Глава 1

Личного кабинета у меня не было. Богатые клиники вроде «Здорового Ядра» принимали серьёзных гостей в переговорных с кожаными креслами. У меня для таких бесед имелись стулья для посетителей, на которых вчера ждали бесплатной диагностики пенсионеры с пуделями.

Я придвинул два стула друг к другу прямо в приёмной и указал гостю на один из них. Сам сел напротив, спиной к стойке, чтобы видеть и его, и дверь.

Гость неторопливо опустился на стул, расстегнул плащ, но снимать не стал. Сел прямо, без развязности мажоров и без напряжённой готовности человека, замышляющего пакость.

Ксюша принесла чай, в нашей лучшей кружке, я заметил, как она специально выбирала, поставила перед гостем и отступила за стойку, не сводя с него глаз.

— Спасибо, — он кивнул ей, кивок вышел уважительным. Потом перевёл взгляд на меня и чуть заметно улыбнулся, оценив, видимо, и сдвинутые стулья, и швабру в руках Сани, и общую атмосферу обороны. — Расслабьтесь, Михаил Алексеевич. Я вам не враг.

Вот тут я перестал даже пытаться изображать гостеприимство.

— Знаете, — я скрестил руки на груди и взгляд у меня, надо полагать, стал под стать словам, — за последний месяц через эту приёмную прошло много людей, которые с порога говорили ровно это же. «Я вам не враг», «я хочу как лучше», «давайте по-хорошему». И почти каждый из них в итоге хотел одного, закрыть мою клинику. Так что простите за прямоту, но я давно никому здесь не верю на слово. Говорите суть. Кто вы и что вам нужно.

Я ждал реакции. Обиды, напора, фальшивого смеха, любой из заготовленных реакций человека, которому сорвали вступление. Гость не дал ни одной. Он выслушал меня до конца, не перебивая, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

— Справедливо, — он чуть склонил голову, признавая мою правоту. — Совершенно справедливо. На вашем месте, после всего, что вокруг вас творилось, я доверял бы ещё меньше. Это говорит в вашу пользу.

Он взял кружку, сделал аккуратный глоток обычного пакетного чая так, будто это был чай за тысячу рублей чашка, и поставил обратно.

— Меня зовут Давид Маркович Гольдман, — имя он произнёс спокойно, не следя за моей реакцией, как произносят имя, которое в определённых кругах поясняют редко. В моих кругах оно пока не значило ничего. — Фамилия вам ничего не скажет, и это нормально. Я не из тех, кто мелькает в новостях. Я из тех, кто стоит чуть дальше, за теми, кто мелькает.

Он сложил руки на колене, я заметил часы под манжетой, не кричащие, как у Якубса, простые и плоские, из тех, чья цена прячется в названии и не выходит в блеск.

— А теперь по сути, как вы и просили. Я вчера два часа смотрел ваш эфир. Не из любопытства, у меня мало свободных часов, и я не трачу их на чужие стримы. Я смотрел как профессионал. И то, что вы сделали с Ядром того мангуста, прямая стимуляция узлов голой рукой, с одновременным наложением шва, на затухающем Ядре, это не талант, Михаил Алексеевич. Талант я видел. Это другое.

Он подался чуть вперёд и голосе прибавилось веса.

— Так не работают участковые ветеринары с окраины. Так не работают даже хорошие хирурги в Фам-госпитале. Этот уровень я встречал у ведущих фамтехов корпораций, у людей, которых растят десятилетиями и берегут, как золотой запас. А у вас, — он коротко обвёл взглядом приёмную, щербатые стулья, прейскурант на стене, Саню со шваброй, — у вас всё это в комплекте со скромной клиникой на окраине, ассистентом-новичком и девочкой с телефоном. Несоответствие, которое меня по-настоящему заинтересовало.

Я слушал и чувствовал, как под рёбрами натягивается холодок, и шёл этот холодок от настороженности высшего порядка, страхом тут и не пахло. Этот человек за два часа эфира разглядел во мне то, что я полгода старательно прятал под маской хваткого, но обычного провинциального ветеринара. Он смотрел сквозь маску так же легко, как Олеся накануне смотрела сквозь моё «обычная работа». Только Олесин интерес грел, а этот холодил, оценивал. Так смотрят не на человека. Так смотрят на актив.

— Я пришёл не мешать вам. — Гольдман выдержал паузу. — И не закрывать вашу клинику, можете убрать оборону, ваш сотрудник может поставить швабру на место. Я пришёл сделать вам предложение. Серьёзное. Такое делают один раз. Я прошу только об одном, выслушайте меня до конца, не перебивая и не отказываясь сразу. А потом решите сами. Идёт?

Я смотрел на него и взвешивал. Спокойствие человека, за спиной которого стоит что-то большое и тяжёлое, отчего ему самому незачем повышать голос или угрожать. Он не был похож ни на бандита, ни на дешёвого решалу, ни на чиновника. Он был похож на крупного игрока, заглянувшего в маленькую лавку, потому что разглядел в ней то, что проглядели остальные.

Кем бы он ни был, разговор предстоял из тех, что делят жизнь на «до» и «после». Это я понял ещё до того, как он назвал хоть одну цифру.

— Идёт, — сказал я. — Слушаю, — я приготовился слушать по-настоящему.

Гольдман не привирал. Это я понял по первым же фразам, по тому, как он строил речь.

— Тогда без предисловий. — Он чуть повернул кружку на блюдце, выравнивая ручку параллельно краю стола, и в этом машинальном жесте было больше, чем в иной биографии, так выравнивает мелочи тот, для кого порядок естественен, как дыхание. — Я владелец питомника «Золотой питомец». Возможно, не слышали. Это нормально, мы не даём рекламы, к нам приходят по рекомендации или не приходят вовсе.

Питомник «Золотой питомец» я действительно не слышал, но название легло в память само, как ложатся имена, за которыми чувствуется вес.

— Мы занимаемся редкими породами. Не теми, что продают в зоомагазинах под видом редких, а настоящими. — Он говорил перечисляя, и я слушал, прикидывая порядок цен за каждой строчкой. — Серебристые грифоны, изумрудные мантикоры, эфирные соколы, чьё Ядро настроено тоньше любого хронометра. Мы выводим их, выхаживаем с яйца или со слепого детёныша, обучаем у лучших наставников и продаём. Кому, вы понимаете. Топ-менеджерам Синдикатов. Коллекционерам. Людям, для которых живой грифон в вольере загородного дома, то же, что для других картина на стене. Цена одного такого зверя начинается там, где у обычной семьи кончается стоимость квартиры.

Он сделал паузу, давая цифрам осесть. Я молчал, не помогая ему и не мешая.

— А теперь, Михаил Алексеевич, проблема, из-за которой я сижу на этом стуле в вашей приёмной вместо собственного кабинета. — Голос его не изменился, но в нём прибавилось веса. — Я продаю здоровых зверей. Безупречно здоровых, я лично подписываю каждый племенной паспорт. А через год-другой они начинают ко мне возвращаться. Точнее, возвращаются жалобы их новых хозяев. Зверь угасает, теряет силу Ядра, чахнет. И почти всегда причина одна, владелец, когда зверь приболел, понёс его в дорогую модную клинику. В такую, где мягкие кресла, смузи в приёмной и лак для когтей. Где над уникальным грифоном с тонко настроенным Ядром склоняется выпускник, купивший диплом, с вибрационным массажёром в руках.

Я невольно усмехнулся уголком рта. Картинку эту я знал до мелочей, она работала ровно через дорогу от того места, где мы сидели.

— Вижу, вы понимаете, о ком я. — Гольдман поймал мою усмешку. — Да, в том числе и о тех, что напротив. Мои клиенты несут зверей именно к таким, потому что выбирают по вывеске и цене, а руки врача в расчёт не берут. И калечат. А страдает в итоге моя репутация, о питомнике начинают говорить, что у «Золотого питомца» звери слабые, болезненные, мрут через год. Хотя я продал их крепкими, как орех. Меня это, — он помолчал, подбирая слово, — оскорбляет. И как профессионала, и лично.

Я выслушал всё это, не разнимая скрещённых на груди рук. История была складная и, скорее всего, правдивая, но складные правдивые истории я за две жизни научился любить меньше всего, в них удобнее всего прятать крючок.

— Звучит красиво, Давид Маркович, — сказал я. — Допустим, всё так. Тогда у меня встречный вопрос, простой. Почему я? У вас, судя по всему, денег как у небольшого государства. Купите себе клинику. Хорошую, с чистого листа, под свои нужды. Наймите туда профессоров из Фам-госпиталя, посадите на оклад, поставьте лучшее оборудование. Зачем вам лекарь с окраины, у которого вместо кабинета два сдвинутых стула?

Гольдман посмотрел на меня, и в уголках его глаз собрались морщинки. В них стояла не усмешка превосходства, которой я ждал, а удовольствие человека, которому задали правильный вопрос.

— Потому что профессора, Михаил Алексеевич, работают по протоколам. Я нанимал профессоров. Троих, в разное время, — начал объяснять он. — Они прекрасные специалисты. Они открывают методичку, находят пункт, соответствующий симптому, и делают, что написано в пункте. Когда симптом в методичку не лезет, они разводят руками и пишут в карту «неблагоприятный прогноз». А вы вчера сунули голую руку в открытое Ядро умирающего мангуста и завели его пальцами, потому что в вашей голове нашёлся пункт, которого нет ни в одной методичке. Я смотрел два часа. Я понимаю, что видел.

Он подался вперёд на пару сантиметров.

— Вы не специалист по протоколам. Вы работаете руками и головой, отложив справочник в сторону. Таких единицы. Их не выпускают академии, они получаются сами, от практики и склада ума. Это первое. А второе, — он коротко обвёл взглядом приёмную, сдвинутые стулья, Саню, замершего со шваброй, — второе я увидел десять минут назад, когда вы встретили меня в штыки и потребовали назвать суть. Мои клиенты, люди тяжёлые. Капризные, надутые собственной важностью, привыкшие, что перед ними стелются. Профессор на окладе будет стелиться. А вы, нет. Вы и им скажете правду в лицо, как сказали мне. Мне нужен врач, которого не прогнёшь под капризы тех, кто платит. Золотые руки при несгибаемом хребте. Редкое сочетание.

Я собирался ответить, и ответ у меня был холодный и осторожный. Но ответить мне не дали.

Из глубины клиники, из стационара, отделённого от приёмной одной дверью, раздался скрипучий, исполненный пролетарского негодования вопль:

— Капиталисты скупают труд рабочего класса за бесценок! Доколе⁈ Нет — монополиям! Слава труду, позор эксплуататорам!

В приёмной повисла тишина того особого свойства, какое наступает, когда случается непоправимое. Ксюша, как раз переставлявшая у дальнего стеллажа лоток с пустыми пробирками, дёрнулась всем телом, и лоток выскользнул у неё из рук. Стекло грохнуло об пол с раскатистым звоном, и пробирки разлетелись по плитке во все стороны. Саня очень медленно поднял обе ладони и закрыл ими лицо, целиком, как закрываются от взрыва.

Я не шевельнулся. Внутри у меня всё опустилось, за той дверью, в полутора метрах от чужого человека, рядом с говорящей совой стоял кварцевый купол с нелегальным новорождённым драконом, и одного любопытного шага хватило бы, чтобы вся конспирация рухнула.

Гольдман медленно поднял бровь. Повернул голову в сторону стационара, прислушался, словно проверяя, не послышалось ли, и так же неторопливо вернулся взглядом ко мне. Поднял кружку, сделал глоток и опустил её на блюдце всё с той же выверенной аккуратностью.

— Я вижу, у вас тут собственный профсоюз, — произнёс он без тени улыбки на лице, но с отчётливой искрой где-то в глубине глаз. — Сильное профсоюзное движение. Ценю плюрализм мнений в коллективе. Это говорит о здоровой атмосфере.

Феликс, с меня премия. Двойная пайка мучных червей и отдельная жёрдочка с видом на улицу. Мысленно я уже оформлял наградной лист, а вслух, ровным голосом, не позволив ни одной нотке выдать пронёсшийся над клиникой ураган, сказал:

— Ближе к делу, Давид Маркович. Что конкретно вы предлагаете? — предложил я.

— Конкретику, — повторил Гольдман с одобрением, будто я снова сдал маленький экзамен. — Хорошо. Условия простые, хорошие условия всегда просты, сложности заводятся только в плохих.

Он отставил кружку и сложил руки на колене.

— Я начинаю рекомендовать ваш Пет-пункт всем своим клиентам. Эксклюзивно, только вас, больше никого. Для людей этого круга моя рекомендация перевешивает любую рекламу, за неё я отвечаю собственной репутацией. Это с моей стороны. С вашей стороны, одно требование, и оно жёсткое. Если звонит мой клиент, для него у вас всегда есть окно. В любой день, в любой час. Хоть в воскресенье, хоть посреди записи. Эти люди не умеют ждать в очереди и не станут. Принимаете день в день, без «приходите через неделю».

Я прищурился, прикидывая, как это ложится на реальность.

— Экстренный приём вне очереди ломает график. У меня запись, у меня плановые пациенты, стационар. Я не могу бросить капельницу мангусту, потому что чьему-то грифону приспичило сегодня.

— Вы и не будете бросать. — Гольдман качнул головой. — Вы будете расширяться, и очень быстро, как только пойдёт поток. А что до графика, за сломанный график платят. И тут переходим к приятной части. — Он впервые улыбнулся почти по-настоящему. — Эти люди не считают деньги, когда речь идёт об их статусе и их зверях. Для них дешёвая услуга, это подозрительная услуга. Если вы возьмёте с такого клиента по своему обычному прейскуранту, он насторожится, почему так дёшево, наверное, шарлатан. Поэтому к своему прайсу вы смело ставите множитель. Я рекомендую пять.

— Пять, — повторил я ровно.

— Пять. — Он кивнул. — И они заплатят с удовольствием, потому что заплатить дорого, для них удовольствие, подтверждение, что они доверили зверя лучшему и обошли стороной дешёвку с окраины. Вы окажете услугу высшего качества и возьмёте за неё цену, которая эту услугу в их глазах подтверждает. Все довольны. Включая, замечу, самих зверей, которых наконец-то возьмёт в руки врач взамен массажёра.

Я молчал и считал. Считалось легко и сладко, и именно эта лёгкость заставляла меня держать лицо каменным. Когда цифры складываются слишком красиво, под красотой обычно лежит подвох. Прайс на пять. Поток платёжеспособных клиентов, которым некуда больше идти. Соседнее помещение, на которое я скребу по копейке. Полноценная клиника вместо Пет-пункта. Всё, ради чего я пахал, лежало в одной протянутой руке человека в сером плаще.

И всё-таки внутри ворочалось что-то, чего цифры не покрывали. Я слишком долго был врачом и слишком недолго управленцем, чтобы пропустить простую вещь, окно, которое всегда найдётся для грифона топ-менеджера, кто-то другой при этом теряет.

Вчера утром у меня в очереди сидел пенсионер с пуделем, который пришёл «просто посоветоваться» и притащил с собой полпакета своих собственных лекарств, чтобы я заодно разобрался, что от чего. Такие приходят без записи, ждут по часу, торгуются за каждую сотню и платят с одной пенсии. Если я начну день в день впихивать между ними капризного клиента Гольдмана, который не умеет ждать, кого-то из этих стариков я отодвину в хвост. А ведь ради них, ради очереди из небогатого района, я когда-то и открывал этот Пет-пункт, и мраморные холлы тут были вовсе ни при чём.

Старый профессор внутри меня, тот, что лечил по бюджетным квотам и грызся с завотделением из-за расходников, морщился от всей этой истории с множителем. Делец, которым мне волей-неволей пришлось стать в новой жизни, возражал ему трезво, деньги богача можно пустить на лечение бедняка, и одно другому только в помощь. Этот спор во мне не решился, и я отложил его на потом, понимая, что решать всё равно придётся.

Поэтому свою руку я в ответ не протянул.

— Я вас услышал, Давид Маркович. Подробно и ясно, — я разомкнул наконец руки. — И вот мой ответ.

От авторов:

Дорогие читатели! Мы наконец сделали схему клиники. Которая актуальна именно на данный момент Прошу любить (не жаловать), мы старались и сверялись с текстом: