Глава 16
Флаберович первым перестал улыбаться. Видимо, память у него работала лучше, чем у компаньона, и чай каркаде с ингибитором класса «Молчун-4», после которого их обоих выворачивало в собственном мраморном холле при полной приёмной клиентов, он помнил во всех подробностях.
— Покровский, — он попятился на полшага, не сводя глаз с надвигающейся пенсионерки. — Это что за явление?
— Это Зинаида Павловна, — сказал я. — Вы знакомы.
— Ещё как знакомы! — Зинаида Павловна наступала, и зонтик-трость в её руке покачивался в опасной близости от шёлкового платка Якубса. — Ироды! Обманщики! Вы же людей дурили, здоровым зверям свои массажёры назначали, деньги из стариков тянули! Я вас тогда на чистую воду вывела, при всём честном народе! Мало вам было? Теперь на порядочного доктора напраслину в газетах печатаете⁈
Якубс выставил раскрытые ладони перед собой.
— Женщина, давайте без эмоций. Мы пришли поговорить с владельцем по-деловому…
— По-деловому⁈ — Зинаида Павловна поперхнулась от такой наглости и перешла на регистр педсовета. — Я тебе покажу по-деловому, охламон загорелый!
Она сняла с локтя сумку.
Сумка у Зинаиды Павловны была советская, из той кожи, которую делали с расчётом на ядерную войну. Судя по звуку, носила она в ней, либо кирпич, либо полное собрание квитанций за коммуналку. Первый удар пришёлся Якубсу по плечу, дорогое пальто немного смягчило.
— Ай! Женщина! Вы что себе…
— Я тебе не женщина! — Второй удар лёг Флаберовичу поперёк спины, потому что тот неосторожно повернулся к выходу. — Я ветеран труда! Я таких, как вы, насквозь вижу!
За стойкой раздался звук, который издаёт человек, пытающийся не заржать. Саня согнулся пополам, вцепившись в столешницу, плечи у него ходили ходуном. Ксюша зажимала рот обеими ладонями, поверх ладоней были видны только её глаза, мокрые от сдерживаемого хохота. Денисов не прятался вовсе, он стоял у смотрового стола, скрестив руки и улыбался во все тридцать два зуба, даже не пытаясь это скрыть.
Я не смеялся. Я стоял в шаге от поля боя и работал по специальности, оценивал риски. Зинаиде Павловне было за семьдесят, мажорам, около тридцати. Если кто-то из них психанёт и толкнёт её, семьдесят лет проиграют тридцати, и тогда вмешаюсь я, со всеми последствиями для всех участников.
Пока расклад был другим, оба пятились к двери, прикрывая локтями дизайнерские причёски, и сопротивляться явлению по имени Зинаида Павловна они не умели. В их мире конфликты решались юристами и заказными статьями. Сумкой по хребту их не били.
— Покровский! — взвыл Флаберович из-под локтя. — Убери свою сумасшедшую!
— Она не моя, — сказал я. — Она самозанятая.
— Мало вам, ироды⁈ — Зинаида Павловна загнала их на порог и полезла свободной рукой в карман пальто. — Вот вам ещё! Гостинец!
Дальнейшее я разглядел в подробностях, потому что стоял сбоку и вне сектора поражения. Из кармана появился маленький розовый баллончик с потёртой наклейкой, короткая шипящая струя прошла точно между двумя укладками, зацепив краем обе.
Эффект наступил через несколько секунд, как и положено по фармакокинетике капсаицина на слизистых.
— А-а-а! Ник! — Флаберович схватился за лицо. — Мой мейкап! У меня же мейкап!
— Алекс, мой стайл! — Якубс налетел на дверной косяк, отрикошетил и нашарил ручку. — Глаза-а-а! Я ничего не вижу!
Дверь распахнулась и оба владельца вывалились на крыльцо, цепляясь друг за друга, как два краба в одном ведре. С крыльца они спускались на ощупь, в слезах и соплях, и последним, что мы услышали, был голос Якубса, требующего вызвать ему водителя и адвоката, а после короткой паузы, косметолога.
В приёмной остро запахло перцем. Шипучка на стойке чихнула, обиженно булькнула и спряталась за монитор.
«…глаза щиплет… плохой воздух… тёплый человек, почему?..»
— Сейчас проветрим, маленькая, — сказал я и пошёл открывать окна.
Зинаида Павловна посреди приёмной тяжело дышала. Она убрала баллончик в карман, одёрнула пальто и поправила причёску.
— Распустились, — подвела она итог.
Первым к ней подошёл Саня. Он вытер выступившие слёзы, взял её сухонькую руку двумя своими и долго, с чувством, тряс.
— Бабуля. Вы наш терминатор. Если что, я на вас официально записываюсь во внуки, у меня и паспорт с собой, — заявил он.
— Балабол, — отмахнулась Зинаида Павловна, но уголки губ у неё дрогнули. — Михаил Алексеевич, вы уж простите за погром. Накипело. Я как их увидела, обоих, в этих пальто, так у меня внутри всё и поднялось. Барсичка, кстати, передаёт вам привет, котята уже по шкафам лазают.
— Передавайте ей моё почтение, — сказал я. — И спасибо вам. Вы нам сейчас сэкономили как минимум один вызов полиции и одно разбитое лицо.
— Два, — мрачно уточнил Денисов от стола.
Зинаида Павловна оглядела нас всех, кивнула своим выводам и направилась к выходу, держа спину прямой. На пороге она обернулась.
— Вы, главное, не закрывайтесь. — Голос у неё стал серьёзным. — Народ у нас отходчивый, но память короткая. Напомните им, кто вы есть, они вернутся.
И ушла, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Некоторое время после её ухода работать не мог никто. Саня сполз по стойке на пол и оттуда, снизу, голосом умирающего пересказывал лучшие моменты: «Мой мейкап! Нет, ты слышал? Мейкап у него!».
Ксюша вытирала очки, надевала, смотрела на Саню и снимала снова, потому что от его интонаций запотевали стёкла. Денисов смеялся тише обоих, но дольше, и я понимал почему, столько времени человек молчал в тряпочку перед этими двумя, подписывал их прейскуранты и калечил по их приказу здоровых петов. Сегодняшний перцовый залп шёл у него по статье компенсации морального вреда.
Я дал им отсмеяться. Потом хлопнул в ладоши, один раз.
— Всё, посмеялись. Заканчиваем, — сказал я.
— Мих, ну ещё минутку, — простонал Саня с пола. — У меня перед глазами стоит, как они с крыльца наощупь…
— Шестаков. Подъём. — Я обошёл стойку и встал так, чтобы видеть всех троих. — Объясняю расклад. Мы сейчас выиграли бой. Красиво выиграли, с фейерверком. Но война идёт не в этой приёмной. Статья висит в сети, её прочитали тысячи людей, и эти тысячи не видели, как Зинаида Павловна гоняла заказчиков сумкой. Они видели заголовок со словом «живодёрня» и фотографию нашего фасада в стиле криминальной хроники. Завтра и через неделю они будут выбирать клинику для своего зверя и вспоминать этот заголовок.
Смех стих. Саня поднялся с пола и отряхнул колени. Ксюша поправила очки и взяла блокнот, по привычке готовясь записывать.
— Что будем делать? — спросил Денисов.
— Наносить ответный удар. — Я взял с полки маркер и проверил, пишет ли. — По репутации ударили публично, значит, и отвечать будем публично. Завтра с утра. Сегодня к вечеру мне нужно помещение, вылизанное до состояния операционной, и эфирограф, откалиброванный по эталону. Список расходников составлю через час. Саня, с тебя завтра свежая белая рубашка и трезвый вид с семи утра.
— Рубашка-то зачем? — насторожился Саня.
— Затем, что ты у нас будешь лицом заведения. — Я снял колпачок с маркера. — Точнее, дверью заведения.
Ксюша подняла руку, как на уроке, и тут же, не дожидаясь разрешения, выпалила:
— Михаил Алексеевич, а что мы делаем-то? Завтра? Какой план?
Я оглядел их троих, Ксюша замерла с занесённой над блокнотом ручкой, Саня подозрительно щурился, Денисов, судя по шевелящимся губам, уже прикидывал список расходников. Момент был хорош. Такие минуты в прошлой жизни случались редко, а в этой я научился их ценить.
— Покажем им живодёрню, — сказал я.
* * *
— Всем-всем-всем привет! — Голос Ксюши разносился по приёмной с той звонкостью, от которой Шипучка у неё на плече прижимала гребень. — С вами клиника Покровского, меня зовут Ксения, я ассистент, и мы начинаем прямой эфир нашего Дня открытых дверей! Вы читали про нас гадости в интернете? Читали-читали, я же вижу, кто-то уже пишет в чате. А теперь отложите гадости и посмотрите своими глазами!
Утро третьего дня нашей войны со «Здоровым Ядром» началось в шесть, с ведра и хлорки, а к девяти превратилось в телевидение. Ксюша шла по приёмной спиной вперёд, держа телефон на селфи-палке, которую Саня раздобыл накануне у знакомого с барахолки, она вела репортаж с энтузиазмом человека, всю жизнь мечтавшего о собственной программе.
— Вот наша приёмная! Смотрите, какой пол, в него смотреться можно! Вот стойка регистрации, вот наш прейскурант, всё открыто, всё честно, никаких скрытых платежей. А вот наша смотровая, и вот он, наш красавец, наш эфирограф! — Она навела камеру на аппарат с тёплой подсветкой кристаллической матрицы. — Это диагностический комплекс, который видит каналы Ядра насквозь! Такой стоит в Центральном Фам-госпитале, а теперь стоит и у нас, на окраине, для вас!
Я слушал её из смотровой, протирая инструменты, и отмечал про себя, что репортёрский талант у неё прорезался ровно там же, где и фиксаторский, в любви к предмету. Врать Ксюша не умела совершенно, и именно поэтому ей верилось.
— А теперь идём в стационар! — Она толкнула дверь плечом. — Тут у нас лежат пациенты, говорим шёпотом… Ой, кто это у нас проснулся! Вот, смотрите, это Пуховик, фамильяр Михаила Алексеевича. Снежный барс, между прочим! Его подбросили в коробке умирающим малышом, а теперь посмотрите на эту наглую сытую морду!
Пуховик, развалившийся на пледе в открытом вольере, поднял голову, оглядел телефон, решил, что аппарат несъедобен, и зевнул в камеру во всю розовую пасть. Потом подумал и махнул хвостом, подняв с пледа облачко морозной пыли, заискрившейся в утреннем солнце.
«…смотрят… много глаз в коробочке… пусть смотрят, мне не жалко…»
— Он передаёт всем морозный привет! — перевела Ксюша почти дословно, хоть и не имела эмпатии к животным. — А вот Искорка, огненная саламандра, её у нас вылечили от сбоя терморегуляции. Искорка, скажи зрителям что-нибудь!
Искорка приоткрыла глаз, оценила количество внимания, сочла его приемлемым и выпустила в камеру самый крупный пузырь, какой я видел за время её проживания в стационаре. Переливаясь радужным, пузырь поплыл к объективу и лопнул прямо перед линзой. В чате, как потом рассказывала Ксюша, случился первый всплеск активности за утро, целых четыре сообщения.
Про двух жильцов клиники репортаж молчал надёжно. Накануне вечером мы с Саней перекатили купол в хирургию, в дальнюю подсобку для персонала, узкую комнату с раковиной и шкафчиком для халатов, куда никто, кроме нас, не заходил в принципе. Террариумная платформа на колёсиках прошла в дверь с зазором в палец, удлинитель лёг вдоль плинтуса, датчик показал, что микроклимат держится. Вэллор проспал весь переезд в своей половинке скорлупы и даже не пошевелился, когда купол перекатывался через порог. Тесно, зато глухо, и ни одна камера, ни один любопытный нос туда не дотягивался.
Феликса мы переселили туда же, на верхнюю полку шкафчика, с ним накануне состоялся отдельный разговор. Я изложил сове ситуацию честно, завтра в клинике будет прямая трансляция, посторонние люди и максимальная угроза его конспирации, поэтому до вечера нужна полная тишина.
— Я расцениваю это как цензуру, — проскрипел тогда Феликс с полки.
— Расценивай как подполье, — предложил я. — Большевики до семнадцатого года тоже работали тихо.
Феликс задумался. Аргумент попал в идеологическую базу.
— Конспиративная необходимость, — признал он наконец. — Принято. Но после победы я требую трибуну.
— После победы получишь жёрдочку повыше.
На этом договор был заключён и сегодня с утра из подсобки не доносилось ни звука. Я знал цену этой тишине и каждые полчаса прислушивался к дальней двери.
К десяти утра декорации были выставлены полностью, я проверил посты, как когда-то проверял отделение перед визитом заведующего.
На крыльце дежурил Саня. Белая рубашка, выглаженная. Судя по стрелкам, она сидела на нём непривычно, и он постоянно поводил плечами, как конь в новой упряжи. Над дверью покачивались воздушные шарики, из колонки на подоконнике играло что-то лёгкое, инструментальное, отобранное Ксюшей по принципу «как в хорошей стоматологии».
— Запоминай легенду, — сказал я Сане. — Ты администратор входной группы.
— Я швейцар, — мрачно перевёл Саня.
— Ты лицо, которое люди видят первым. Улыбаемся, открываем дверь и показываем, куда идти. Не куришь и барахолку не упоминаешь.
— Мих, может, я лучше изнутри? Переноски таскать?
— Изнутри будешь после обеда. — Я поправил ему воротник. — Шестаков, у тебя самая ответственная позиция. Первое впечатление формируется в первую минуту и она — твоя.
— А если никто не придёт? — спросил он и посмотрел вдоль пустой улицы.
Вопрос был хороший. Внутри, у стойки, Денисов в свежем халате раскладывал бланки первичного осмотра, бесплатная диагностика любому пришедшему, десять минут на пациента, всё по-честному. Ксюша держала эфир. Я страховал сложные случаи и считал.
Считать было что. Бесплатная диагностика при нашем среднем чеке означала, что каждый осмотренный пациент обходится клинике примерно в четыреста рублей упущенной выручки. Шарики, расходники и музыка съели ещё полторы тысячи. План строился на конверсии, из десяти бесплатных осмотров два-три должны были превратиться в платное лечение, и тогда день выходил в ноль, а репутация, в плюс. Арифметика работала при одном условии, если эти десять осмотров вообще случатся.
К полудню условие не выполнялось.
За два часа порог клиники переступили четыре человека. Двое оказались пенсионерами с пуделями, причём пудели были здоровы, как племенные жеребцы, а пенсионеры пришли, по их собственному признанию, «посмотреть, что тут у вас за день открытых дверей и не врут ли в газете».
Денисов добросовестно осмотрел обоих пуделей, нашёл у одного зубной камень, у второго лишний вес, выдал рекомендации и не заработал ни рубля. Третьим был курьер, перепутавший адрес. Четвёртой зашла Валентина Степановна, оставила противень ватрушек, сказала «держитесь, ребятушки» и ушла обратно к своим печам.
На стриме дела шли так же. Я подошёл к Ксюше, когда она в очередной раз бодро рассказывала камере про устройство вольеров, я заглянул в экран через её плечо. В углу светилась цифра онлайна, десять зрителей и за последние двадцать минут она не изменилась ни разу.
— Ксюш. Десять человек, из них сколько Саниных? — спросил я.
Ксюша покосилась на дверь, понизила голос и прикрыла микрофон ладонью.
— Он сказал, что попросил пацанов с барахолки «понаблюдать». Я думаю, человек шесть. Ещё я и вы, я с планшета захожу для контроля. Получается… — она посчитала в уме и сникла, — получается, настоящих двое.
Настоящих зрителей было двое. К ним прилагались четыре посетителя за два часа и ноль рублей выручки, притом, что полторы тысячи на декорации я уже потратил, как и двое суток подготовки. Статья отпугивала людей надёжнее, чем я рассчитывал, заголовок со словом «живодёрня» работал как табличка «осторожно, злая собака», и не имело значения, что за забором никакой собаки нет. Люди такие таблички обходят стороной.
Я стоял посреди вылизанной до блеска приёмной, смотрел на шарики за окном и чувствовал, как внутри поднимается старое, знакомое по прошлой жизни ощущение начальственного просчёта, когда план был красивый, исполнение безупречное, а результат лежит на полу и не дышит. В Госпитале за такое снимали премию. Здесь премию снимать было не с кого, кроме себя.
Ладно, Покровский. Реанимируем.
Погода тем временем резко переключилась весны на лето.
Ещё позавчера с неба сыпалась морось, а сегодня с утра солнце работало в режиме июля, асфальт перед клиникой к часу дня поплыл тёплым маревом, и градусник на аптеке через дорогу показывал двадцать четыре. Я прожил в этом городе две жизни и оба раза не успевал подготовиться к дню, когда морось без предупреждения сменяется жарой.
Хуже всех приходилось Сане. Белая рубашка на солнцепёке превратилась из формы в орудие пытки, он расстегнул верхнюю пуговицу, начал обмахиваться рекламной листовкой и поглядывать на дверь с откровенной тоской. К половине второго он не выдержал и просочился внутрь.
— Мих. — Он промокнул лоб рукавом, оставив на белом серую полосу. — Жара же. Душегубка. Давай я сгоняю за холодненьким, а? Квасу возьмём, бочка на углу стоит. Или мороженого. Пять минут туда-обратно, я мигом.
— На посту не едят, — сказал я, не отрываясь от журнала.
— Так я ж не на посту есть буду, я ж за углом…
— Шестаков. Вернись на крыльцо. Придут люди, напьёшься чаю как герой.
— Какие люди, Мих⁈ — Саня всплеснул руками, и листовка спланировала на пол. — Два часа я там стою, как памятник самому себе! Голуби уже не боятся! Один на ботинок сел!
Он подобрал листовку, развернулся, вышел на крыльцо, я увидел через витрину, как он останавливается, смотрит на пустую улицу, на Ксюшу с телефоном, и затылком я почувствовал надвигающуюся самодеятельность. До двери было три шага, и этих шагов мне не хватило.
Саня шагнул к Ксюше, развернул её вместе с селфи-палкой на себя и гаркнул в объектив голосом зазывалы с барахолки, который у него был поставлен профессионально:
— Народ! Слушай сюда! Каждому, кто сегодня придёт к нам на бесплатную диагностику, — бесплатное мороженое! Каждому, я сказал! Пломбир! Настоящий! Приходи, лечи зверя, ешь мороженое! Только сегодня, только у Покровского!
Ксюша застыла со своей палкой, как регулировщик с жезлом. Денисов у стойки поднял голову от бланков. Я закрыл журнал, выдохнул и медленно провёл ладонью по лицу, стирая с него всё, что там успело проступить.
Мороженого у нас не водилось, как и бюджета на него. Зато имелось прямое включение, десять зрителей, двое из которых настоящие, и обещание, данное от имени клиники на всю сеть.
Я вышел на крыльцо. Саня посмотрел на моё лицо и бочком начал смещаться за Ксюшу.
— Мих, ну а чего, ну реклама же…
— Шестаков, — я дождался, пока он перестанет смещаться за Ксюшу. — Запоминай последовательность. Сейчас ты идёшь в магазин и покупаешь ящик пломбира. За свой счёт, поскольку рекламную акцию объявил лично ты, без согласования с клиникой. Потом возвращаешься на пост и молишься, чтобы твоя реклама сработала, потому что если пломбир растает невостребованным, ты будешь есть его сам. Весь ящик. Под моим наблюдением.
— А по шее? — деловито уточнил Саня, прикидывая полный пакет санкций.
— По шее по итогам дня.
Он испарился в сторону магазина с такой скоростью, что шарики над дверью качнуло. Ксюша осторожно повернула камеру ко мне.
— Михаил Алексеевич, а… зрителям что сказать?
— Скажи, что акция подтверждается, — вздохнул я. — Слово клиники твёрдое. Даже если его дал Шестаков.
Маша появилась через двадцать минут, и появилась по законам своего жанра, с разбегу и с вопросом вместо приветствия.
— Дядя Миха! А правда, что мороженое дают⁈
Она затормозила у крыльца, уперев руки в колени. Со времён нашей первой встречи она вытянулась на полголовы, но в остальном осталась прежней, та же неукротимая чёлка и тот же рюкзак с оторванной и пришитой обратно лямкой. И смотрела она по-прежнему со знанием дела, готовая доказать любому, что про зверей ей известно всё.
— Правда, — сказал я. — Здравствуй, Маша. Ты где пропадала? Тобик здоров?
— Здоров! Колючки блестят, я его рыбьим жиром… ой, то есть мама его рыбьим жиром, мне нельзя, я растворила одну капсулу в ванне и теперь нельзя. — Она отдышалась и выпрямилась. — Я к контрольным готовлюсь, у нас годовые, по математике вообще кошмар. А я мимо шла из школы, а Витька из седьмого «б» написал, что у вас тут мороженое раздают. Это акция, да? А по какому случаю?
Саня, успевший вернуться из магазина, торжественно вручил ей стаканчик пломбира из ящика. Ящик стоял в смотровой под кондиционером, и пломбир в нём пока держался.
— День открытых дверей у нас, — сказал я. — Показываем людям клинику. Прямой эфир ведём, вон, Ксюша старается.
Маша посмотрела на Ксюшу с телефоном, потом на пустую улицу и снова на меня. На ее лице проступило сочувствие.
— А чего никого нет?
— Вот такой парадокс, Маш. Эфир не смотрят, люди не идут. — Скрывать очевидное смысла не было. — Про нас гадость в интернете написали, народ и осторожничает.
— Я читала! — Маша возмущённо взмахнула стаканчиком. — Мама вслух читала и сказала «какие сволочи», а она при мне почти не ругается! Дядя Миха, а давайте я про ваш эфир в чатах расскажу? У меня школьный чат, чат класса, чат двора и ещё чат олимпиадников по биологии, нас там семьдесят человек, и все звериные фанаты!
Я открыл рот, чтобы вежливо поблагодарить и отказаться, потому что школьные чаты как канал привлечения клиентов в моей картине мира лежали где-то между объявлением на столбе и бутылкой с запиской.
И не закрыл его, потому что вместо вежливости в голову пришла арифметика.
Семьдесят олимпиадников по биологии, у каждого родители, а у половины этих родителей дома живёт зверь, потому что ребёнок, помешанный на биологии, первым делом выпрашивает пета. Сверху дворовые и классные чаты, в которых дети безвылазно сидят с телефонами, в отличие от взрослых, читающих «Вестник Синдиката». Статью писали для взрослых, а дети читают чаты и умеют хотеть так, как взрослым не снилось, если ребёнок решил, что его хомяку нужна бесплатная диагностика с мороженым, у родителя нет шансов.
Каналу не хватало только усилителя. Чего-то, что превратит «прикольно, мороженое» в «мама, мы едем немедленно».
— Маша, — я присел, чтобы оказаться с ней вровень. — Расскажи. Обязательно расскажи. И передай всем вот что, дословно, сегодня вечером, среди всех, кто был у нас на диагностике и смотрел эфир, мы разыграем сертификат. Бесплатное пожизненное обслуживание одного пета в нашей клинике. Пожизненное, Маша. Любые осмотры и любое лечение. Один счастливчик на весь город.
Маша замерла со стаканчиком у рта. Глаза за чёлкой стали круглыми и медленно наполнились пониманием масштаба.
— По… пожизненное? Это же… Тобик семь лет живёт, барсуки до двадцати пяти доживают, это же восемнадцать лет бесплатно, это же… — Она прикинула в уме сумму, не справилась с порядком величин и перешла на писк: — Я побежала! Дядя Миха, я всем напишу! Всем-всем!
И унеслась, на ходу выхватывая телефон, забыв на перилах недоеденный пломбир. Пухлежуй, дремавший у крыльца в теньке, поднял голову, оценил бесхозный стаканчик, неторопливо встал и решил вопрос за два движения языком.
«…холодное… сладкое… хороший день…»
Я вернулся в клинику и поманил Ксюшу. Она подошла, не выключая трансляцию, наклонила голову, подставляя ухо. Я шёпотом изложил условия розыгрыша. По мере изложения Ксюша выпрямлялась, глаза за круглыми очками разгорались, и к концу она уже подпрыгивала на месте, как закипающий чайник.
— Уважаемые зрители! — Она развернула камеру на себя, и голос её зазвенел на частоте, от которой Шипучка перебралась с плеча на стойку. — У нас невероятный анонс! Слушайте внимательно и зовите всех!
Магия халявы сработала через полчаса.
Сначала дрогнула цифра онлайна, десять превратились в сорок, а через пару минут в сто десять. Ксюша пискнула и показала мне экран через всю приёмную. Через десять минут счётчик перевалил за пятьсот, и в чате, по её сводкам, началось вавилонское столпотворение, школьники тегали родителей, родители спрашивали адрес, один спорил, честный ли розыгрыш, другой отвечал ему, что у Покровского всё честно, он нашему Тобику жизнь спас. Машина агентура работала.
Первые живые посетители подтянулись к трём. Они шли парами, медленно, и каждый первым делом оглядывал углы. Молодая женщина с переноской встала на пороге, посмотрела на пол, потом на вольеры, явно сверяя картинку со статьёй. Картинка не сходилась. Саня в белой рубашке распахнул перед ней дверь и поклонился с грацией бывшего напёрсточника, Денисов поднялся навстречу с бланком, и через пять минут её хорёк уже лежал на смотровом столе, а сама она ела пломбир и рассказывала, что начиталась ужасов и неделю боялась идти.
За ней пошло. К четырём часам в приёмной сидели девять человек, к половине пятого, пятнадцать, работа встала на конвейер.
Потоки мы с Денисовым поделили по уму. Он брал рутину, от стрижки когтей до глистогонки. Я брал всё, что касалось Ядра и каналов, эфирограф к шести часам гудел без перерыва. Ксюша металась между нами с телефоном, и её репортаж превратился в то, ради чего всё затевалось, в производственную трансляцию.
— Смотрите-смотрите, вот сюда! — Она нависала камерой над столом, на котором лежал вислоухий эфирный кролик. — Видите на экране жёлтую линию? Это канал задней лапы, и вот тут он пережат! Михаил Алексеевич нашёл защемление! В двух других клиниках хозяйке говорили «возрастное»!
— Не возрастное, — сказал я, выставляя иглу-проводник. — Подвывих позвонка. Кролик прыгнул с высоты, промахнулся мимо дивана, дальше классика. Сейчас поправим, и никакого «возрастного».
Хозяйка кролика, дама в годах, смотрела попеременно на экран эфирографа и на меня и держалась за сердце, но держалась с достоинством. Кролик под седацией мирно дрых. Чат, по словам Ксюши, в этот момент выдавал по тридцать сообщений в минуту.
Саня за час раздал весь ящик пломбира, сгонял за вторым, уже за счёт клиники, я перевёл Санину самодеятельность в бюджетную статью, поскольку она начала окупаться. К шести он перестал успевать совмещать дверь, мороженое и переноски, мобилизовал Пухлежуя и повесил ему на спину корзинку, из которой посетители разбирали стаканчики сами. Пухлежуй отнёсся к должности ответственно, ходил медленно, торжественно, облизывая каждого второго ребёнка.
«…маленькие люди… липкие… вкусно пахнут… хороший день…»
В тетради к вечеру набежало двадцать шесть тысяч, чистка каналов, два снятия зубного камня, вправление кроличьего подвывиха, курс капельниц для пожилого мурлока и девять записей на следующую неделю. Рекордом это не было, но рядом с нулём двух предыдущих дней цифра смотрелась как выздоровление после комы.
К семи вечера у нас кончились стулья, а потом и стоячие места.
Люди, получившие свою диагностику и своё мороженое, не уходили. Они вставали вдоль стен и рассаживались на подоконниках, и на вежливое «вы свободны, спасибо за визит» отвечали одинаково, а розыгрыш? Мы же на розыгрыш. Вдруг нас не посчитают, если мы уйдём. В приёмной, рассчитанной на дюжину посетителей, дышало человек тридцать, кондиционер перестал справляться, и Шипучка с верхней полки оглядывала толпу с видом коменданта переполненного общежития.
Пришлось выходить на середину и включать голос заведующего отделением:
— Уважаемые посетители! Все, кто прошёл диагностику, зарегистрированы в журнале, вот он, показываю. Розыгрыш состоится в восемь, на крыльце, при свидетелях. Никого не потеряем, не надейтесь. А сейчас прошу на улицу, погода прекрасная, мороженое там же, а здесь у нас, между прочим, медицинское учреждение, и пациентам нужен воздух.
Подействовало, толпа потянулась наружу, унося стаканчики. Минут через десять я подошёл к окну со стаканом воды, первым за четыре часа.
Стакан я не донёс.
За окном стоял митинг. Другого слова я подобрать не смог, хотя честно пытался. Саня натянул бельевые веревки, между крыльцом и фонарным столбом, организовав из них загородку наподобие аэропортовой змейки, и вдоль этих верёвок, по всему тротуару и дальше, на проезжую часть переулка, стояли люди. Я считаю быстро и в толпах ошибаюсь редко, перед клиникой стояло сотни две человек, никак не меньше, и хвост очереди продолжал прирастать. Одни держали переноски и поводки, но большинство пришло без зверей вовсе, поглазеть на «того врача из интернета» и на розыгрыш. Такие толпы я видел только в новостях про открытие торговых центров.
Денисов подошёл, встал рядом и посмотрел в окно.
— Михаил Алексеевич. А у нас пломбир кончился. Второй ящик, — сообщил он.
— Переживут, — сказал я. — Главное, чтобы у нас не кончились мы.
Где-то в глубине клиники, за дверью хирургии, за второй дверью подсобки, спал под кварцевым куполом дракон, о котором не знал никто из этих двухсот человек, и сидела сова, давшая подписку о неразглашении до вечера. Я подумал, что вечер по любым меркам уже наступил и что Феликс имеет полное право считать себя свободным от обязательств. Мысль была тревожная. Я наклеил на неё бирку «проверить через десять минут».
Бирка не пригодилась.
Толпа за окном вдруг сжалась и расступилась, пропуская кого-то по живому коридору, и по характеру этого движения, по тревожному гулу, прокатившемуся над верёвками, я понял, что праздник кончился. Дверь хлопнула.
В клинику ворвался мужчина. Пиджак на заказ, тысяч за двести по моей оценке, висел на нём косо, правый лацкан и рукав были в свежей крови, и кровь была не его. На вытянутых руках, прижимая к груди, он нёс зверя размером с крупную кошку, и по гибкому телу под серо-стальной шерстью я опознал боевого мангуста, зверя редкого и очень дорогого. Мангуст висел на руках тряпкой, и из приоткрытой пасти на пиджак толчками сходила розовая пена.
— Помогите! — Голос у мужчины был сорван. — Он умирает! Кто здесь врач⁈ Он умирает, сделайте что-нибудь!
Опыт рефлексов взял управление на себя.
— Очередь, ждать! Экстренный пациент! — Я уже расчищал смотровой стол одним движением предплечья. — Сюда. Кладите. Руки уберите. Когда началось?
— Минут двадцать… он тренировался, потом упал, я думал, перегрелся… — Мужчина положил мангуста на платформу эфирографа и отступил, оставляя на белом полу красные следы. — Потом эта пена…
Я уже не слушал. Потянулся к зверю эмпатией и упёрся в глухую тишину, мангуст ушёл слишком глубоко, туда, откуда не отвечают. Браслет его считал.
[Вид: Мангуст боевой — Класс: ферал — Ядро: Уровень 4 — Сила 8.1 / Ловкость 9.4 / Живучесть 3.2 — Состояние: критическое]
Эфирограф развернул картину каналов, я почувствовал, как у меня холодеют руки, как делали они это перед каждой по-настоящему плохой картинкой за всю практику.
Перикардиальный эфирный узел, развязка каналов у самого сердца, вместо положенной ему ровной точки расползался на экране жёлтым пятном. Картина читалась однозначно, разрыв.
Энергия Ядра, которой полагалось идти в мышцы и рефлексы, свободным потоком заливала сердечную сумку, и сердце мангуста билось в этом потоке против течения, оплачивая каждое сокращение всё дороже. Розовая пена была отёком лёгких. До остановки оставалось, по моей прикидке, минут пятнадцать, а может, и десять.
Консервативно такое не лечится. Дренаж не поможет, эфир не жидкость, его не откачаешь шприцем. Узел надо вскрывать и шить, по живому, на работающем сердце, микрохирургия высшей категории, которую в этом городе делали в двух местах, и оба места назывались Центральный Фам-госпиталь.
Теперь будет третье.
— Денисов! — Я уже стягивал испачканный халат. — Хирургию готовь. Мой руки. Будем оперировать. Открытый доступ к перикардиальному узлу.
Денисов застыл с бланком в руке. Кадык дёрнулся под воротником, бланк в пальцах мелко задрожал. Что это за операция и какая у неё статистика вне госпитальных стен, знает любой врач с дипломом.
— Михаил Алексеевич… я никогда не ассистировал на открытом узле. Я только в симуляторе… — тихо сообщил он.
— Значит, симулятор был не зря. — Я встретил его взгляд и подержал. — Кирилл. Я оперировал такие узлы. Мне нужны вторые руки, твои подходят. Зажимы подавать умеешь, остальному научу по ходу. Время пошло.
Он выдохнул, положил бланк и пошёл к раковине, на ходу закатывая рукава. Походка стала твёрже.
Хозяин мангуста осел на стул и закрыл лицо руками. Толпа за окнами прилипла к стёклам. А Ксюша развернула селфи-палку, поймала меня в кадр и заговорила в микрофон голосом, в котором волнение было упаковано в почти профессиональную дикцию:
— Уважаемые зрители. У нас экстренный пациент, и я… вы не поверите, что вы сейчас увидите. Прямо сейчас, в прямом эфире, будет проведена открытая операция на эфирном узле. Сложнейшая микрохирургия. Не переключайтесь!