Глава 2

Гольдман смотрел на меня в напряжении.

— Я ничего не скажу вам прямо сейчас, — весомо сказал я. — Мне нужно подумать. Взвесить. Проверить пару вещей. Предложение серьёзное, такие на коленке не решаются.

Я ждал нажима. Любой из прежних гостей на этом месте надавил бы: ограниченное время, уникальный шанс, решайте сейчас или никогда. Гольдман не нажал. Напротив, его лицо снова придвинулось к тому самому удовлетворению.

— Правильно, — он поднялся со стула, застегнул плащ. — Человек, который кидается на такое предложение с ходу, не считая и не проверяя, это человек, которому я не доверил бы и больного хомяка. Думайте, проверяйте. Проверяйте особенно тщательно меня самого, я настаиваю. — Он достал из внутреннего кармана визитку, матово-чёрную, с золотым тиснением, и положил её на стойку. — Здесь прямой номер. Не секретаря, мой. Когда решите, позвоните в любое время. Я не тороплю.

Он коротко кивнул Ксюше: «Спасибо за чай, очень кстати», кивнул мне, обвёл напоследок приёмную тем же быстрым, всё подмечающим взглядом и вышел. За стеклом он помедлил, прежде сесть в машину, постоял, оглядывая фасад моего Пет-пункта с непонятным мне выражением, и только потом ушёл из поля зрения.

Дверь ещё не успела толком закрыться, как меня обступили со всех сторон.

— Михаил Алексеевич! — Денисов выскочил из-за стойки, глаза горели. — Это же… вы понимаете, что это? «Золотой питомец», это легенда! Про них в академии рассказывали как про эталон племенной работы! Их грифонов на выставках за бронестеклом показывают! Если он начнёт рекомендовать вас своим клиентам, мы…

— Прайс на пять умножай! — Саня прыгал рядом, уже забыв про рассыпанные пробирки. — Мих, ты считал вообще? На пять! Да мы этот соседний зал не то что выкупим, мы его золотом изнутри обошьём и швейцара в ливрее поставим! Я первый в швейцары пойду, у меня опыт! Мы ж озолотимся!

Я подобрал с пола закатившуюся под стойку пробирку, повертел в пальцах. Денисов и Саня сыпали цифрами и планами наперебой, перебивая друг друга, и в их азарте была своя правота, предложение и вправду тянуло на джекпот.

— Вы поймите, Михаил Алексеевич, тут ведь дело даже не в деньгах, — Денисов наконец подобрал главное для себя. — Тут уровень. Лечить грифона за двадцать миллионов, это другая медицина. Их Ядра настолько тонкие, что под них отдельные протоколы пишут. Я о таких пациентах в академии только в учебнике читал, а тут они сами к нам пойдут. За год такой практики я как врач вырасту больше, чем за пять лет в обычной клинике.

— А я тебе про приземлённое, — встрял Саня. — Мих, мы ж на соседний зал копим. А с прайсом на пять выкупим его, ещё и на ремонт останется. Денисову нормальную операционную, Ксюхе кабинет, тебе наконец стол человеческий вместо двух стульев для гостей. Это не жадность, это развитие!

Доводы у обоих были крепкие, крыть мне их было нечем, потому что думал я ровно о том же.

Молчала только Ксюша. Она присела на корточки, собирала пробирки в лоток, по одной, лицо у неё было хмурое и сосредоточенное.

— А мне он не понравился, — сказала она негромко, не поднимая головы. Саня осёкся на полуслове. — Не знаю. Вежливый весь такой, гладкий, чай похвалил. А улыбается… как акула. Знаете, как, рот улыбается, а глаза холодные, считают. Скользкий он, Михаил Алексеевич. Я таким не верю.

— Да ну тебя, Ксюш, — отмахнулся Саня. — Он богатый просто, они все так смотрят. Деньги считать привыкли.

— При чём тут богатый. — Ксюша подняла голову, и за стёклами очков было видно, что отступать она не собирается. — Комарова не богатая была, а такая же гладкая. И мажоры эти улыбались. Я не про деньги, Саня, я про то, что нормальный человек, когда приходит с добром, он не такой отрепетированный. А этот будто каждое слово заранее у зеркала проговорил. Мне от него не по себе.

— Так, может, потому и проговорил, что серьёзный человек, а не балабол, как некоторые. — Саня обиделся за солидность гостя, как за свою.

— Может. А может, и нет. — Ксюша опустила в лоток последнюю пробирку, и стекло звякнуло. — Вот пробью его, узнаем.

Я не стал ни соглашаться, ни спорить. Чутьё у Ксюши было хорошее, проверенное, я научился его уважать. Но я знал и другое, сдержанность сильного человека легко спутать со скользкостью, если ты привык, что доброта бывает только громкой и улыбчивой. Гольдман не лез в душу и не сыпал любезностями, и для Ксюши, выросшей среди людей попроще, эта скупость звучала фальшью. Кто из нас прав, покажет проверка.

Думать на людях я не умел никогда. Мне нужно было занять руки привычным делом, и я ушёл в стационар, оставив команду спорить дальше.

Я прошёл вдоль вольеров, проверяя своих по очереди, и руки, занятые делом, потихоньку отпускали голову думать.

Пуховик встретил меня бодрым мявом и сам полез под ладонь. Я прощупал пульс на задней лапке, послушал Ядро через браслет, ровно, сильно, по возрасту даже с запасом. Барсёнок мурчал и пускал из шерсти знакомый холодок, и для моей правой ладони с подживающим ожогом тот холодок шёл лучше любой мази. Я задержал руку у него на загривке чуть дольше нужного.

«…тёплый человек думает… трудное думает… я рядом…»

Рядом. Это помогает.

Искорка сидела по горло в подогретой плошке и блаженно щурилась. Я тронул воду тыльной стороной ладони, поправил на градус, и саламандра в благодарность выпустила аккуратное колечко пара, которое поднялось к потолку и растаяло. Леопардёнок спал, раскинув лапы в стороны. Мангуст в дальнем вольере приоткрыл глаз, узнал меня, шевельнул хвостом и снова уплыл в лечебный сон.

Дальше пошел к скрытому от чужих глаз. Вэллор спал в половинке своей скорлупы, и воздух над ним дрожал ровным жаром. Датчик показывал стабильность. Эмпатией я по привычке потянулся к нему и упёрся в ту же глухую немоту, к которой так и не научился относиться спокойно.

Спи, малыш. Когда-нибудь разберёмся и с этим.

И, наконец, я остановился у жёрдочки, на которой, нахохлившись, сидел виновник сегодняшнего инфаркта моей конспирации.

— Ну, Маркс, — я понизил голос. — Герой профсоюзного движения. Ты понимаешь, что чуть не спалил нас всех со своим интернационалом? В десяти метрах чужой человек сидел.

Феликс приоткрыл один глаз и смерил меня взглядом, в котором не было ни тени раскаяния.

— Бдительность пролетариата не знает выходных, — проскрипел он. — Классового врага я чую через стену.

— Это был не классовый враг. Возможно. — Я облокотился на стойку. — Скажи лучше как старый теоретик, продаваться буржуазии или нет? Он предлагает деньги. Много. За то, чтобы я лечил зверей богачей.

Феликс распушил перья, повертел головой, обдумывая вопрос со всей марксистской основательностью. А потом выдал то, чего я, признаться, не ожидал.

— Экспроприация прибавочной стоимости у эксплуататоров есть священный долг сознательного пролетария! — провозгласил он с трибунным пафосом. — Бери деньги буржуя, товарищ Покровский! Бери и обращай их на благо трудового народа! Лечи на них зверьё бедноты, расширяй народную лечебницу, корми сову! Изъять у класса-паразита и пустить на пользу, вот высшая революционная справедливость!

Из приёмной донёсся хохот: Саня с Денисовым подслушивали в дверях и теперь ржали в голос. Я и сам не сдержал усмешки. Сова только что сформулировала мою деловую стратегию точнее любого консультанта за деньги.

— Знаешь, Маркс, — сказал я, — а в этом что-то есть. Изъять и пустить на пользу.

Я вернулся в приёмную с готовым решением.

— Так, бойцы. Слушайте сюда. — Команда повернулась ко мне. — Предложение мы, скорее всего, примем. Деньги нам нужны, помещение само себя не выкупит, и лечить грифонов с мантикорами интереснее, чем подрезать когти пуделям, при всём уважении к пуделям. Маркс, как ни странно, прав, возьмём деньги богачей и пустим на дело.

Саня издал короткий победный клич и вскинул кулак.

— Но, — я поднял палец, и клич осёкся. — В омут с головой не прыгаем. Я не знаю этого человека. Он говорит складно, держится солидно, но складно говорили все, кто потом пытался нас закрыть. Поэтому, перед тем как набрать номер с этой визитки, мы его проверим. Ксюша.

— Да? — Она выпрямилась.

— Это по твоей части, ты у нас в сетях как рыба в воде. Пробей мне Гольдмана Давида Марковича и его питомник «Золотой питомец». Всё, что найдёшь, реестры Синдиката, профильные форумы, отзывы заводчиков, новости, суды, если были. Меня интересует, кто он на самом деле, чем дышит и не тянется ли за ним хвост. Накопай всё, до донышка.

Ксюшу не пришлось просить дважды. Дело было ей по душе, и недоверие к Гольдману добавляло азарта. Она уселась за компьютер, размяла пальцы над клавиатурой и нырнула в браузер с видом сыщика.

— Будет вам досье, Михаил Алексеевич, — пообещала она, не отрываясь от экрана. — Если на нём есть хоть пятнышко, я найду.

Договорить ей не дал колокольчик. Дверь открылась, вошла женщина с переноской, следом мужчина с поводком, на другом конце которого упиралось что-то мелкое и яркое. А за ними в окне мелькнули ещё двое, идущие к крыльцу.

Вчерашний стрим возвращался к нам процентами.

Дальше время свернулось в плотную ленту приёма, и разматывал я её до самого обеда.

Первой на стол попала дымчатая кошка по кличке Милли, и хозяйка с порога объявила страшное слово «лишай». Шерсть у кошки и впрямь местами потеряла цвет, выцвела до белёсых проплешин, выглядело это тревожно. Но под браслетом картина прояснилась за минуту, грибка нет, чистое эфирное выцветание, обесцвечивание остевого волоса из-за сбитого питания фолликула.

— Лишая нет, — сказал я хозяйке, и она выдохнула. — У вас другое. Чем моете зверя?

Выяснилось, что мыли дешёвым шампунем с рынка, «для всех видов петов, экономичная канистра». Эта канистра и подъедала эфирную подпитку шерсти.

— Канистру в помойку, — резюмировал я. — Вот рецепт: травяные ванночки, состав записал, делать через день две недели. И нормальный шампунь под эфирную шерсть. Цвет вернётся.

Следующего пациента вёл Денисов, и я нарочно отдал кейс ему целиком, наблюдая со стороны. Бронзовая черепаха, медлительная и философски настроенная, объелась мелочи, хозяин держал в прихожей блюдце с медяками «на удачу», а черепаха приняла их за минеральную подкормку и оприходовала горсть, монету за монетой. Монеты лежали в ней грузом, эфирная бронза панциря от меди уже начинала тускнеть.

— Эфирный магнит, — скомандовал Денисов сам себе, разложил инструменты по ходу и принялся аккуратно, по одной, вытягивать монеты через приоткрытый клюв магнитным зондом. Черепаха перенесла процедуру легко. Денисов работал чисто, и придраться мне было не к чему. Растёт парень.

Третьим был йоркширский терьер неоновой породы, проблема у него была курьёзная, он слишком ярко светился. Хозяева жаловались, что собака не даёт спать, по ночам пёсий силуэт горел в темноте, как ночник. Я прощупал у него вдоль позвоночника регулирующие точки Ядра, нашёл перевозбуждённый узел и массажем приглушил свечение. Йорк под моими пальцами обмяк, прикрыл глаза и уснул прямо на столе, посапывая и светясь теперь тускло, как ночная лампадка.

Четвёртый пациент потребовал Саниных рук. Водяной прыгун, упитанная пучеглазая жаба, страдал эфирной икотой, при каждом «ик» выпускал изо рта мыльный пузырь, эти пузыри плыли по приёмной вереницей, веселя очередь.

Само по себе безобидно, но икота у прыгунов изматывает Ядро, и лечить её надо. Я набрал в шприц пеногаситель.

— Держи его, только нежно, он скользкий, — велел я Сане.

Саня обхватил жабу обеими ладонями с осторожностью, жаба икнула ему в лицо облаком пузырей, Саня не дрогнул, я успел сделать укол. Икота стихла.

— Я теперь жабья нянька, — сообщил Саня, отмывая руки. — Бабушка была бы горда.

Пятым пришёл перьевой барсук, застрявший в линьке, половину старых игл он сбросил, половина засела намертво, и зверь ходил всклокоченный и несчастный. Тут хватило осмотра и назначения, авитаминоз, помог сезонный сбой плюс скудный корм. Я выписал витаминный курс и размягчающую мазь на застрявшие фолликулы, объяснил хозяину, как обрабатывать. Через неделю-другую барсук должен был вернуть себе приличный вид.

А шестого я запомню надолго. Электрический хомяк, крошечный сердитый комок рыжей шерсти, прибыл на приём в стеклянной банке. Хозяин нёс эту банку на вытянутых руках, как несут что-то взрывоопасное. Сам хозяин, грузный мужчина в очках, замотанных на дужке изолентой, осторожно поставил банку на стол и показал мне ладони. По подушечкам пальцев шла россыпь мелких подживших ожогов, точечных, будто его тыкали раскалённой иглой.

— Доктор, я уже боюсь его на руки брать, — пожаловался он сипло. — Симпатяга же, Борей зовут, я его внуку покупал. А он бьётся, как электрошокер. Возьму погладить, щёлк, искра, палец дымится. Жена говорит, выкинь это чудовище, а внук рыдает. Может, у него с нервами чего? Или порча какая на Ядре?

Я провёл над банкой сканером браслета. Хомяк прижал уши и сверкнул на меня глазом-бусиной.

[Вид: Хомяк электрический — Ядро: Уровень 1 — Состояние: здоров — Заряд статический: высокий]

— Нервы у вашего Бори крепче ваших, — сказал я. — И Ядро здоровое, и порчи никакой. Беда в другом, порода у него такая, накопительная. Эфирный заряд копится в защёчных мешках, как в конденсаторе, и стекать ему некуда. Вот он и разряжается в первое, до чего дотронется. В вашу ладонь.

— И что делать-то? — Хозяин жалобно сдвинул залатанные очки. — Усыплять?

— Обувать.

Лечить тут было нечего, зверь был здоров. Зато было что придумать. Я достал из ящика крошечные эфирные заземлители и по очереди закрепил их хомяку на все четыре лапки, придерживая верещащего Борю за шкирку. На звере они смотрелись четырьмя миниатюрными резиновыми тапочками. Теперь заряд уходил через подошвы, минуя хозяйские ладони.

— Носить постоянно, менять раз в месяц, заказывать у нас, — сказал я хозяину, который умилённо разглядывал обутого зверя. — И гладьте на здоровье, током больше не ударит. Внуку скажите, чудовище реабилитировано.

Хозяин осторожно, с опаской, протянул палец и тронул Борю по рыжей спинке. Искры не было. По лицу мужчины расползлась такая детская радость, что очередь невольно заулыбалась вместе с ним.

— Не бьётся, — прошептал он, гладя хомяка одним пальцем, потом всей ладонью. — Доктор, да вы волшебник.

— Я обувщик, — сказал я. — Следующий, пожалуйста.

Хомяк негодующе пошевелил тапочками и попытался цапнуть меня за палец, но без искры. Очередь, наблюдавшая за обуванием, тихо умилялась.

К обеду поток наконец схлынул. Последний хозяин вынес из клиники переноску, колокольчик звякнул и затих, и в приёмной впервые за несколько часов стало тихо. Я опустился на стул для посетителей, тот, на котором утром сидел Гольдман, вытянул ноги и налил себе чаю из остывшего чайника. Спина гудела, правая ладонь после стольких процедур ныла в полную силу, но усталость была хорошая, заработанная руками.

Саня плюхнулся на соседний стул, вытер лоб рукавом и блаженно выдохнул.

— Мих. Это не трафик, это нашествие. — Он сиял. — Реклама вчерашняя сработала процентов на двести. Народ прёт и прёт. Я уж думал, после стрима схлынет, а оно наоборот разгоняется. Зверски круто!

— Круто, — согласился я, отхлёбывая чай. — И, заметь, без единого вибромассажёра. Просто лечим зверей и говорим хозяевам правду. Оказывается, на этом тоже можно построить очередь.

— На этом-то она и держится, — неожиданно умно сказал Саня и сам, кажется, удивился собственной мудрости.

Я хотел ответить чем-нибудь столь же философским, но тут из-за компьютера в углу приёмной поднялась Ксюша.

Она шла ко мне медленно, глядя куда-то внутрь себя, и держала перед собой раскрытый блокнот, исписанный за эти часы вдоль и поперёк. Глаза у неё были раскрыты широко, на щеках горел румянец, а на губах застыла растерянная полуулыбка.

Я поставил чашку на стойку.

— Ксюш? Ты чего такая? Накопала на Гольдмана? — прямо спросил я.

Ксюша остановилась передо мной. Сглотнула.

— Накопала, Михаил Алексеевич, — выговорила она, и голос у неё дрогнул. — Та-а-ам… там тако-о-ое…