Глава 4

Дальше время разорвалось на куски, как всегда бывает, когда секунда растягивается под завязку.

Грузный шарахнулся назад, увлекая за собой химеру и жилистого. Пасть лязгнула в воздухе, там, где пол мгновения назад была его щека. Капля слюны шлёпнулась на кафель.

Зверь, наполовину вывалившийся из рук инспекторов, выгибался и тянулся утробным рыком за отпрянувшим лицом. По эмпатии хлестало багровым всполохом без слов. Это была чистая боль и злоба загнанного существа, и сквозь это пробивалось детское, обиженное:

«больно… за что…»

Я был уже там.

Тело двинулось само, раньше всех мыслей. Я обогнул стойку, сбоку поднырнул под лязгающую пасть, и снизу, левой рукой поймал нижнюю челюсть, отжимая её прочь от лица грузного. Правой вдавил два пальца в основание шеи, под затылочную пластину, в ту самую точку, где у химеры сходятся эфирные узлы.

Утром я нащупывал её иглой стабилизатора и помнил наизусть, до миллиметра.

Зверя свело. Пасть осталась раскрытой, но застыла, мышцы шеи окаменели под пальцами, рык оборвался на полуноте. Парализующий узел держал. В приёмной повисла короткая тишина, и я успел перевести дыхание.

Только химера была четвёртого уровня. Молодость молодостью, но руки у меня всё-таки были руками районного хирурга, а не борца.

Зверь начал продавливать захват. Узлы под пальцами наливались силой, лапа заскребла по кафелю, нащупывая опору, и я почувствовал, как точку понемногу выдавливает из-под пальцев.

Удержать его и одновременно дотянуться до шприца я не мог. Шприц с «Нокаутом» лежал за спиной на столике в трёх шагах. Отпусти я узел хоть на миг, чтобы развернуться и зверь сорвётся.

— Ксюша, — позвал я, не отрывая глаз от пасти. — Шприц с синей маркировкой, на лотке. Быстро, но не беги и не пугай её.

Ксюша шагнула вперёд.

Я ждал, что она метнётся к лотку за шприцем, как делала это сотню раз. Вместо лотка она пошла ко мне. Маленькая, в съехавших на кончик носа очках-блюдцах, она обошла стойку и двинулась прямо на бьющегося в моих руках зверя, на раскрытую пасть с капающей слюной. Грузный вжался в стену и сипло выдохнул что-то предостерегающее. Жилистый дёрнул её за рукав, она мягко высвободила локоть и не сбилась с шага.

— Ксюш, шприц, — сказал я сквозь зубы, потому что узел уже плыл под пальцами. — Не лезь к голове.

Она будто не услышала. Подошла вплотную, с другой стороны от меня, и положила ладонь химере на лоб, между шипами, прямо над клацающей пастью.

— Тише, — сказала она.

Самым тёплым голосом, которым она разговаривала с ворчащими переносками и с мантикорой в коридоре. В нем не было ни тени страха, и в этом, состоял весь её секрет. Зверь читает даже не слова, ему важно, что у тебя под ними, а под Ксюшиными словами не пряталось ничего, кроме спокойствия.

— Тише, хороший мой. Тише, пирожочек бронированный, — пальцы её медленно двигались по шипастому лбу, обходя гребень. — Тебе просто больно, я знаю. Никто тебя тут не обидит. Уже всё.

По эмпатии я почувствовал, как меняется поток от зверя. Багровое не ушло, но в него просочилась эта ровная теплота, и зверь будто споткнулся, потеряв в ней цель. Он искал, на кого броситься, источник боли, угрозу, а наткнулся на ладонь, в которой не было ни капли угрозы, и не нашёл, за что зацепиться.

Я держал узел, но чувствовал, как зверь сам, изнутри перестаёт рваться против него.

Мутные, налитые кровью глаза химеры дрогнули. Зрачки, расплывшиеся в чёрные блюдца, начали стягиваться. Окаменевшие под моими пальцами мышцы поплыли. Зверь тяжело, всем корпусом вздохнул, пасть закрылась, и тяжёлая шипастая морда ткнулась Ксюше в ладонь. Из глотки вышел тихий, почти щенячий скулёж.

— Вот так, — прошептала Ксюша, придерживая его голову. — Вот так, маленький.

Я осторожно снял пальцы с узла, готовый вернуть их назад при первом же рывке. Рывка не было. Зверь обмяк и только сипло, устало дышал. Я выпрямился, и поясница отозвалась болью, которую я последний час не замечал.

Инспекторы стояли вдоль стены, как приклеенные.

— Кладите, — сказал я тихо, чтобы не спугнуть. — Сейчас. Аккуратно, на ложемент, пока она в покое.

Грузный с жилистым отлепились от стены и на негнущихся ногах подхватили обмякшего зверя, на этот раз под лопатку и под шею, и опустили в бокс. Ксюша шла рядом, не отнимая ладони от морды, до последнего, пока крышка не пошла вниз. Защёлки встали на место одна за другой. Через прорези было видно, как химера привалилась к стенке и засыпала.

Только теперь, когда зверь был заперт, я дал волю тому, что копилось.

Я встал между инспекторами и боксом и посмотрел на грузного. Много лет я разговаривал таким голосом с интернами, запоровшими простую манипуляцию, и голос никуда не делся за прошедшее время, он нашёлся сразу.

— Я вам что сказал? — спросил я. — Я сказал: брать под лопатку и под шею, за бок не тянуть. Русским языком, ещё до того, как вы за неё взялись.

Грузный, белый как простыня, открыл рот.

— Мы…

— Вы сдавили свежий шов, — продолжил я, не повышая тона. — Вырвали зверя из седации болью. Четвёртый уровень, в полусне, дезориентированный. Вы понимаете, что было бы сейчас с вашим лицом, замешкайся я на секунду? — я не повышал тона, и от этого выходило только тяжелее. — Я понимаю. Я бы вас потом по частям собирал. И пациента бы потерял, потому что в драке у неё разошёлся бы шов, и каскад пошёл бы по новой, и второй раз я бы её уже не вытащил.

Жилистый забормотал что-то про регламент переноски и про то, что они привыкли к смирным, под полной седацией.

— В следующий раз, — отрезал я, — когда ветеринар говорит вам, как брать зверя с пробоем панциря, вы открываете уши и слушаете. Молча. Это всё, что от вас требуется.

Грузный мелко и часто закивал, вытирая ладонью лоб. Спеси в нём не осталось ни на грош. До них обоих, кажется, только сейчас доходило в полной мере, что районный коновал минуту назад голыми руками увёл одного из них от больничной койки, а то и чего похуже.

— Виноваты, Михаил Алексеевич, — выдавил жилистый. — Недоглядели.

— Недоглядели, — повторил я. — Закатывайте бокс в угол, чтоб под ногами не стоял. И не трясите его больше.

Они послушно откатили бокс к стене, под вешалку, и поставили на тормоз с осторожностью.

— Теперь всё? — спросил я. — Забрали, оформили. Выметайтесь.

Грузный замялся, переступил с ноги на ногу и сделался ещё несчастнее.

— Михаил Алексеевич, мы бы с радостью… — он развёл руками. — Только не можем. Тут такое дело.

Грузный замялся, комкая в пальцах край бланка, и наконец выговорил, что регламент со вчерашнего числа поменяли.

— Если у пета повреждение Ядра четвёртого уровня или выше, изъятие должен лично заверить старший инспектор района. Без его подписи акт не примут, развернут с порога. Так что мы зверя забрать-то заберём, а вот закрыть всё без начальства не можем. Ждём. Сказали, она уже едет, — объяснил он.

Старшего инспектора района я знал даже слишком хорошо. Скорее всего Комарова им и была. Час назад она вылетела из этой самой операционной с обещанием вернуться с комиссией, и вот регламент сам, безо всяких комиссий, тащил её обратно, под акт, что без её подписи не закрыть. Я представил, как она входит, видит у порога серый бокс с подлатанной химерой и понимает: повод явился к ней сам, на блюдечке. Такие подарки судьба подкидывала Комаровой нечасто, и упустить этот она точно не собиралась.

За закрытой дверью хирургии было тихо. Я мысленно понадеялся, что у Сани хватит ума не геройствовать и не лезть наружу, когда она войдёт, и что Артур его удержит.

Во второй раз за день, шины зашуршали под окном. Коротко и резко хлопнула дверца машины. По ступеням крыльца, размеренно и четко застучали каблуки, тем же шагом, что и в момент, когда я оперировал химеру. Над дверью тренькнул колокольчик.

Антонина Викторовна Комарова остановилась на пороге и оглядела приёмную так, будто принимала её в собственность. Серый костюм сидел без единой складки, в правой руке планшет, волосы стянуты в тугой пучок, ни одной выбившейся пряди. Тонкие губы тронула узкая усмешка, и понравилась она мне куда меньше, чем крик в операционной час назад: тогда она злилась, загнанная в угол, а теперь была спокойна и довольна.

Меня Комарова будто не заметила. Прошла мимо, не повернув головы, прямо к боксу, наклонилась над прорезями и заглянула внутрь, к спящему зверю.

— Ох, — произнесла она громко, на всю приёмную, и прижала свободную руку к груди. — Ох, бедная. До чего же довели животное.

В голосе было ровно столько жалости, сколько нужно для зрителей в первом ряду. Она цокнула языком, выпрямилась и медленно пошла по приёмной, держа планшет наготове. Провела пальцем по краю стойки, осмотрела подушечку. Заглянула в угол за вешалкой, скользнула взглядом по лицензии в рамке над столом Ксюши, по витрине с препаратами. Пол я вымыл, протёр и стойку, так что зацепиться было не за что, и шаг её делался всё медленнее, а складка у губ залегала глубже.

У дверного косяка она всё-таки нашла, к чему придраться: чиркнула ногтем по табличке с режимом работы, повернула её к свету.

— Табличка пыльная, — сообщила она с удовлетворением и что-то отметила в планшете. — Антисанитария в зоне приёма.

Пыли на табличке было на полногтя, в углу, куда тряпка не доставала. На фоне опечатывания клиники замечание звучало смешно, и она сама это понимала, но записала с таким видом, будто поймала меня на разделке трупов посреди приёмной.

Ксюша вжалась в спинку стула и следила за её перемещениями, как следят за осой в комнате. Шипучка под столом замерла серой кляксой.

Грузный, всё это время мявшийся у стойки, решил, должно быть, что молчание затянулось, и шагнул вперёд доложиться.

— Антонина Викторовна, тут у нас всё чисто, по красоте, — начал он, и в голосе зазвучала искренняя профессиональная радость. — Зверь поступил в тяжелейшем состоянии, на грани эфирного коллапса. Панцирь в куски, Ядро в красной зоне. Я по первичной ориентировке думал, мы дохлятину оформлять едем. А гражданин Покровский его вытащил. Стабилизировал Ядро, свёл контур мембраны — я, Антонина Викторовна, такого и в синдикатовских госпиталях не каждый раз вижу. Жизни сейчас ничего не угрожает, показатели в зелёном.

— Транспортабелен? — сухо спросила она, и было слышно, что отчёт о моих успехах ей поперёк горла.

— Вполне. Хоть сейчас вези, — удовлетворённо ответил грузный.

— Вот и славно, — с ноткой ядовитого недовольства процедила Комарова.

Чем дольше грузный говорил, тем кислее становилось лицо Комаровой. Похвала в мой адрес расходилась с тем сценарием, что она писала по дороге сюда. На словах «жизни ничего не угрожает» инспекторша поморщилась и, обрывая хвалебный поток грузного, подняла ладонь.

— Я не спрашивала вашего мнения о малярных талантах районного ветеринара, — сказала она, по-прежнему не глядя на грузного. — Меня интересует статус животного и его происхождение. Этим и займёмся.

Грузный осёкся на полуслове, переглянулся с напарником и отступил к стойке. Радости в его лице заметно поубавилось.

Я следил за Комаровой и понимал, куда дует ветер. Работу мою она прищучить не могла, работа была сделана чисто, и её собственный инспектор подтвердил это при свидетелях. Значит, заходить она станет с другой стороны, со стороны бумаг. Легального происхождения у этой химеры отродясь не водилось, и Комарова, похоже, чуяла это нутром.

Она отстегнула от пояса служебный сканер, плоскую чёрную коробочку с узким экраном, и склонилась над боксом. Сунула руку в прорезь, нашарила шею спящей химеры, прижала прибор под нижнюю пластину, туда, где петам вживляют идентификационный чип. Сканер пискнул.

По экрану побежали строки.

Экран меня не интересовал, я смотрел на её лицо и видел, как оно меняется. Комарова прочла одну строку, чуть нахмурилась, провела пальцем вниз, прочла следующую, и усмешка из предвкушающей стала голодной. В уголках глаз собрались мелкие довольные морщинки. Она даже сканер отвела и поднесла снова, будто хотела убедиться, что не ошиблась и счастье настоящее.

— А вот это уже любопытно, — проговорила она почти ласково, не отрываясь от экрана. — Зашито, надо признать, неплохо. Для районного коновала даже на удивление неплохо.

Комарова выпрямилась и наконец-то посмотрела на меня, впервые, как переступила порог. В глазах стояло неприкрытое торжество.

— Только вот незадача, Покровский. — Голос её сделался почти медовым. — Этот чип… номер на нём числится за Синдикатом «Алмазный Клык», — она постучала наманикюренным ногтем по экрану. — А само животное по государственной базе проходит как уничтоженное при выбраковке. Три месяца назад. То есть, по всем документам, этого зверя не существует. Его списали и сожгли ещё весной.

Я молчал, а в голове складывалась картинка, которую я предпочёл бы не знать. Синдикаты выбраковывают слабых или увечных боевых зверей, списывают их по акту как уничтоженные, а на деле туши и полутуши утекают на сторону, в подвалы вроде той арены на Шестнадцатой линии, где их за деньги стравливают между собой до последнего.

Толик привёз мне такого. Списанного, по всем бумагам несуществующего, с чужим клеймом в шее. И я его спас. Не зная про базу и чужое клеймо, просто потому, что зверь хрипел у меня на полу детским голосом и просил, чтобы стало не больно. То, что для меня было рядовой операцией, в устах Комаровой превращалось в уголовную статью.

Дежурные за моей спиной притихли. Я услышал, как жилистый переступил с ноги на ногу, а грузный, кажется, только теперь сообразил, кого он нахваливал при начальстве, и какого цвета теперь будет его собственный рапорт.

Комарова шагнула ко мне. Каблук отчётливо щёлкнул по чистому кафелю.

— Вы хоть понимаете, гражданин Покровский, во что вляпались? — Она держала паузу, смакуя каждое слово. — Вы оказали сложную, дорогостоящую медицинскую помощь контрабандному боевому зверю. Существу, которого по всем документам не существует в природе. На языке Уголовного кодекса это называется соучастием в теневом обороте нелегальных петов. А с учётом того, чей это чип, дело потянет куда серьёзнее, чем районная клиника с пыльной табличкой.

— Зверь умирал у меня на полу, — сказал я ровно. — Я ветеринар. Я лечу то, что ко мне приносят, и не требую у издыхающего животного паспорт и справку о происхождении.

— Незнание не освобождает от ответственности, Покровский. — Она почти промурлыкала это, наслаждаясь. — Вы человек грамотный, должны понимать.

Спорить дальше смысла не было. Я перебирал в голове варианты так же, как перебирал утром схемы, когда стандартные препараты не шли. Звонить знакомому юристу было поздно. Пока тот доберётся до окраины, клинику давно опечатают. Качать права при свидетелях означало подарить ей в протокол запись с моим возмущением, а большего повода ей и не надо. Оставалось тянуть время и не давать ей ни единой лишней зацепки сверх той, что уже лежала в боксе у двери.

Комарова отвернулась от меня, растягивая удовольствие, и обернулась к дежурным. Планшет уже был наготове.

— Так, оформляем по полной, — голос её снова сделался деловым и сухим. — Изымаем всю медицинскую документацию и записи с камер наблюдения. Оборудование переписываем по описи, до последнего датчика. А клинику опечатываем до окончания расследования. Прямо сейчас.

Я стоял неподвижно, держа руки в карманах халата, и со стороны это, должно быть, сходило за спокойствие. Считал я в этот момент совсем другое.

Слово «оборудование» она бросила небрежно, мелочью в конце списка, но именно от него у меня похолодело под ложечкой. Взгляд сам ушёл за её плечо, в приоткрытую дверь стационара, где ровно и успокаивающе горел багряный огонёк термовольера.

Под скорлупой в нём спало драконье яйцо, то самое, ради которого ко мне явился Артур. Через час оно будет лежать в казённом ящике с биркой «инкубатор неустановленного образца», и никто не знал, как я потом стану его оттуда вытаскивать. Рядом, в своём углу, дремала Искорка.

А за стеной, в запертой хирургии, ждали двое: Саня с его контрабандным прошлым и Артур, которому в этом городе и появляться-то не следовало. В клинике, где вот-вот перепишут по описи каждый угол и опечатают каждую дверь, спрятать их было решительно негде.

Комарова поймала мой взгляд, перехватила его направление и широко мне улыбнулась.

— С чего начнём, Михаил Алексеевич? — Сладовато-ядовитый вопрос повис в воздухе.

Комарова стояла, чуть склонив голову набок, и ждала, какой угол я начну защищать первым, чтобы тут же ударить в другой. Опытная. За её плечом грузный с жилистым переминались у бокса, готовые по команде идти описывать каждую склянку. До стационара ей оставалось десять шагов, дверь была приоткрыта, и за этой дверью лежало всё подозрительное для проверки: яйцо, неизвестный леопардёнок, ещё в хирургии два человека, которым нельзя попадаться ей на глаза.

Я молчал. Со стороны это выглядело как растерянность загнанного в угол человека. Но внутри в это время крутилось совсем другое.

Я перебирал то, что знал. Не про эту химеру, про нее я уже знал достаточно, а про тех, кто поставил ей в шею клеймо. «Алмазный Клык». Крупный синдикат, бойцовые лиги, племенные программы, поточная селекция боевых зверей. Я помнил их не отсюда. В той, прошлой жизни, через мои руки и мои справочники прошли десятки таких контор, и все они работали по одной и той же бухгалтерии, потому что иначе боевое звероводство просто не сходится в деньгах.

Синдикаты не списывают боевых петов из жалости. И не сжигают исправный, дорогой в выращивании материал просто потому, что он подрался. Если зверь официально, по базе, проходит как уничтоженный при выбраковке, значит, на него оформили не что-нибудь, а Протокол корпоративной утилизации. А Протокол утилизации означает только одно. Ядро зверя признали нестабильным и опасным, списали актом и закрыли страховым возмещением. Синдикат получил за эту химеру деньги. Большие деньги, потому что боевой пет четвёртого уровня страхуется на суммы, от которых у районной инспекторши зарябит в глазах.

А зверь при этом был жив. Спал сейчас в сером боксе у двери, дышал ровно, и Ядро его держало стабильный зелёный, который я лично выправил час назад.

Что-то щёлкнуло у меня в голове.

Я вынул руки из карманов халата.

Напряжение, которое Комарова так старательно во мне выискивала, ушло, и я почувствовал, как лицо само складывается в спокойную, чуть насмешливую гримасу.

— Начнём, пожалуй, с регламентов, Антонина Викторовна, — сказал я ровно. — Раз уж вы их так любите.

От авторов:

Дорогие читатели! Сегодня в рубрике про Ваших питомцев история от нашей читательницы Юлии Сариевой:

' Мне было шестнадцать, я только поступила в медицинский колледж и в тот январский вечер, как всегда, шла после занятий до остановки пешком. На улице было минус двадцать пять, к без четверти пять уже смеркалось, и я торопилась, втянув подбородок в воротник и считая шаги до тёплого автобуса.

У дороги, прямо на снегу, темнело чёрное пятно, и в сумерках я не сразу разобрала, что это. Только подойдя вплотную и наклонившись, я узнала большую ворону: по растрёпанному перу было видно, что птица немолодая. Лапы её вмёрзли в наледь, она почти не двигалась и лишь поводила головой, провожая меня взглядом.

Раздумывать на таком морозе было некогда. Вернувшись в колледж, я выпросила в гардеробе картонную коробку и пошла обратно. Лёд вокруг лап пришлось обкалывать пальцами, осторожно, чтобы вместе с ним не сорвать кожу. Уложив птицу в коробку, я загадала про себя: если выживет, назову Фениксом.

Дома меня уже ждал небольшой зверинец: хромой кролик, которого когда-то отдали мне из зоопарка, две песчанки и пара крыс. Ворона стала пятой.

Феникс выжил. Всю зиму и часть весны он отогревался и набирался сил, понемногу привыкая к людям и к рукам. О нём знала вся наша группа: Феникса подкармливали куриными сердечками и желудочками, приносили лекарства, и он быстро сделался общим пациентом.

Когда крылья окрепли, я перевела его в просторный вольер, где он заново учился летать, а в июне мы окольцевали Феникса и выпустили. История кончилась хорошо, вот только сам он никуда не делся. Феникс остался жить при колледже. Иногда он спускался на крыльцо, а под настроение садился и на руку, хотя баловал этим нечасто.

Снимков с той поры не осталось. Тогда снимали только на плёнку, а собственный фотоаппарат, тоже плёночный, появился у меня позже. Так что в памяти он и остался: сначала тёмный ком у обочины, а потом ворона на перилах крыльца, искоса поглядывающая, не спустится ли кто её угостить.'