Глава 16

Заголовок первым ударил по глазам, и сердце у меня ёкнуло. «Пет-пункт на окраине» крупными чёрными буквами над моим лицом, это начало для приговора, а не для похвалы.

Я приготовился к худшему. Раздутая жёлтая история о том, как в подпольной живодёрне на окраине бешеные твари калечат людей, проверка за проверкой, ГосВетНадзор на пороге, и привет нелегальному дракону за ширмой. Заставив себя оторваться от кричащей шапки, я вчитался в мелкий текст под ней.

Чем дальше я читал, тем сильнее у меня отвисала челюсть.

Под зубодробительным заголовком пряталась самая настоящая хвалебная ода. Журналист по фамилии Стоцкий, явно не жалея эпитетов, расписывал, как «гениальный фамтех с городской окраины раз за разом вытаскивает с того света зверей, от которых отказались в дорогих синдикатовских госпиталях».

Дальше шло про то, как этот самый фамтех «принципиально не навязывает клиентам платные пустышки, в отличие от иных раскрученных коллег», и отдельным абзацем, про то, как он «не побоялся поставить на место чиновников от ветеринарного надзора». Заголовок оказался обыкновенной бульварной заманухой, наживкой для зевак у метро, а под ней лежал текст, за который в рекламном агентстве содрали бы с меня сотни тысяч.

— Что там, что там? — за спиной у меня зашевелились. На шум из стационара выглянула Ксюша, следом от смотрового стола подтянулся Денисов, а из подсобки высунулся Саня. Все трое сгрудились у меня за плечом, читая через голову.

— Ни фига себе! — Саня присвистнул и ткнул пальцем в строчку про синдикатовские госпитали. — Да мы теперь звёзды! Мих, нас в газете пропечатали! «Гениальный фамтех»! Это про тебя, между прочим!

— Это же лучшая реклама, какую только можно вообразить, — Денисов поправил очки и перечитал абзац про платные пустышки с явным удовольствием, потому что камень летел прямиком в огород его бывших работодателей. — Нам теперь и вывеска на фасад не нужна. Завтра под дверью очередь будет стоять.

Держа газету, я хмурился. Полагалось радоваться, а внутри ворочалось неудобное.

— Радость-то радостью, — сказал я медленно. — Только вот кто за неё заплатил? Такие материалы на первой полосе просто так не появляются. Флаберовичам по ту сторону дороги это поперёк горла, им меня хвалить резона нет, скорее наоборот. Значит, либо Стоцкий сам проникся. Либо кто-то заказал. И если заказал, то я бы поставил на Базиля. Гольдман любит вот так, исподтишка, доброе дело сделать и в тенёчке остаться.

— Да какая разница, кто! — отмахнулся Саня. — Хвалят же, а не ругают! Грех отказываться!

— Разница есть, — буркнул я, но развивать не стал. Версий было две, обе пока без доказательств и тянуть эту нитку я не собирался.

С жёрдочки в стационаре донёсся скрипучий голос Феликса, уловившего общее воодушевление.

— Печатное слово — оружие пролетариата! — провозгласил он. — Наконец-то прогрессивная пресса заметила нашу народную лечебницу! Требую выписать газету в стационар! Для подъёма боевого духа личного состава!

— Тебе только дай печать почитать, агитатор, — хмыкнул Саня. — Ты ж половину слов через одно понимаешь.

— Зато какие слова! — не смутился Феликс. — «Зарвавшиеся чиновники»! Музыка!

Я свернул газету и сунул её под мышку. Хвалебная статья грела самолюбие, спору нет, но вопрос «кто и зачем» сидел занозой и портил всю радость.

Панкратыч, всё это время мявший на пороге кепку, наконец решился. Он шагнул в приёмную, виновато сгорбившись.

— Мишаня, — выдавил он, комкая козырёк. — Ты уж прости старика дурного за тот запой. Бес попутал. Я не помню как мне бумаги под нос сунули, помню только рюмку, да рюмку… и поплыл. Подмахнул не глядя. И вышло, вишь, что подписал договор аренды на твоё помещение. Стыдоба.

— Было и было, Семён Панкратыч, — я свернул газету. — Кто старое помянет…

— Нет уж, — он расправил плечи, и в глазах прорезалась прежняя твёрдость. — Я сейчас к этим архаровцам за стену пойду. Сам пойду. Разберусь, как они у меня договор выудили, на каких таких условиях. Глядишь, отыграю.

— Я с вами, — я отложил газету на стойку. — Там мужики крепкие, бригада. Мало ли как разговор повернётся. Вдвоём оно надёжнее.

— Нет, — отрезал Панкратыч так, что я осёкся. — Я сам кашу заварил, Мишаня, мне и расхлёбывать. Не маленький. А ты вон на ногу припадаешь, тебе геройствовать сейчас без надобности. Дай мне полчаса. Сам схожу. Так вернее.

Спорить с ним было бесполезно, я это понял по голосу. Панкратыч нахлобучил кепку, кивнул и вышел за дверь, в смежное помещение, откуда уже доносился стук молотков.

Дверь за ним закрылась.

Колокольчик звякнул, вошла первая клиентка с переноской, в которой возмущённо орал кот. За ней маячил мужичок с хорьком на поводке. Реклама уже работала, или просто понедельник выдался хлопотный, неважно, приём начинался.

Денисов привычно встал за стол, натянул профессиональную улыбку и принял переноску.

— Проходите, присаживайтесь. На что жалуемся?

Пристроиться рядом, чтобы подстраховать, я не успел, из стационара пулей вылетела Ксюша, чуть не сбив с ног мужичка с хорьком.

— Михаил Алексеевич! — выпалила она, сияя. — Пуховик! Очнулся! Лежит спокойный, глаза грустные! Узнаёт!

У меня подпрыгнуло сердце. Я повернулся к Денисову.

— Кирилл, один справишься? Мне надо.

— Конечно, — он уже выслушивал кота фонендоскопом. — Если что серьёзное, позову. Идите, идите.

Я, припадая на зашитую ногу, заторопился в стационар.

Огромный снежный барс лежал в дальнем углу, на расстеленном брезенте. Ксюша уже сняла с него ремни. Он не бушевал, не скалился, лежал спокойно и смотрел куда-то в стену поверх моей головы.

Я выдохнул с облегчением. Глаза у него снова были голубые, чистые, без вчерашнего багрового огня. Только сам он стал теперь с доброго волкодава, плечистый, тяжёлый, и эта новая стать сидела на нём непривычно.

— Ну как ты, герой? — позвал я мягко, опускаясь рядом на корточки, насколько позволяла нога.

Я осторожно раскрылся ему эмпатией, готовый отдёрнуться при первом же намёке на вчерашний хаос. И связь легла сразу, без помех. После эволюции она стала чётче, плотнее, будто кто-то подкрутил расплывчатую картинку.

Раньше я ловил от Пуховика детское бессвязное лопотание, мешанину из тепла и обожания. Теперь оттуда пришёл голос. Не словами, конечно, образами и оттенками, но я перевёл их для себя в слова, они получились другие. Подростковые. Чуть ленивые, флегматичные, с ноткой угрюмого достоинства.

«Бывало и лучше», — отозвался барс и едва заметно повёл ухом.

Невольно хмыкнув, я покачал головой. Малыш, который ещё неделю назад чихал мне в ладонь снежинками и катался кверху пузом, вырос за одну ночь в неразговорчивого верзилу.

«Слышу тебя яснее, — ответил я ему так же, через связь. — Голос прорезался. Поздравляю с четвёртым уровнем».

Барс помолчал, отвёл взгляд, и по связи потёк стыд.

«Я не понимал, что делаю, — пришло от него. — Видел вас как сквозь красное. Всех. Хотел рвать. Тебя в ногу… — он осёкся. — Извини. Я виноват».

— Нет, — сказал я вслух и положил ладонь ему на тёплый бок. — Твоей вины тут нет. Это я прозевал. Понадеялся, что у нас в запасе ещё месяц-другой. Видишь ли, такой эмоциональный срыв обычно накрывает зверя в середине четвёртого уровня, когда сила уже устоялась, а не в первую же ночь после скачка. Я готовился к нему позже. И недоглядел. Так что виноватых тут нет, есть недосмотр старого доктора.

«Старого, — по связи скользнула тень усмешки. — Ты молодой».

— Это долгая история, — отмахнулся я. — Слушай меня. Теперь мы с тобой будем заниматься. Каждый день, понемногу. Учиться держать силу в узде, не давать ей хлестать через край. Чтобы ты вырос в настоящего фамильяра. Управляемого и надёжного. Договорились?

По связи плеснуло чистой, ничем не замутнённой радостью, той самой, детской, которая никуда не делась под угрюмой подростковой коркой.

«Тренироваться. Хорошо, — барс приподнял голову. — Только не в клетку. Не запирай».

— Не запру, — пообещал я. — В клетку я тебя сажать не стану. Но контрольный ошейник надену, с подавителем на крайний случай. И витамины проколю, тебя после такого скачка надо подкормить, Ядро истощено. Потерпишь иголку?

«Потерплю».

Тяжело поднявшись и придерживаясь за стену, я захромал к шкафчику с препаратами. Барс проводил меня взглядом, задержался на моей перевязанной ноге, и по связи снова толкнулась виноватая муть.

«Это я, — пришло тихо. — Прости».

— До свадьбы заживёт, — я махнул рукой, отпирая шкафчик. — Пять стежков. Денисов зашил аккуратно, через неделю и следа не останется. Не бери в голову, герой. С кем не бывает.

Из ящика я достал широкий, с вшитым кристаллом-подавителем ошейник. Такие надевали на боевых зверей в синдикатовских питомниках, я их навидался в той жизни. Штука была не для красоты, при вспышке неконтролируемой агрессии кристалл гасил Ядро на четверть силы, давал хозяину пару секунд форы. Я подошёл к барсу, показал ошейник на ладони, чтобы он рассмотрел и не пугался.

— Вот, гляди. Это не намордник, не привязь. Просто страховка. Если тебя снова накроет, как вчера, эта штука притормозит, не даст разойтись. Защита для тебя и для всех нас. Дашь надеть? — прямо спросил я.

Барс обнюхал кристалл, повёл носом, и по связи пришло настороженное «не больно?».

— Ни капли. Только щёлкнет застёжка, и всё.

Он опустил голову, подставляя шею. Я застегнул ошейник на толстой загривочной складке, проверил, чтобы не давил, чтобы проходили два пальца. Кристалл едва слышно тренькнул, синхронизируясь с Ядром, и погас, перейдя в спящий режим.

Закончив с застёжкой, я задержал ладонь у барса на загривке, в густой прохладной шерсти. Я почувствовал, как из глубины связи, из-под угрюмой подростковой корки, осторожно потянулось навстречу то самое, прежнее узнавание. «Это ты. Мой человек».

После вчерашнего багрового хаоса, после красной пелены, в которой он меня не видел и рвал, это тихое узнавание дорогого стоило. Я понял, что до этого всё-таки боялся, что прежнего Пуховика мне не вернуть, что эволюция выжгла в нём ту связь, которая нас связывала.

Но связь уцелела. Просто стала толще и спокойнее, как и всё в нём.

— Ну вот и свиделись, — тихо сказал я, потрепав его за ухом. — Здравствуй, что ли, заново.

Барс прищурил глаз и коротко боднул мою ладонь твёрдой головой. На большие нежности он, по новому своему статусу, уже не разменивался.

— Вот и ладно. Теперь о деле. Заниматься будем так. Утром, до приёма, полчаса на дыхание и на удержание стихии. Я научу тебя чувствовать момент, когда сила вскипает, и сбрасывать давление заранее, по чуть-чуть, не копить до взрыва. Усвоишь за пару недель, ты смышлёный.

«Понял. Чтобы не рвануло».

— Именно. А ещё будем работать на улице, в безлюдном месте, чтобы ты привык к простору и к чужим запахам, не дёргался по пустякам. Из тебя выйдет толковый напарник, я в этом не сомневаюсь.

На самом деле мы уже договаривались о тренировках. Только тогда говорили с Ксюшей, и Пуховик не понимал меня так хорошо, как сейчас.

Я должен был заняться плотно им уже тогда, когда обещал… Но постоянно находилось множество других дел. И больных животных. Мог ли я отказать им в лечении? Нет.

Вот и корил сейчас себя, что не хватило время на собственного питомца. Но благо, этого Пуховик не понимал. И у меня есть шанс всё исправить. И стать по-настоящему хорошим хозяином.

Я набрал в шприц комплекс с янтарной кислотой и эфирным стабилизатором, протёр барсу кожу на бедре, нашёл складку и ввёл иглу. Пуховик дёрнул шкурой, но стерпел, не шелохнувшись.

И вот тут, под иголкой, он и заговорил о главном.

«Я не хотел переходить сейчас, — медленно пришло от него, будто он сам силился разобраться в случившемся. — Рано было. Я чувствовал, что рано. Но меня будто что-то подталкивало изнутри. Зудело. Под кожей, в самом Ядре. Гнало вперёд, торопило. А когда перешёл… накатила злость. Сразу. И злость эта была какая-то… — он поискал образ, и по связи пришло ощущение чего-то инородного, занозы, не своей вещи. — Чужая. Будто не моя. Мне в нутро залили чужую злость, а я ей захлебнулся».

Я замер со шприцем в руке.

Зуд, гнавший к преждевременному скачку. Чужая злость, залитая извне. Я перебирал это, и врачебная картина складывалась сама собой. Слишком быстрый переход, за минуты вместо суток. Искусственно взвинченная агрессия, помрачение, какого не бывает при чистой эволюции.

И всё это стряслось не в любую из весенних ночей, а ровно в ту неделю, когда десятилетняя завязка Панкратыча вдруг лопнула под чужой стакан. Два удара, оба бьют по нам и оба маскируются под случайность.

И ещё одно. Все странности завелись в клинике не сами по себе, а с тех самых пор, как у нас появился незваный гость.

Я медленно повернул голову и посмотрел в дальний конец стационара, на клетку, где сидел, слившись с прутьями, пойманный ночью хамелеон.

Пазл сошёлся.

Кто-то выложил большие деньги на штучного зверя-невидимку и заслал его ко мне в клинику. Я думал, что ради разведки, чтобы вынюхать, кого я лечу и что прячется у меня за ширмой. Картотека, карточки пациентов, чужой интерес к моим тайнам.

Но теперь выходило, что одной разведкой дело не ограничилось. Пока невидимка шарил по полкам, кто-то ещё подобрался к Пуховику и накачал его дрянью, сорвавшей беднягу в преждевременный, бешеный скачок. Слишком гладко, чтобы списать на случай.

И запой Панкратыча в ту же неделю, и взломщик, и срыв барса, это все звенья одной цепи, а тянул за эту цепь кто-то умный, терпеливый, с деньгами и с тёмными намерениями.

Кто именно, я пока не знал. И, по чести, ещё сам для себя не решил, кому из недоброжелателей это под силу и зачем. Поэтому вслух ничего говорить не стал. Я просто сложил всё это в голове, прикрутил покрепче и приклеил бирку, что надо разговорить хамелеона. Он тут единственный, кто хоть что-то знает наверняка.

Из клетки на меня уставились два выпученных, нагло-испуганных глаза. Паскаль, поняв, что смотрят на него, тут же подёрнулся цветом прутьев и пропал из виду, только чешуя ещё мгновение поблёскивала там, где он только что был. Притворился пустым местом. Меня это не обмануло.

В дверь стационара сунулась голова Ксюши.

— Михаил Алексеевич, там Семён Панкратыч вернулся. Из-за стены. Вас спрашивает.

— Зови сюда, — сказал я, не сводя глаз с пустой на вид клетки.

Панкратыч вошёл, и по лицу его сразу стало понятно, что хороших вестей не будет. Бодрости поубавилось, плечи опять обвисли.

— Дрянь дело, Мишаня, — сказал он, садясь на табурет и стаскивая кепку. — Хуже некуда. Я с бригадиром потолковал, бумаги краем глаза глянул. У них там всё схвачено юридически. Договор по всей форме, моя подпись, печать, сроки. Обратной дороги нет. Выпнуть я их не могу, хоть тресни. А если полезу расторгать, то неустойка по договору такая прописана, что я не то что без помещения, я без штанов останусь, дом заложить придётся. Гады всё продумали наперёд.

— Я так и думал, — кивнул я. — Грамотно работают, не впервой. Но вот что, Семён Панкратыч. Те, за стеной, это же простые работяги, нанятая бригада. Стену ломают, ремонт делают. Они люди подневольные. А кто сам-то арендатор? Кто за всем этим стоит, на чьё имя договор?

— А вот тут глухо, — Панкратыч развёл руками. — Я его и в глаза не видал, арендатора этого. Всё через посредников делалось, через контору какую-то. Лица нет, имени толком нет. Но я не лыком шит. — Он порылся за пазухой и протянул мне сложенную вчетверо бумажку. — Бригадира потряс маленько, за жизнь поговорили. Он мне телефончик слил и имечко, на кого наряд оформлен. Держи. Авось пригодится.

Я взял бумажку, развернул. Корявым почерком там были выведены имя и номер телефона.

— Спасибо, Семён Панкратыч, — я аккуратно сложил листок. — Дельная зацепка. Дальше уж я сам разберусь, не ваша забота. Идите домой, отдыхайте. И не казнитесь больше, слышите? Что упало, то пропало, помещение я себе найду другое. Панкратыч поднялся, потоптался, ещё раз промямлил что-то извинительное, и я выпроводил его за дверь почти силой. Старику нужно было прийти в себя, а мне нужно было работать.

В приёмной Денисов как раз выпроваживал хозяйку кота, а Саня подметал у входа рассыпанный кем-то корм. У стойки дожидался своей очереди давешний мужичок с хорьком на поводке, и хорёк, пользуясь заминкой, обнюхивал ножку стула, примеряясь, не пометить ли её на память.

— Так, гражданин, со зверьком на стол, — Денисов профессионально перехватил хорька под брюхо за миг до катастрофы. — На что жалуемся?

— Да вялый он какой-то, доктор, — пожаловался мужичок. — Третий день спит да спит, не играет. Уж не сглазили ли?

— Сглазили, — серьёзно кивнул Денисов, прощупывая хорьку живот. — Перекормом. Вы его чем кормите?

— Так колбаской, как не побаловать. Любит он.

— Вот колбаска ваша его и усыпила. Хорёк не помойка, ему мясо нужно, а не докторская. Отставить колбасу, перевести на корм, через два дня запляшет.

Мимоходом мне подумалось, что Денисов за эти недели здорово прибавил. Бывший лощёный главврач, привыкший к богатым клиентам с породистыми неженками, теперь без брезгливости копался в простецком хорьке и говорил с хозяином на понятном языке. Школа окраины шла ему на пользу. Я поманил Саню пальцем в сторонку, подальше от клиентских ушей.

— Саня, дело есть. Тихое.

— О, моё любимое, — он отставил веник и подобрался, как охотничий пёс при виде дичи. — Чего надо, Мих?

Я сунул ему бумажку Панкратыча.

— Держи. Имя и номер телефона. Это арендатор, который через подставную контору отжал у Панкратыча наше помещение. Самого его никто не видел, прячется за посредниками. Мне надо знать, кто он на самом деле. Пробей человечка по всем своим тёмным каналам, по барахолке, по знакомым. Аккуратно, без шума. Не светись.

Саня глянул на бумажку, и глаза азартно сверкнули.

— Обижаешь, начальник! — он спрятал листок в карман и хлопнул по нему ладонью. — У меня на барахолке любого пробьют, до седьмого колена раскопают. Сделаю в лучшем виде, не впервой. К вечеру будет тебе фамилия, адрес, и чем дышит.

— Только тихо, — повторил я. — И сразу мне, больше никому.

— Понял, не дурак, — Саня уже доставал телефон и направлялся к выходу, на крыльцо, подальше от лишних ушей. — Пошёл звонить нужным людям. Есть у меня один кадр на барахолке, Левчик-Справочник, он за пузырь любого по базам прогонит, хоть депутата.

— Левчику передай, чтоб язык за зубами держал, — бросил я вдогонку. — Не хватало ещё, чтоб про наш интерес по рынку слухи пошли.

— Левчик могила, — заверил Саня уже из дверей. — За ним такое водится, что он сам лишнего слова боится.

Проводив его взглядом, я вернулся в стационар и прикрыл за собой дверь.

Сначала я проверил Вэллора. Отодвинул ширму, заглянул в кварцевый купол. Дракончик спал, свернувшись в половинке скорлупы, дышал ровно, тёплый бок мерно вздымался. Показатели на датчике держались в норме, температура, пульс Ядра. Стабилен. Я задёрнул ширму обратно. С этой стороны хоть спокойно.

А потом я повернулся к клетке Паскаля и задумался.

Хамелеон сидел там, нем как камень, для эмпатии закрытый наглухо, и я знал по опыту, что разговорить его по-доброму не выйдет. Он труслив, изворотлив и насмерть перепуган, такой будет молчать или врать, пока не припрёшь. Пытать его само собой я не стану. Я зверей не пытаю, ни своих, ни чужих, ни даже подосланных. И Феликса натравить толком не выйдет, сову хамелеон уже распробовал и бояться перестал, лозунгами его не проймёшь.

Значит, нужно сыграть на голом инстинкте. На том древнем ужасе, который сидит в любой мелкой твари при виде крупного хищника. Только страх. Чистый, животный страх, от которого язык развязывается сам.

У меня как раз появился крупный хищник.

Я раскрылся эмпатией к барсу.

«Пуховик. Ты как? Силы есть?» — мысленно спросил я.

Барс приподнял тяжёлую голову. По связи пришло ровное, уверенное:

«Есть. Что нужно?»

'Помощь нужна. Тонкая работа, не грубая. — Я начал передавать ему образами, медленно и подробно, что от него требуется.

* * *

В стационаре стало тихо. Люди ушли, дверь притворилась, и на смену человеческой суете пришла другая жизнь, что течёт по звериным законам и ведёт свой собственный счёт.

Снежный барс сошёл с брезента бесшумно, несмотря на свою новую тяжесть. Огромные лапы мягко ступали по холодному полу, без единого звука, от каждого шага по плитке расползалась тонкая паутинка изморози, тая через миг. Он медленно шёл к дальней клетке, низко опустив голову, голубые глаза горели в полумраке холодным огнём.

Феликс встрепенулся, нахохлился и забил крыльями.

— Эй! Эй, ты чего удумал, контра мохнатая⁈ — заверещал он, перелетая поближе. — А ну назад! Куда намылился⁈ Без приказа партии ни шагу!

Барс на сову не обратил никакого внимания. Он подошёл вплотную к клетке, где, слившись с прутьями, дрожал невидимый хамелеон, и поднял тяжёлую лапу. Удар обрушился на дверцу неспешно, почти лениво, вся клетка качнулась, заскрежетав по полу.

Из пустоты, где только что было голое железо, проступил Паскаль. Страх сорвал с него маскировку, чешуя пошла нервной рябью, не успевая подделываться под фон.

— Оставь меня! — взвизгнул хамелеон, вжимаясь в дальний угол. — Я невкусный! Жилистый я, костлявый, одна чешуя да кости! Тебе со мной только зубы обломать!

Барс не слушал. Он ударил по клетке ещё раз, сильнее, прутья жалобно загудели, выгибаясь внутрь. Потом зверь приоткрыл пасть и выдохнул.

Из его глотки потёк белёсый ледяной пар. Он окутал решётку, осел на металле, и прутья подёрнулись мутной коркой инея, побелели и схватились льдом. Железо, промёрзнув насквозь, сделалось хрупким.

Холод пополз дальше, по полу клетки, хамелеон заметался, отдёргивая лапки от стремительно леденеющего железа. Бежать было некуда. Стенки смыкали кольцо, мороз кусал подушечки лап, а снаружи маячила огромная белая морда с немигающими глазами.

— Кожаные! — заверещал Паскаль во весь голос, заколотившись по клетке. — На помощь! Помогите кто-нибудь! Барс с ума сошёл! Он меня сожрёт! Лю-у-уди!

Никто не пришёл. За дверью стояла глухая человеческая стена, и помощи оттуда ждать не приходилось.

Феликс, оценив масштаб бедствия, перешёл к решительным действиям. Он спланировал на верх клетки, вцепился в обмёрзший прут когтями и зажмурился, приложив краешек крыла к голове.

— Так, спокойно, без паники! Я настроюсь на его волну! — объявил он. — Я ж у нас связист, должен понимать ага… так-так… — Сова сосредоточенно засопела, вращая закрытыми глазами под веками. — Принимаю! Контра чешуйчатая, барс транслирует чистую злость! Лютую! Обвиняет тебя! Говорит… говорит, ты ему в кормушку чего-то подсыпал! Отраву какую-то! Из-за тебя, говорит, он с катушек слетел и хозяина покалечил!

— Враньё! Поклёп! — взвыл Паскаль, заметавшись по клетке. — Ничего я не подсыпал! Я только смотрел! Я только картинки сымал! Чешуёй клянусь!

Барс набрал полную грудь, напряг плечи и обрушил лапу на промёрзшую дверцу в третий раз. Хрупкое, выстуженное железо не выдержало. Прутья разлетелись с сухим хрустом, осыпались ледяной крошкой, и с боку клетки зазияла дыра.

Хамелеон шарахнулся вглубь, но барс уже втянул в пролом тяжёлую голову. Огромная пасть с дымящимися от холода клыками сомкнулась на загривке Паскаля.

И вот тут Феликс, паривший сверху и таращившийся вниз во все глаза, кое-что приметил. Челюсти у барса были страшные, способные перекусить хребет лосю, а сомкнулись они на чешуйчатом загривке до того бережно, до того аккуратно, что не оставили на шкуре ни единой вмятины. Зверь держал пленника, как кошка держит расшалившегося котёнка, мягко, одними кончиками клыков.

Сова прищурилась, перевела взгляд с осторожной хватки на холодный, расчётливый глаз барса, и в птичьей башке что-то сложилось. Грозу-то барс нагонял всерьёз, а вот зубами работал с великой осторожностью. Спектакль. Хорошо поставленный и страшный.

Феликс понял замысел и тут же, без всякого зазрения совести, поддал жару с другой стороны.

— Ага! Допрыгался, лазутчик! — гаркнул он сверху. — Сейчас тебя народный суд линчует без суда и следствия!

Барс вытащил обмякшего от ужаса хамелеона из обломков клетки и разжал челюсти над полом. Паскаль шлёпнулся на холодную плитку, подскочил и заметался, пытаясь удрать. Чешуя его лихорадочно мелькала всеми цветами разом, не в силах ни на чём остановиться и спрятать хозяина.

Барс не торопясь обошёл его кругом, отрезая путь к двери. Из-под его лап по полу пополз круг изморози и Паскаль, метнувшись в сторону, влетел прямо на эту наледь. Лапки разъехались. Хамелеон поскользнулся, нелепо взмахнул всеми четырьмя конечностями и шлёпнулся на спину, беспомощно суча в воздухе.

Барс навис над ним. Огромный, белый, с дымящейся морозным паром пастью, он опустил голову к распластанному пленнику и утробно, низко зарычал. Рык прокатился по стационару, и от него задребезжали склянки на полках.

— Именем партии! — взвился под потолком Феликс, для виду заламывая крылья. — Животных не трогать! Это произвол! — И тут же, без паузы, перевёл совсем другим тоном: — А вообще-то он говорит, лучше расскажи всё по-хорошему, чешуйчатый, пока я добрый!

Паскаль смотрел прямо в разверстую морозную пасть, в два ряда клыков размером с его собственную лапу, и последние остатки его выдержки лопнули. Хамелеон перестал быть хамелеоном. Из глотки его вырвался тонкий, захлёбывающийся, совершенно человеческий вопль, и ничего звериного в нём уже не осталось.

— Не ешь меня-а-а! Я всё скажу! Всё расскажу!