Глава 15

Барс надвигался, каждый его шаг оставлял на схватившемся льдом полу расплывающийся узор инея. Я держал взгляд на его морде, не мигая, и очень медленно завёл руку в карман халата. Там, на самом дне, среди обрывка бинта, лежал засохший кусок вяленой оленины. Угощение для самых трудных пациентов, припрятанное на чёрный день. Чёрный день настал.

— Пуховик, — позвал я тихо. — Это я. Свои. Смотри, что у меня есть.

Я бросил оленину на пол, в полуметре перед барсом. Кусок шлёпнулся на наледь и проехал по ней с тихим скрипом.

Барс на еду даже не повёл носом. Красные мутные глаза остались на мне. У него в горле заклокотало ворчание, перешло в шипение, я успел только подумать, что вот сейчас он и прыгнет.

Он и правда прыгнул.

Старческие рефлексы тут бы не сработали. Меня спасло накачанное адреналином молодое тело. Оно само отшатнулось в сторону, и я ударился бедром о смотровой стол. Боль тут же прострелила недавно заживший бок, и я невольно поморщился.

Барс пролетел там, где мгновение назад была моя грудь, врезался в тележку с инструментами и снёс её с грохотом. Зажимы, лотки, корнцанги брызнули по льду железным веером.

— Мих! — заорал из дверей Саня, бледный как простыня. — Ты живой⁈

— Не лезь! — рявкнул я, поднимаясь и не сводя глаз с барса. — Стой там!

Зря я это сказал. Саня моих окриков сроду не слушался в минуты опасности, такая уж у него была дурная геройская жилка. Он схватил с пола опрокинутую швабру, выставил её перед собой, как копьё, и пошёл на барса бочком, отвлекая на себя.

— Эй, Пух! — Саня молотил воздух шваброй и пятился к стене. — Сюда иди, коврик-переросток! На меня смотри, морда снежная! Я вкуснее доктора, я после смены не мытый!

Барс развернулся к новому звуку всем своим вздыбленным искрящимся телом. И тут Саня всерьёз пожалел о своём геройстве, я прочитал это по его вытянувшемуся лицу. Прыжок вышел такой стремительный, что швабра не помогла. Барс снёс Саню с ног, опрокинул на спину и навалился сверху, прижав к полу. Распахнутая пасть с дымящимися от холода клыками зависла прямо над Саниным горлом.

— Миха-а-а! — просипел Саня, упираясь обеими руками в мохнатую грудь. — Сними его, сними!

Метнувшись к стене, я сорвал с крюка тяжёлую совковую лопату, которая предназначалась для расчистки крыльца зимой (она сюда временно переехала, пока разбирали кладовую), и с размаху, плашмя, обрушил её барсу на бок. По рёбрам, чтобы сбить и отпугнуть.

Удар отдался мне в плечи, будто я приложил лопатой бетонную тумбу. Барс взвизгнул, отскочил с Сани в сторону, припал на лапы и зашипел на меня, прижав уши. Саня кубарем откатился под стол и затих там, тяжело дыша.

Из дальней клетки, где сидел хамелеон, донесся тонкий истеричный визг. Самого Паскаля видно не было, перепуганный зверь слился с прутьями и стеной и сделался невидимым, только голос выдавал, где он там трясётся.

— Зарежут! Всех зарежут! — верещал он из пустоты. — Я ж говорил, что тут живодёрня! Морозом сперва уморят, а после на опыты пустят!

Я стоял с лопатой наперевес, и в голове билась холодная врачебная мысль. Эволюция. Гормональный и эфирный шторм, который сейчас выжигает зверю мозг и перекраивает Ядро. Я знал, что это пройдёт, я предупреждал об этом раньше. Вот только проходить оно должно было совсем не так.

Я раскрылся барсу навстречу эмпатией, как делал сотни раз, потянулся к тому тёплому сонному «человек рядом, плед, тепло, хорошо», которое жило в нём все время.

Отдёрнулся, будто схватился голой рукой за оголённый провод. Там, внутри, бушевал слепой багровый рёв. Сплошная боль вперемешку с яростью, ни единого проблеска того доверчивого малыша, что чихал мне в ладонь снежинками. Зверя рвало изнутри, он не понимал, что с ним, и крушил всё тёплое, до чего мог дотянуться.

Барс собрался и прыгнул снова.

Шарахнувшись назад, в угол, я споткнулся о перевёрнутую тележку и впечатался лопатками в холодную стену. Дальше отступать было некуда. Барс взвился в воздух, я выставил лопату, но он в полете перехватил бросок, вильнул, и вместо груди клыки нашли мою ногу. Пасть сомкнулась на левой икре.

Вспыхнула дикая боль, прошила всю ногу до бедра. Я заорал, упёрся черенком лопаты барсу в плечо, отжимая морду, но клыки сидели в мякоти глубоко. Рука сама дёрнулась к загривку зверя, к тому месту за ушами, удар по которому вырубил бы любого хищника. Я её удержал. Это мой пациент. Я его не покалечу.

Сверху, из-под самого потолка, спикировала белая тень.

— Получай, контра мохнатая! — проскрипел Феликс, входя в боевое пике. — За власть Советов!

Сова обдала морду барса густой струёй едкого дыма из испаряющейся слюны, тут же подёрнувшегося на морозе мутным облаком, и с лёту, со всей дури долбанула его клювом в макушку. Барс взвыл, мотнул головой, фыркнул морозным паром, разжал челюсти и отпустил мою икру. У него заслезились глаза от дыма, он замотал головой, потеряв на миг меня и направление.

Я сполз по стене на здоровое колено, зажимая ладонью располосованную икру. Сквозь пальцы толчками шла горячая кровь.

Дезориентированный барс пятился, фыркал и эту фору надо было использовать немедленно, пока дым не выветрился.

Я на четвереньках, волоча раненую ногу, рванул к раковине и зашарил в нижнем ящике, расшвыривая всё подряд.

В ящике, под мотками изоленты и запасными зарядными мембранами, лежал электрошокер. Я держал его для самых буйных пациентов, которых нельзя ни уговорить, ни усыпить. Я выдернул его, перекатился навстречу барсу, который как раз проморгался и снова нашёл меня, ткнул разрядником ему в бок, в самую гущу искрящейся шерсти.

Щёлкнул разряд. Барс взвизгнул, дёрнулся всем телом и затряс головой.

И всё.

Для пета первого уровня этого хватило бы за глаза, такой заряд свалил бы и быка. Но Ядро четвёртого уровня сожрало весь разряд. Барс встряхнулся, оскалился и снова двинулся на меня, теперь уже зло, осмысленно, будто я ему этим тычком только досадил.

— Саня! — заорал я. — Хватит под столом отлёживаться! Надо вырубить его! Других вариантов нет!

Саня выкатился из-под стола без единого слова. Геройства в нём не убавилось, дури тоже. Мы кинулись на барса с двух сторон. Я обрушился сверху, навалился всем весом на холку, вдавливая морду в ледяной пол, чувствуя, как мёрзнут ладони о вздыбленную шкуру. Саня плюхнулся на задние лапы, обхватил их в обнимку и заголосил.

Барс был силён неимоверно. Он подкидывал нас, как двух котят, мотал, ревел, под нами трещал и крошился лёд. Я держал его морду у пола обеими руками, наваливаясь грудью, и понимал, что долго мы так не протянем.

Дверь стационара распахнулась, и внутрь ворвались Денисов с Ксюшей.

— А-а-ах! — Ксюша застыла на пороге, прижав ладони ко рту, очки мгновенно запотели от перепада холода. — Что у вас тут⁈

— Кирилл! — гаркнул я, не оборачиваясь, выплёвывая слова сквозь стиснутые зубы. — Усыпляй его! Живо! Набирай Золетил и Ксилазин, дозировка как на медведя! Полную! Шевелись!

Денисов рванул к запертому шкафу с препаратами, нащупывая в кармане ключ. Руки у него ходили ходуном. Он отпер дверцу, схватил две ампулы, и одна тут же выскользнула из дрожащих пальцев, звякнула об пол и укатилась под стеллаж.

— Сейчас, сейчас, — бормотал он, шаря по полкам. — Где шприц…

— Давай быстрее, ботаник! — взвыл Саня, которого барс как раз подкинул и приложил спиной о ножку стола. — Он меня сейчас на лоскуты порвёт, мать твою!

— Кирилл! — рявкнул я. — Соберись! Дыши и работай! Быстро!

И что-то в Денисове щёлкнуло. Он замер, набрал полную грудь воздуха и трясущиеся руки вдруг стали твёрдыми. Бывший главврач, привыкший к чистеньким смузи для собачек, куда-то испарился. Остался нормальный врач. Он подхватил с полки вторую ампулу, точным движением сорвал колпачок, набрал шприц до нужной метки, выпустил воздух и метнулся к нам.

— Бедро держите! — крикнул он, опускаясь на колени. — Не дёргайте!

Навалившись сильнее, я придавил барса к полу. Денисов всадил иглу в напряжённое бедро зверя, надавил на поршень до упора и отскочил.

Несколько секунд ничего не происходило. Барс под нами рвался, ревел, я уже думал, что доза мала, что Ядро четвёртого уровня сожжёт и наркоз. А потом рёв пошёл на спад. Под моими ладонями мышцы обмякли, лапы перестали скрести лёд, красный огонь в глазах подёрнулся плёнкой и погас. Огромное тело отяжелело, осело и затихло.

Барс уснул.

Я скатился с него на холодный пол и привалился к опрокинутому столу. Сердце колотилось где-то в горле. Саня сполз с задних лап зверя и распластался на спине, раскинув руки.

— Это был… полный абзац, — выдохнул он в потолок, всё ещё не веря, что цел. — Пет с ума сошёл. Натурально с катушек слетел, я чуть в штаны не наделал.

— Не сошёл он с ума, — я мотнул головой, отдирая взгляд от спящего барса. — Эволюция это. Но проходит она неправильно. Слишком быстро и зло. Обычный скачок на уровень так не выглядит. Тут что-то ещё. Что-то не то.

В стационаре медленно теплело. Ледяной туман оседал, иней подтаивал и капал по стенам. Искорка перестала паниковать и теперь обиженно пускала пузыри, разбивая ледяную корку, всем своим видом давая понять, что в приличной клинике саламандру в лёд вмораживать не должны. Из клетки осторожно, бочком, проступил из невидимости Паскаль, поводил выпученными глазами по сторонам, убедился, что мороз кончился, и снова забился в дальний угол, бормоча себе под нос что-то про человеческое коварство. Где-то за ширмой, выплакавшись стих Вэллор. Его я по-прежнему не слышал, глухая немота, как и всегда, и от этого после детского плача мне стало особенно не по себе.

Ксюша подошла, переступая через раскиданные инструменты, и вдруг охнула, уставившись вниз.

— Михаил Алексеевич! — голос её сорвался. — У вас кровь! Нога! У вас вся штанина… господи, да сколько же её!

Опустив глаза, я увидел, что левая штанина от колена до щиколотки набухла тёмным и липла к коже. Под ногой на льду натекла приличная лужа.

— А, это, — я попробовал отмахнуться и поморщился, боль наконец-то прорвалась сквозь схлынувший адреналин и накрыла волной. — Цапнул он меня. На прощание.

— В смотровую. Быстро, — отрезал Денисов, подхватывая меня под руку. — Ксюша, помоги. Не наступайте на неё, обопритесь на нас.

Они с Ксюшей подняли меня и почти волоком вытащили из стационара в приёмную, к смотровому столу. Нога при каждом шаге простреливала до бедра, я цедил воздух сквозь зубы и старался не давить на неё. Саня остался в стационаре вязать спящего барса, благо проволоки и брезентовых ремней у нас хватало.

— Это ж надо, какой кипиш, — донёсся сверху скрипучий комментарий Феликса, устроившегося на карнизе и оглядывающего разгром. — Пролетарии разбушевались! Никакой сознательности, никакой дисциплины в народной лечебнице! Перегрызлись, как меньшевики на съезде!

Меня усадили. Денисов взял ножницы и распорол штанину обнажая ногу. Зрелище было так себе…

Ксюша, не дожидаясь команды, уже орудовала инструментами. Лицо у неё стало каменным, тем самым операционным, при котором у неё переставали дрожать руки и пропадала вся её катастрофическая неуклюжесть. Она промыла рану перекисью, не дрогнув от моего шипения, обработала края, прижала тампон.

— Глубоко, — Денисов осматривал проколы, хмурясь. — До фасции дошёл, кажется. Михаил Алексеевич, это в травмпункт надо. Зашивать. Тут серьёзно, и укус, и заражение может быть, всё такое. Не самодеятельность.

— Никаких больниц, — отрезал я. — Никаких травмпунктов.

— Но почему? — он растерянно моргнул. — Это же по-человечески правильно, рана от укуса…

— От укуса дикого зверя, — я посмотрел ему в глаза, чтобы дошло. — Кирилл. В травмпункте меня спросят, кто меня покусал. И я обязан буду назвать вид и предъявить животное. Снежный барс четвёртого уровня, незарегистрированный как боевой. Они вызовут ГосВетНадзор. Сюда. В клинику. Где у меня в стационаре сова без чипа и… и ещё кое-что за ширмой. Будет проверка, и я не могу гарантировать, что они не заберут Пуховика. Понимаешь теперь, почему мы обойдёмся своими силами?

Денисов запнулся. До него дошло.

— Понял, — тихо сказал он. — Своими силами.

— Вот и славно. Ксюша, закрывай клинику, вешай табличку, гаси свет в приёмной, чтобы с улицы казалось пусто. Кирилл, в шкафу, верхняя полка слева, швейцарский анестетик в синей упаковке. Он и на людей идёт, я проверял. Коли мне в икру, по периметру раны. И бери иглу с нитью. Шить будешь ты.

Денисов уставился на меня, как на сумасшедшего.

— Я? Но я же… я людям не шью, Михаил Алексеевич! Я ветеринар! У меня практики нет, я живого человека ни разу…

— А кожа и фасция у человека и у зверя, по-твоему, шибко разные? — я хмыкнул, доставая из-под себя свободный край халата, чтобы прикусить. — Стежок он и есть стежок. Узловой шов, четыре-пять штук, ты их на своём веку сотни накладывал. Считай, что я твой пациент. Выполнять! Иглу в руки!

Он постоял, сглотнул, и в нём снова проступил тот, второй Денисов, у которого не трясутся руки. Он вколол мне анестетик по краям раны, дождался, пока нога онемеет, заправил нить в иглодержатель и наклонился над моей икрой. Ксюша встала рядом, развела края раны ретрактором, придержала тампоном, подала ножницы. Слаженно, без единого лишнего слова, как давно сработавшаяся пара.

Шил Денисов хорошо. Аккуратно, ровно, стежок к стежку, и придраться я не сумел. Анестетик глушил боль до тупого давления, я сидел, прикусив край халата, и наблюдал за чужими руками, чинящими мою ногу, с профессиональным интересом. Где-то на краю сознания мелькнуло, что неплохо бы съесть чего-нибудь горячего, организм после такой встряски требовал топлива, и я тут же одёрнул себя. Не время, Покровский. Сначала зашейся.

— Готово, — Денисов выпрямился, отёр лоб тыльной стороной запястья. — Пять стежков. Завтра гляну, как затягивается. Антибиотик проколем для верности, и противостолбнячную я вам всё-таки введу, у нас в ветеринарной аптечке есть, тоже подойдёт.

— Молодец, — искренне сказал я. — Чисто сработал. Хвалю.

Денисов смутился и быстро отвернулся накладывать повязку, но я успел заметить, как у него порозовели уши.

— Михаил Алексеевич, а вот что мне покоя не даёт, — Денисов хмурясь затягивал бинт. — Эволюция же штатная вещь. Я в институте по учебнику зубрил, при переходе на новый уровень возможна агрессия, дезориентация, всплеск стихии. Но чтобы вот так, чтобы хозяина рвать… Я такого ни в практике, ни в литературе не встречал.

— И не встретишь, — я смотрел, как он бинтует, и в голове сама собой выстраивалась цепочка. — По учебнику переход идёт волной, сутки-двое зверь дёрганый, после устаканивается. Сила прибывает, психика догоняет. Постепенно. А тут рвануло за минуты. Будто кто-то снял предохранитель и дал газу в пол. Скачок не выращивают пинком, его вынашивают временем и покоем. Если зверь перешёл рубеж за десять минут с полным помрачением, значит, перескок подстегнули извне. Химией. Стимулятором. Эфирной встряской. Чем-то, что выбило тормоза и обрушило всю перестройку разом.

— Думаете, его чем-то накачали? — Денисов поднял на меня глаза. — Но как? Он же из стационара носа не казал, круглые сутки под присмотром.

— Вот это, Кирилл, и есть главный вопрос, — я поморщился, перенося вес со сшитой ноги. — Корм, вода, воздух, контакт с кем-то посторонним. Лазеек масса, если задаться целью. Кровь покажет.

Я говорил спокойно, а внутри натягивалась знакомая струна. Десять лет глухой завязки у Панкратыча рвутся ровно под чужой интерес. Безотказный барсёнок в одночасье срывается в бешенство ровно тогда, когда нам и без того тошно. Два удара под дых за одну неделю, оба будто случайные, оба ложатся как влитые в чью-то чужую руку. На совпадение это походило всё меньше.

Мое чутье выло в голос. Вот только к делу его не подошьёшь. Тыкать пальцем в Флаберовичей, в затаившуюся Комарову или в Синдикат без единой улики я не имел права даже мысленно. Поэтому я придержал эту мысль при себе, наклеил на неё бирку «проверить кровью» и переключился на насущное.

— И вот ещё что, — я закатал рукав на руке. — Ксюша, вакутейнер и иглу. Возьмёте у меня кровь. Две пробирки. Хочу проверить, что мне этот красавец в кровь занёс вместе со слюной. Мало ли какая дрянь у него на клыках после такой эволюции. Перестрахуемся.

Ксюша набрала две пробирки крови, аккуратно подписала и упаковала в контейнер.

— Саня! — крикнул я в сторону стационара. — Связал переростка?

— Намертво, как колбасу! — отозвался взмыленный, довольный собой Саня, появляясь в дверях. — Хоть на выставку выставляй. Чего надо?

— Надо смотаться. Держи контейнер, тут две пробирки моей крови. Отвезёшь в ночную лабораторию на Кузнецова, ту, что круглосуточная, я с ними работал. Скажешь, срочный анализ, полная биохимия плюс токсикология, на эфирные стимуляторы тоже пусть прогонят. Я завтра позвоню, оплачу. Деньги на такси возьми в кассе.

— Сделаю, — Саня цапнул контейнер, сунул в карман, схватил из кассы купюру и уже в дверях обернулся. — Мих, а с ногой-то как? Ты это… не геройствуй сверх меры. Тебе ж ещё нас всех на ноги ставить.

— Иди уже, заботливый, — буркнул я. — Дуй в лабораторию.

Саня умчался. Дверь за ним звякнула и снова стихла. Я попробовал встать, приёмная вокруг качнулась, поплыла, углы разъехались, свет ламп размазался в мягкие пятна. Швейцарский анестетик догнал меня всей своей дозой и накрыл с головой.

— Михаил Алексеевич? — Ксюша подскочила, подхватила меня под локоть. — Вам плохо?

— Мне хорошо, — честно ответил я, потому что боль из ноги ушла совсем, а вместе с ней ушла и половина окружающей реальности. — Слишком хорошо.

Старик внутри меня тоскливо отметил, что вкатил человеческому телу медвежью дозу и теперь будет за это расплачиваться. Молодому телу было всё равно, оно поплыло, разомлело и норовило прилечь прямо тут, на холодном полу приёмной, это блаженное безразличие старик на дух не переносил.

— Ксюш, я… домой не поеду сегодня, — выговорил я, цепляясь за её плечо. — Мало ли. Барс проснётся, наркоз отойдёт, мало ли что. Я должен быть рядом. Ночую тут.

— Да куда вам в таком состоянии ехать, — она помогла мне доковылять раскладушки, которую Денисов успел разложить, пока мы ковыляли. — Ложитесь. Я подежурю, послежу за всеми.

Я добрался до раскладушки, рухнул на неё прямо в халате, и меня вырубило, едва голова продавила плоскую подушку. Последнее, что я успел подумать, было что-то про неправильную эволюцию и про то, кто и зачем мог её устроить. Мысль не додумалась. Меня выключило.

Проснулся я от того, что в черепе кто-то деловито работал отбойным молотком. Голова раскалывалась, во рту стояла сушь, как в Каракумах, нога при первом же движении отозвалась пульсирующей болью. Я полежал, привыкая к новому дню и к собственному разбитому состоянию, сел, спустил ноги с раскладушки и зашипел.

Я проспал часов восемь, не меньше, мёртвым медикаментозным сном без единого сновидения.

Доковыляв до людской аптечки, я вытряхнул на ладонь две таблетки ибупрофена, запил их водой прямо из-под крана и постоял, привалившись к раковине, дожидаясь, пока в голове хоть немного развиднеется. Ногу при ходьбе приходилось беречь, я заметно припадал на левую и чувствовал себя на все свои шестьдесят один.

В стационаре было уже почти тепло, от ночного ледника не осталось и следа, только кое-где по углам поблёскивали лужицы талой воды и на полу темнели разводы. Я заглянул внутрь и обнаружил Ксюшу, укрытую до подбородка пледом, она сидела взъерошенная и смотрела на меня красными недоспавшими глазами.

— Доброе утро, — сказал я. — Как спалось?

— Ужасно, — мрачно ответила Ксюша.

— Это потому что Шипучка опять во сне кислотой капала? — посочувствовал я. — Или Искорка булькала?

— Я думал, это та троица гладиаторов всю ночь храпит! — встрял с жёрдочки Феликс, до этого притворявшийся спящим, а теперь оживившийся и явно копивший своё мнение к этому моменту. — Бессонную ночь провёл, товарищи, прислушивался к этому безобразию! Но по сравнению с тобой, товарищ главврач, эта троица, невинные младенцы в колыбели! Это же не храп! Это запуск ракеты «Союз» в космос вперемешку с тракторным заводом на полной мощности! Под утро я уже думал, что началась артподготовка!

— Обычно я не храплю, — я потёр ноющий висок, чувствуя, как розовеют уже мои собственные уши. — Это от лекарств. Ветеринарная доза анестетика свалит и слона, а у слона, между прочим, храп будь здоров.

— Оправдания контрреволюционера, — фыркнул Феликс и демонстративно отвернул голову на сто восемьдесят градусов, как умеют только совы.

Подойдя к Пуховику, я присел рядом. Огромный барс лежал на боку в углу, спелёнутый брезентовыми ремнями, и глубоко дышал во сне. В нём сейчас не было ничего грозного. Спящий, он опять стал похож на того доверчивого малыша, только размером с хорошего волка.

Я осторожно положил ладонь ему на бок, под рёбра, послушал пульс Ядра пальцами. Ритм был ровный, спокойный, без вчерашнего рваного жара. Буря внутри улеглась. Я потянулся эмпатией, тихонько, и ничего не услышал, кроме глубокого, пустого сна. Ни ярости, ни тепла. Просто темнота.

— Денисов перед уходом расписал ему усыпин, — Ксюша подошла, кутаясь в плед. — Лёгкий седатив, чтоб не буянил, когда наркоз отойдёт. Сказал, пусть поспит до обеда, эволюция дозреет во сне, оно и спокойнее. И вам, говорит, велел кланяться и ногу беречь.

— Молодец Денисов, — кивнул я. — Всё по уму сделал. Хвалю.

Я обвёл взглядом две раскладушки и приподнял бровь.

— А вторая кровать откуда? Вчера тут одна стояла, твоя, — заметил я.

Ксюша вдруг порозовела и принялась теребить край пледа.

— Это Саня, — призналась она. — Вчера, когда узнал, что вы остаётесь ночевать, он раскладушку откуда-то приволок. Сказал, ну раз вы заняли мою раскладушку, то не на полу же мне спать, — она слегка покраснела. — В общем, притащил, поставил и ушёл уже за полночь.

— Заботливый он у нас стал, — хмыкнул я, и от меня не укрылось, как Ксюша при имени Сани зарделась гуще. — Подрос мужик. Слушай, а сама-то ты когда уже в нормальную квартиру съедешь? Сколько можно на раскладушках ютиться? Ты ассистент главного врача, а не бездомная.

— Да нашла уже вроде, — Ксюша опустила глаза. — Однушку, недалеко, через две остановки. Хозяйка хорошая, со зверями пускает, я Шипучку показала, она не против. Со следующей недели въеду. А как ваша нога?

— Болит, — честно сказал я, перенося вес и снова кривясь. — Дёргает. Денисов вчера зашил на совесть, заживёт.

Доковыляв до ширмы в дальнем углу, я заглянул за неё, к кустарному кварцевому куполу. Внутри, в половинке собственной скорлупы, спал Вэллор. Крохотный, раскалённый, от его тельца исходило ровное тепло, ладонь я держал у стекла и грел её, как у печки.

Спал он спокойно, и от ночного плача не осталось и следа. А меня тот плач не отпускал.

Я снова, в который раз, потянулся к нему эмпатией. И снова уткнулся в глухую стену. Месяц рядом, а слышу его не больше, чем камень в футляре от «Алмазного Клыка». Тревога эта была тихая, но точила постоянно. Здоровый ли он? Нормально ли растёт?

Слышу-то я любого зверя, а его, единственного, нет.

Я задёрнул ширму. Этой загадке я сейчас ничем помочь не мог. Дел и без неё хватало по горло.

Желудок выбрал именно этот момент, чтобы напомнить, что последний раз я ел вчера до всей катавасии. Он издал протяжный требовательный звук, на который Феликс немедленно отреагировал.

— Опять у главврача в животе буржуазная буря, — прокомментировал он. — Голодные бунты в правящих верхах. До добра не доведёт.

— Помолчи, революционер, — я потёр живот. — Ксюш, в холодильнике вчерашние Валентинины пирожки оставались? Один бы сейчас не помешал, прямо натощак. И чаю покрепче.

— С капустой и с повидлом, — Ксюша оживилась, обрадовавшись понятному делу. — Сейчас принесу, и таблетку вашу запьёте. Вам с больной ногой и на голодный желудок никак нельзя.

Она убежала на нашу импровизированную кухню, а я остался стоять, привалившись к косяку, и смотреть на спящего барса.

— Меня вот что волнует, — сказал я скорее себе, чем кому. — Что вообще стряслось с Пуховиком. Много раз я видел переход на четвёртый уровень. Так не бывает само по себе. Что-то его подтолкнуло. Или кто-то…

Вопрос повис и ответа на него у меня не было.

В дверь пет-пункта кто-то требовательно, настойчиво забарабанил.

Я вздохнул, оторвался от барса и, прихрамывая, побрёл через приёмную открывать. За матовым стеклом темнел крупный силуэт. Я отпер замок, потянул дверь.

На пороге стоял Семён Панкратыч. Трезвый, гладко выбритый, посвежевший, в чистой рубашке, от вчерашнего опухшего пьяного старика не осталось и следа. И лицо у него было бодрое, даже радостное, и в руке он мял свёрнутую в трубку газету.

— Покровский, — выпалил он с ходу. — Я к тебе извиняться шёл, с самого утра собрался, вот прости за вчерашнее, за помещение, за всё. Думал, кофе по дороге возьму, чтоб не с пустыми руками. Купил у метро газетку к кофе-то. И вот, полюбуйся-ка, что люди добрые про тебя пишут!