момент, когда день придётся официально закончить. За нашими спинами, в глубине клиники, погасло окно стационара, Ксюша легла, и я надеялся, что усталость сегодня свалит её без сил, не оставив времени на сочинение новых подробностей отличного варианта с жильём. Под фонарём валялась одинокая палочка от эскимо. Саня поднял её, оглядел с непонятной нежностью и убрал в карман.

— На память, — пояснил он. — Первая в истории рекламная кампания Шестакова, которая окупилась.

— Вторая, — сказал Денисов. — Первой было мороженое.

— Так это одна и та же… — Саня задумался. — Хотя нет, ты прав, ящика-то я два покупал.

Я слушал их вполуха и машинально, по городской привычке, оглядывал улицу, пустой тротуар, обвисшие верёвки Саниной змейки, которые завтра надо снять. Взгляд шёл по дуге и на середине дуги упёрся в дом напротив.

В «Здоровом Ядре» горел свет.

Их панорамные окна, обычно к ночи тёмные, сияли всем первым этажом, холодным дизайнерским светом, и на фоне этого света, в центральном окне, стояли двое, Флаберович и Якубс. Я узнал их сразу, по силуэтам и по их пальто, наброшенным на плечи даже в помещении.

Они не разговаривали и не смотрели в телефоны, просто стояли неподвижно, плечом к плечу, и глядели через дорогу, на наше крыльцо и, я был уверен, на меня лично.

Денисов с Саней у меня за плечом продолжали препираться про ящики пломбира и в сторону дома напротив не смотрели. И хорошо, что не смотрели.

Я всмотрелся в ответ, благо подсветка их холла работала не хуже прожектора. И то, что я разглядел, остудило меня надёжнее вечернего воздуха.

Они улыбались.

Эти двое точно видели эфир целиком, с операцией и овациями, и сделали из увиденного единственный вывод, доступный людям их породы, в честной игре этот врач сильнее, и проверять это дальше нет смысла.

А когда такие люди отказываются от честной игры, они остаются на поле и меняют саму игру.

Между лопаток у меня прошёл холодок. Я стоял на крыльце спасённой клиники, в лучший её день, рядом смеялись мои люди, за спиной спали мои звери, и я смотрел в два улыбающихся лица через дорогу, понимая с полной, хирургической ясностью. Эти двое уже придумали, что они сделают дальше.

И это будет что-то по-настоящему подлое.