Глава 17

Истошный вопль за дверью был мне сигналом.

«Не ешь меня! Я всё скажу!» — взвизгнул Паскаль так, что задребезжало стекло в двери, я надавил на ручку и шагнул в стационар.

Картина внутри стоила того, чтобы её застать. Посреди пола, на круге потрескивающей наледи, распластался хамелеон, мелко суча всеми четырьмя лапками. Над ним нависала громада снежного барса, белая, дымящаяся морозным паром, с приоткрытой пастью и двумя рядами клыков.

Пуховик отыграл свою роль безупречно, до последней грозной чёрточки, и при этом, не оставил на пленнике ни царапины. Обломки старой клетки валялись поодаль, посверкивая ледяной крошкой. Феликс восседал сверху на стеллаже в позе сурового трибунала.

Паскаль скосил на меня выпученный глаз, и в нём, сквозь животный ужас, проступило запоздалое понимание. Хамелеон смотрел то на меня, то на барса, который вдруг перестал рычать, и в чешуйчатой голове у него явно что-то сложилось.

— Так это… — просипел он, обмякнув на льду. — Вы сговорились⁈ Это… это ловушка! Подстава! Бесчестно!

— Бесчестно лезть в чужую клинику и травить чужих зверей, — отозвался я, подходя ближе. — А спектакль для запирающегося шпиона дело житейское. Сам виноват, что молчал. Сказал бы всё по-доброму сразу, и барсу не пришлось бы тебя пугать.

— Так кто ж по-доброму-то признаётся, — пробормотал Паскаль, ещё не отойдя от пережитого ужаса. — У меня, между прочим, профессиональная этика. Заказчиков не сдают.

— Этика у него, — хмыкнул я. — Сейчас поглядим на твою этику.

Опустив ладонь на огромный загривок Пуховика, в густую прохладную шерсть, я почесал за ухом, в той самой точке, которую он любил еще когда был котенком. И грозный ледяной хищник растаял на глазах. Барс прикрыл голубые глаза, повёл боком и завёл низкое урчание, от которого по стационару пошла мелкая приятная дрожь. Морозный пар из пасти иссяк.

Паскаль наблюдал эту метаморфозу с отвисшей челюстью, и до него доходило, как глубоко его провели.

— Блестяще проведённая оперативная разработка, товарищ главврач! — Феликс спланировал с жёрдочки на смотровой стол, гордо распушившись, будто лично руководил операцией. — Контра расколота, деморализована и готова давать показания! Образцовая работа агентурной сети! Представляю весь личный состав к награде!

— Знал что ты поймешь мой план, Феликс! — одобрительно кивнул я.

— Служу петпунктному народу! — громко отдал честь сова.

По связи от Пуховика плеснуло чем-то очень похожим на самодовольство. Барс гордился собой, как мальчишка, удачно отыгравший роль в школьном спектакле, и косил на меня, явно ожидая похвалы.

«Хорошо сработал, — отправил я ему. — Бережно, как уговаривались. Молодец».

«Я могу, когда надо», — отозвался барс с ленивым удовлетворением и боднул меня в бедро здоровой стороны.

— Личному составу спасибо за службу, — кивнул я сове, потрепав барса по холке, и перевёл взгляд на хамелеона. — Ну что, шпион. Сам убедился, мои звери умеют быть убедительными. Так что давай теперь без сказок. Кто ты такой и откуда взялся? Только честно. Барс рядом, а он чует, когда врут.

Барс, подыгрывая, приоткрыл один глаз и коротко рыкнул. Паскаль вздрогнул и торопливо сел, поджав под себя хвост.

— Я скажу, скажу, всё скажу, только его уберите, — зачастил он, не сводя глаз с клыков. — Я вообще-то сам по себе работаю. Вольный. На вольных хлебах, понимаете? Никому не присягал. Промышленный шпионаж, сбор сведений, деликатная разведка, вот моя специальность. Хожу, гляжу, слушаю, после продаю кому интересно. Честный труд, между прочим, на свой страх и риск.

Тут я опешил. Чего-чего, а самостоятельного пета-наёмника встретить не ждал.

— Ты? Пет-наёмник? — переспросил я. — Сам по себе? Без хозяина?

За много лет работы со зверьём я навидался всякого. Но всё это были звери при ком-то, при хозяине или синдикате. Зверь, ведущий собственное дело, сам себе голова и сам себе закон, в моей картине мира как-то не помещался.

Впрочем, говорящие пока тоже не попадались. Всё же, если вдуматься, это было логично. Раз есть разум и дар речи, отчего бы не быть и ремеслу.

— А что вас так удивляет? — Паскаль даже чуть приосанился, гордость наёмника на миг пересилила страх. — У меня и связи свои, и репутация в определённых кругах. Правда, есть человек один, посредник. Я ему процент отстёгиваю, а он меня с заказчиками сводит. Без него никак, сами понимаете, говорящему пету люди не доверяют, за стол переговоров не сажают. Вот он и стоит между мной и клиентом, лицом торгует. Но работаю-то я на себя. Сам нахожу, сам делаю, сам в ответе.

— А посредника твоего как звать? — небрежно поинтересовался я.

— Кличка только, — Паскаль развёл коготками. — Маклер. Имени настоящего не знаю и знать не хочу, целее буду. Он меня тоже в лицо толком не видит, я ж невидимка. Конспирация.

Кивнув, я отметил про себя кличку. Маклер. Зацепка жидкая, но в копилку ляжет.

— Допустим, — я скрестил руки на груди. — И кто же тебя нанял залезть ко мне в клинику?

Паскаль замялся, покосился на барса и сдался.

— Двое их было. На встрече, у посредника. Холёные оба, лощёные, костюмчики дорогие, часы золотые. Один помоложе, наглый такой, говорил сквозь зубы, будто одолжение делает. Второй постарше, и улыбочка у него ехидная, скользкая, всё время будто над тобой посмеивается. Вот эти двое и заказывали.

Скулы у меня сами собой закаменели. Портрет узнался без труда, описание легло на знакомые лица как влитое.

— Так и знал, — процедил я. — Эти двое пи… пижонов разнаряженных. Якубс и Флаберович. Соседи мои дорогие из «Здорового Ядра». Ну что ж. Выкладывай всё, чешуйчатый. Подробно, ничего не пропуская. Зачем нанимали, что велели, когда.

Паскаль поёрзал, устроился поудобнее, насколько это возможно под взглядом барса, и заговорил, и в голосе его прорезалась почти деловая обстоятельность. Видно, рассказывать о выполненной работе ему было привычнее, чем валяться на льду.

— Сперва заказ был простой. Пролезть к вам, вскрыть картотеку и снять базу пациентов. Кто лечится, с какими недугами, какие диагнозы, какие хозяева. Всю подноготную. За это посулили щедро.

— И как ты её снимал? — уточнил я.

— Ночью пролез, — Паскаль чуть оживился. — Шкаф открывать не надо, я карточки прямо сквозь щель в дверце разглядывал да запоминал. У меня профессиональная память. Что не успевал, на другую ночь возвращался. Так, по страничке, почти всё и переснял глазами. Половину базы им уже спихнул, покуда меня ваша сова не сцапала.

Я мрачнел всё сильнее. Картина складывалась поганая. С такой базой на руках можно было творить что угодно. Переманивать клиентов, зная их слабые места. Подсовывать им «лучшие условия» именно на тех зверей, которых я вытащил из тяжёлого. А кое-кого, у кого диагнозы пострашнее или питомцы более непонятные, можно было и придавить, намекнуть, что про их живность кое-кому известно лишнее. Эти карточки в руках Флаберсов превращались в готовый набор удавок.

— Дальше, — сказал я, пряча, как закипает внутри.

— А дальше я попался, — Паскаль вздохнул. — Думал, мне конец. Но заказчики, как узнали, не бросили. Передали через посредника новый уговор, раз уж засел внутри, сиди и не рыпайся. Слушай, гляди, запоминай, что в клинике делается, кто приходит, что лечат. И докладывай. За простой и за риск доплатили сверху, грех жаловаться. Я и сидел. Тихонько. Слушал.

— И что ж ты им наслушал, сидя у меня в стационаре? — спросил я. За ширмой, в каких-то пяти метрах от клетки хамелеона, спал нелегальный дракон. Если эта тварь пронюхала про Вэллора и сдала его заказчикам, дело принимало совсем скверный оборот.

— Да немного, — Паскаль будто угадал мою тревогу и заторопился. — Клянусь чешуёй, немного! Я ж тут в углу взаперти, мне отсюда не разгуляться. Слышал, как звери возятся, как вы ходите, лечите. Про сову вашу докладывал, что говорящая и без чипа. Про саламандру огненную. А там, за занавеской, — он скосил глаз на ширму, — я не разглядел толком. Тепло идёт, кто-то мелкий сопит, а кто, не понял. Не успел. Честно не успел! Побоялся заглянуть.

— Но то что кто-то спит за ширмой, Флаберсам передал, так? — сурово посмотрел я на хамелеона.

Тот сглотнул и опустил голову.

— П-передал, — заикаясь сказал Паскаль.

Это было плохо. Но поправимо.

Выдохнув сквозь зубы, я качнул головой. Может, врал, может, и нет. Но Феликса он уже сдал, и одно это превращало сову из тайны в мишень.

— Запомни, чешуйчатый, — сказал я тихо. — Что ты тут видел и слышал, теперь умрёт вместе с тобой или останется при тебе навсегда. Понял меня? Если хоть слово уйдёт наружу, тебе не жить, и никакой Маклер не спасёт. Ну, дальше.

— Понял, понял, — торопливо закивал хамелеон. — Могила. А дальше, пару дней назад, пришёл от них ещё один заказ. Особый. Передали через тайник, под мусорным баком во дворе, маленький пакетик с порошком. Велели подсыпать вон тому, большому, в кормушку. Всё, говорят, и больше от тебя ничего не надо, гуляй свободен. Я и подсыпал. Ночью, когда никто не видел, отсыпал в миску и размешал. — Паскаль зажмурился, и чешуя его пошла виноватыми серыми пятнами. — Только я не знал, что это такое, честное слово, не знал! Думал, слабительное какое или сонное зелье. Гадость мелкая, чтоб напакостить, чтоб зверь обгадился или проспал сутки. Откуда мне было знать, что оно вон как обернётся, что он у вас взбесится и кинется на людей! Я б за такое не взялся, я ж не убийца!

— Когда тебе велели его подсыпать? — спросил я, и от внезапной догадки у меня похолодело под ложечкой. — В какую ночь, точно?

— Дык позавчера передали, а сыпал я вчера в ночь, перед самым закрытием, — Паскаль припоминая, наморщил чешуйчатый лоб. — Велели именно вчера, не раньше и не позже. Строго-настрого. Чтоб, говорят, к утру подействовало.

Я медленно выпрямился. Вот оно. Они знали. Знали, в какую ночь зверь сорвётся, рассчитали с точностью. И на следующее утро вышла хвалебная статья. Совпадение это или нет, я пока сказать не мог, нитей у меня в руках было слишком мало. Но укладывалось всё подозрительно гладко, будто кто-то заранее расписал партитуру и теперь играл по нотам. Эту мысль я придержал, не выпуская наружу.

— А ещё что-нибудь они тебе наказывали? — продолжил я. — Кроме порошка. Может, доложить им потом, как пройдёт? Или подгадать к чьему-то приходу?

— Велели отписаться, когда дело будет сделано, — кивнул хамелеон. — Я и отписался через тайник наутро, мол, готово, подсыпал. Денег обещали добавить за исполнение. Я их, к слову, так и не получил, — он вздохнул с искренней обидой. — Кинули меня заказчики, выходит.

— Считай, повезло, что не получил, — хмыкнул я невесело. — Меньше с тебя спросу. Порошок остался? — я резко подался вперёд, отгоняя лишние мысли на потом. — Хоть немного?

— Маленько, — Паскаль виновато заворочал челюстью. — Я ж аккуратный, не весь высыпал, мало ли пригодится.

— Давай. Сюда.

Хамелеон сунул лапу в краман образовавшийся у него на теле и вытащил крошечный герметичный пакетик с остатками белёсого порошка. Он протянул его мне, держа двумя коготками с явным облегчением, будто радовался избавиться от этой дряни.

Пакетик я взял, поднёс к свету. Внутри лежала самая малость, едва присыпало уголок, но и этого хватало. Я осторожно поддел зиплок ногтем, приоткрыл, поднёс к носу и потянул воздух.

Запах был еле уловимый, кисловатый, с металлической ноткой и едва различимым душком палёной органики. Я растёр крупинку между пальцами. Порошок был тонкий, маслянистый на ощупь, с микроскопическими искрящимися вкраплениями.

Глаза у меня сузились. Я знал эту дрянь. В той жизни я видел, что она творит со зверем, и видел не раз, на аренах, в питомниках бойцовых лиг, где боевое Ядро форсировали к турниру любой ценой.

Алхимический форсаж. Стимулятор высшей пробы, из запрещённых даже в боевом звероводстве. Он насильно разгонял эволюцию Ядра, проталкивал зверя на следующий уровень за часы вместо месяцев.

Платой за рывок была выжженная нервная система. Животное в горячке проскакивало уровень, захлёбываясь чужой, искусственной яростью, и чаще всего сгорало изнутри, оставаясь после калекой с порванной психикой.

В той, прошлой жизни, на закрытых аренах синдиката, я перевидал плоды этой алхимии достаточно, чтобы ее возненавидеть. Помню грифона, которого хозяин накачал такой же дрянью перед боем, чтобы перескочил порог и порвал фаворита. Грифон порог перескочил. И вместе с ним перескочил черту, за которой кончается разум, после боя он не узнал ни хозяина, ни выкормившего его конюха, метался по клетке, бился о прутья и кричал, пока его навсегда не усыпили.

Я тогда стоял над его остывающим телом и думал, что человек, способный скормить такое живому существу, перестал быть человеком. С тех пор мало что изменилось в моём отношении.

А еще этот порошок был абсолютно нелегален.

Во мне медленно поднялся гнев. Это уже было не воровство базы и не грязная возня за клиентов. Я держал в руке улику покушения. Они травили моего зверя. Они сознательно скормили живому, доверчивому существу яд, способный сжечь его дотла, ради того, чтобы он взбесился и покалечил людей у меня в клинике, а потом газеты и инспекция доделали бы остальное.

Расчёт был холодный и подлый, пусть безотказный домашний барс на глазах у клиентов превратится в чудовище, пусть прольётся кровь, и тогда «Пет-пункт Покровского» закроют свои же, руками надзора, без всякой видимой вины Флаберсов. Соседи напротив перешагнули черту. От нечистой конкуренции к прямому вредительству и хладнокровной попытке убить.

Взгляд скользнул на барса, который всё так же мирно урчал у моей ноги, тёрся башкой о халат и понятия не имел, что речь идёт о нём. Он чудом выжил и удержался. Только потому, что рядом появился я и успел его усыпить, покуда форсаж не выжег Ядро дотла.

Будь на моём месте обычный фамтех, не знающий этой дряни в лицо, Пуховик к утру либо лежал бы остывшим трупом, либо метался искалеченным безумцем, которого осталось бы только усыпить. Они подвели его на ладонь от смерти, и моя рука сама собой стиснула пакетик.

Аккуратно запечатав пакетик обратно, я спрятал его во внутренний карман халата. Улика. Единственная ниточка, связывающая соседей напротив с тем, что творилось этой ночью. Терять её было нельзя.

Но. Спешить тут тоже нельзя. Против Флаберсов с их связями и адвокатами выходить с полупустыми руками означало проиграть ещё до начала.

— Простите меня! — Паскаль, уловив перемену в моём лице, заскулил и вжался в стену. — Я ж не со зла! Я не хотел, чтоб так вышло! Я вообще-то добрый, честное слово, я мухи не обижу! Просто бедный я, понимаете? Говорящему пету среди людей выживать ох как несладко. Ни документов, ни хозяина. Чуть что, либо в лабораторию на опыты, либо в цирк за решётку. Концы с концами еле свожу, перебиваюсь чем придётся. Жизнь заставила, вот и пошёл в наёмники. Не от хорошей жизни!

Я слушал его причитания и ловил себя на странном чувстве. Злиться на хамелеона всерьёз не получалось. Передо мной сидел не злодей и не идейный враг, а мелкая, трусливая, изворотливая тварь, которую и вправду загнали в угол обстоятельства.

Говорящий зверь без хозяина и без бумаг в человеческом мире и впрямь болтался между лабораторией и клеткой, без угла и без завтрашнего дня.

Он воровал и шпионил не из ненависти ко мне, а потому что больше ничего не умел и боялся каждого встречного. Орудие, а не рука. И всё же это орудие едва не убило Пуховика, так что разнюнившись и отпустив его, я свалял бы дурака.

Где-то на дне всей этой жалости копошилась и другая, цепкая мыслишка, пет, что проникает сквозь любые щели и подслушивает чужие тайны, в умелых руках стоит дорого. Очень дорого. Эту мыслишку я пока отложил, не время.

— Допустим, бедный, — я не дал себя разжалобить, слишком свежа улика. — Но вот что мне любопытно. Как ты выбирался наружу? Когда мы тебя в первый раз поймали, я тебя в клетку запер. Сам запер, своими руками, замок проверил. Как ты выходил?

— А, это, — Паскаль приободрился, гордость мастера снова взяла верх над страхом. — Это я умею. Смотрите.

Он подобрался, напрягся, и я услышал тихий, неприятный хруст, будто кто-то разминал пучок мелких суставов. Тело хамелеона поплыло, потеряло форму, рёбра разошлись веером, череп словно сложился в себя. Паскаль расплющился в живой чешуйчатый блин, как лист картона. В таком виде он бочком подобрался к прутьям старой решётки, что валялась тут же, и легко, без усилия просочился в щель. Он встряхнулся, хрустнул суставами в обратную сторону и принял прежний, целёхонький вид.

Да этот хамелеон был полон сюрпризов. Говорить умеет, карман на теле создает, а теперь еще и это.

— Вот так, — сказал он. — У меня особенные хрящи. Где щёлочка в палец, там я пройду. Хоть в замочную скважину.

Глядя на это, я складывал в уме недостающие куски. Уникальная мутация хрящевой ткани. Вместо твёрдых костей гибкий хрящ, способный складываться и расходиться по команде. Вот и разгадка, как он попадал в запертую на ночь клинику.

Щель под входной дверью, вентиляционная решётка, зазор в оконной раме. Для такого гостя любая запертая дверь оставалась дырявой, любой замок бесполезной железкой.

И от этой мысли мне стало по-настоящему не по себе.

Сколько ночей он шастал тут невидимкой, бесшумно проскальзывая сквозь стены, пока мы его не сцапали? Сколько раз стоял в полуметре от ширмы, за которой спал Вэллор?

Моя крепость, которую я считал надёжно запертой, всё это время имела дыру, и через эту дыру утекали наружу мои секреты. Надо было всерьёз заняться обороной. Сетки на вентиляцию, уплотнители на двери, эфирные датчики движения. Раньше я полагался на замки. Замки против такого гостя ничего не стоили.

— Возмутительно! — взвился со стола Феликс, всё это время копивший пар. — Нет, вы слыхали⁈ «Жизнь заставила»! Это же чистой воды мелкобуржуазная отрыжка! Оправдание тунеядца и приспособленца! Вместо того чтобы честно трудиться на благо общества, нести посильную пользу народному хозяйству, эта склизкая личность подалась в наймиты к капиталистам! Продал природный талант за чечевичную похлёбку! В сознательном обществе таких перевоспитывали трудотерапией, а злостных и к стенке ставили без долгих прений! Расстрелять как враждебный элемент!

— Никто никого расстреливать не будет, — осадил я сову. — И перевоспитывать трудотерапией тоже. Сидеть тихо. Оба.

Феликс оскорблённо нахохлился, но умолк, всем видом показывая, что снимает с себя ответственность за гнилой либерализм начальства.

Я выпрямился, привалился к стеллажу и устало оглядел стационар, разом ощутив всю тяжесть этих суток. За неполные двадцать четыре часа на меня свалилось больше, чем на иную клинику за месяц.

Ночью обезумевший от яда барс едва не отгрыз мне ногу. Под утро Панкратыч принёс газету с моим лицом и воплем про бойню. Днём вскрылось, что соседи напротив подослали ко мне вора, выкрали половину картотеки, а потом хладнокровно отравили зверя, чтобы пустить клинику под нож чужими руками.

И вот теперь в кармане лежала улика, способная если не утопить Флаберсов, то хотя бы прижать их к стенке, а в голове ворочался ком вопросов без ответов. Кто заказал хвалебную статью. Кто стоит за подставной фирмой Панкратыча. Связаны ли эти ниточки в один узел или просто сплелись по случаю в одну скверную неделю. Распутывать предстояло мне, и делать это предстояло осторожно, потому что любой неверный рывок грозил выдернуть на свет Вэллора и обрушить всё.

Барс, уловив мою усталость по связи, ткнулся головой мне под локоть, прохладной тяжестью напоминая, что я не один. Я потрепал его по холке и хотел было идти выпускать пар к Денисову, велеть прибрать стационар и распорядиться насчёт новой клетки, когда разом всё переменилось.

В кармане халата завибрировал телефон.

Я машинально вытащил его, скользнул взглядом по экрану, и всё внутри у меня разом переменилось. Гнев на Флаберсов, азарт следствия, мелкая возня с хамелеоном, всё это отступило и провалилось куда-то вниз, придавленное короткой строчкой на дисплее.

Челюсти сами собой сжались. Я смотрел на знакомые буквы, высветившиеся над зелёной кнопкой, и чувствовал, как настроение ухает в холодную яму, на дне которой лежит тщательно закопанное.

Звонок был из той части жизни, которую я держал на запоре крепче, чем картотеку. Крепче, чем купол Вэллора. И этот запор сейчас дрогнул.

— Так, — сказал я. — Хватит разговоров на сегодня.

Сунув телефон обратно в карман и оборвав вибрацию ладонью, я шагнул к Паскалю, взял его за шкирку. Бережно, без злости, хоть ее во мне сейчас и хватало. Вымещать её на трясущемся хамелеоне я не стал, не его это вина.

Я поднял его, перенёс к стеллажу и опустил в новую клетку с частой металлической сеткой вместо редких прутьев. Сквозь такую не просочится и блин, ячейки с ноготь, никакие хрящи не помогут.

— Посидишь тут, — сказал я, защёлкивая дверцу и проверяя задвижку. — В этой уже не схитришь. Потом решу, что с тобой делать. Сдать тебя надзору, отпустить на все четыре стороны или к делу пристроить, это после обмозгую. Сейчас не до тебя.

Паскаль что-то жалобно пискнул, помянул про какую-то справедливость и про то, что он сотрудничал по доброй воле, но я уже не слушал. Телефон в кармане молчал, а потом завибрировал снова и настойчиво.

Я вышел из стационара, плотно прикрыв за собой дверь. Шёл я, наверное, мрачнее тучи, потому что приём как раз закончился, недавний клиент ушёл, и Ксюша с Денисовым, прибиравшие инструменты у стола, разом притихли и проводили меня встревоженными взглядами, но спросить ничего не решились. Видно, лицо у меня было такое, что вопросы застревали в горле.

Навстречу мне выскочил Саня, размахивая давешней бумажкой, и физиономия у него сияла.

— Миха! — выпалил он, заступая дорогу. — Готово! Пробил я твоего человечка по всем каналам! Левчик расстарался, до самого нутра докопался! Ты не поверишь, на чьё имя оформлена та подставная фирма, что наше помещение оттяпала! Угадай с трёх раз! Тут такое всплыло, ты обалдеешь…

— Не сейчас, Шестаков, — обронил я, не глядя на него и не сбавляя шага.

Отодвинув его в сторону ладонью, я прошёл мимо, к выходу. За спиной я почувствовал, как Саня растерянно осёкся, опустил руку с бумажкой и переглянулся с Ксюшей.

Имя, которое он так жаждал мне выложить, имя человека, отнявшего у меня помещение, осталось висеть в воздухе невысказанным. В любой другой час я вцепился бы в эту ниточку обеими руками, тряс бы Саню, пока не вытряс всё до капли.

Но не теперь. Сейчас во мне не осталось места для подставных фирм, для Флаберсов, для улик, ни для чего на свете, кроме той короткой строчки на телефонном экране, что ждала ответа.

Мне нужно было на воздух. Срочно, пока стены не сдавили окончательно.

Я вышел на крыльцо и притворил её за собой, отрезая клинику со всеми её делами. Я постоял, опершись на перила, и набрал полную грудь воздуха, задержал, выдохнул, собираясь с мыслями, выгоняя из груди гнев, тревогу и усталость этого нескончаемого дня.

Телефон не унимался. Вибрировал настойчиво, готовый звонить хоть до утра.

Я тяжело выдохнул, вытащил аппарат, ещё раз глянул на высветившееся имя и нажал зелёную кнопку. Поднёс трубку к уху.

— Да, мам…

От авторов:

Дорогие друзья! Спасибо каждому из Вас за поддержку серии! Прохождение уже выложено здесь:

https://author.today/reader/612428/5860201