Глава 1

— Мишенька! — грянуло в трубке так звонко и радостно, что я невольно отстранил телефон от уха. — Привет, сынок! Ну как ты там? Почему матери не звонишь, а? Совсем забыл! Здоровье как? Кушаешь нормально или опять одними своими макаронами с сосисками питаешься, как студент?

Голос катился из динамика тёплой, напористой волной, не давая вставить слова, перескакивая с вопроса на вопрос. Я стоял на крыльце, вцепившись в перила, и горло у меня сжималось всё туже.

Для парня двадцати одного года это был обыкновенный докучливый звонок матери, из тех, что пропускаешь мимо ушей. Для меня, прожившего долгую жизнь и схоронившего этих людей много лет назад, это был голос с того берега. Живой, выговаривающий мне за макароны.

— Привет, мам, — выдавил я, и собственный голос показался мне хриплым. — Всё хорошо. Питаюсь нормально, не голодаю. Работаю вот.

— Работает он, — донеслось из трубки с ласковой укоризной. — Сутками небось в своей лечебнице пропадаешь, на зверушек этих здоровье гробишь. Худой, поди, как щепка.

«Своей лечебницей» они называли ветклинику в которой я работал до того как открыл пет-пункт. О том, что у меня теперь она своя они не знали.

На заднем плане что-то пророкотало густым басом, и я узнал отца, хоть слов поначалу и не разобрал.

— Чего он там говорит-то? — повторил отец громче, поближе к трубке. — Где обитает вообще, спроси! Опять в шараге своей ветеринарной околачивается? Когда уже делом займётся, не пойму.

— Лёша, не лезь! — мама прикрыла микрофон ладонью, но я всё равно расслышал. — Дай с сыном поговорить по-человечески! — И снова в полный голос, мне: — Не слушай отца, он ворчит по привычке, а сам тобой гордится, вон всем рассказывает, что ты фамтех. Миш, слушай, я ведь чего звоню-то. У нас послезавтра годовщина свадьбы, тридцать пять лет, представляешь? Своих собираем, тётю Раю, Лёшку с семьёй. Стол накрою, твой любимый пирог с капустой испеку. Приходи, а? Соскучились мы. Сто лет тебя не видели.

Я молчал. Внутри всё переворачивалось. Пойти к ним означало сесть за стол с теми, кого я оплакал. Смотреть в живые, смеющиеся лица и каждой клеткой помнить, что им отмерено, что будет потом, чего они ещё не знают. И в то же время не пойти я не мог, никакими силами не мог отказаться от этого невозможного, незаслуженного подарка судьбы.

— Хорошо, мам, — сказал я тихо. — Приду. Обязательно приду.

— Вот и умница! — обрадовалась она. — Ну всё, не отвлекаю, работай. Себя береги! Целую!

В трубке пошли гудки. Я опустил телефон и еще постоял на крыльце, глядя в стену дома напротив, пока сырость не пробрала меня до костей.

Когда я вернулся в приёмную, лицо у меня, видно, было такое, что разговоры стихли сами собой. Денисов молча домывал инструменты. Ксюша делала вид, что перебирает карточки. Один Саня не выдержал и подал голос.

— О, Мих, ты чего такой кислый? — он отложил швабру. — На тебе лица нет. Кто звонил-то, случилось чего?

— Родители, — коротко ответил я.

— А-а, — Саня понимающе протянул и фыркнул. — Ну ясно. Они такие. Вечно всю малину испортят. То не звонишь, то не женишься, то работа у тебя не та. Знаю я это дело, у самого предки такие были, пока я из дому не съехал. Достанут нравоучениями, аж выть охота.

Я слабо усмехнулся. Когда-то, в первой своей молодости, таким же зелёным оболтусом, как сейчас Саня, я думал то же самое. Отмахивался от родительских звонков, морщился от наставлений, считал, что сам всё знаю лучше.

А потом прожил целую жизнь, и пришло понимание, что во всём, они тогда были правы, а я был дурак. Отец звал меня в нормальную профессию, мама умоляла беречь себя, а я гнул своё, считал их брюзжание стариковским занудством. Только сказать им, что они были правы, стало уже некому.

Я стоял у двух могил и говорил это глухой земле. И вот теперь, чудом, мне выпал второй заход. Я мог прийти, сесть рядом и просто с ними побыть, помолчать, послушать отцовское ворчание, подержать мамину руку. Это дорогого стоило и было больно.

Но раскисать было некогда. Я встряхнулся, как пёс, выходящий из воды, и сбросил с себя всю эту тяжесть. Старые раны подождут. У меня имелись дела поживее и поближе.

— Ладно. Хватит сентиментальщины, — сказал я, и голос мой снова окреп. — К делу. Саня, что там по твоему номеру? Ты ведь пробил фирму, которая помещение у Панкратыча оттяпала. На кого она оформлена?

Саня мигом подобрался, азарт вытеснил у него с лица всякое сочувствие.

— О, вот это другой разговор! — он выудил из кармана измятую бумажку. — Пробил, Мих, до самого донышка пробил. Контора подставная, пустышка, зарегистрирована на какого-то номинала, бомжа по сути. Но Левчик копнул глубже, по платёжкам, по учредителям через третьи руки. И знаешь, куда ниточки сходятся? — Он сделал многозначительную паузу. — К «Здоровому Ядру». К соседям нашим лощёным, напрямую. Они за этой фирмой стоят.

— Так я и знал, — процедил я. Последние сомнения отпали. — Флаберсы. Всё одна рука. Они подослали ко мне Паскаля шарить по картотеке. Они через подставную контору отжали у Панкратыча моё помещение. Они скормили Пуховику алхимический форсаж, чтобы он взбесился и порвал кого-нибудь у меня в клинике. Один почерк, один заказчик.

Ксюша, слушавшая молча, вдруг охнула и прижала ладонь ко рту.

— Михаил Алексеевич! — выдохнула она, и глаза у неё округлились. — Так это получается, они и Семёна Панкратыча специально споили⁈ Он же десять лет в рот не брал, кодированный был! А тут вдруг сорвался ни с того ни с сего! Это же они ему подстроили! Подлили чего-нибудь в чай или в лимонад, какой-нибудь эфирный спирт, что кодировку ломает! Я про такое читала, есть составы, которые блок снимают!

— Скорее всего, так и было, — мрачно кивнул я. Догадка Ксюши легла точно в строку, я и сам уже думал в ту же сторону. Старик не сорвался бы сам, не после десяти-то лет. Ему аккуратно и подло помогли. — Сломали кодировку, подсунули бумаги, поймали на пьяную руку. Только вот доказать это сейчас нельзя. Ни эфирный спирт, ни порошок в кормушке к делу не пришьёшь, улики жидкие, свидетелей нет. В суде нас засмеют, а Флаберсы откупятся и выйдут чистенькими.

Я обвёл взглядом притихшую команду.

— Поэтому судом мы их не возьмём. Возьмём иначе. Их нужно проучить. Так проучить, чтобы надолго запомнили и забыли дорогу к нашему порогу. Жёстко.

Договорить я не успел. Над входной дверью звякнул колокольчик, и в приёмную вплыла посетительница, при виде которой Саня машинально расправил плечи, а Денисов потянулся за бейджиком.

Дама была фактурная, из тех, что заполняют собой помещение целиком. Дородная, статная, в широкополой шляпке с траурной вуалькой, она походила на оперную приму, давным-давно сошедшую со сцены, но так и не растратившую привычки царить. Тяжёлый аромат её духов вкатился в приёмную раньше неё самой, заставив Ксюшу деликатно зажать нос. На толстом бархатном поводке дама вела пациента.

Пациент стоил отдельного описания. Эфирный павлин, раскормленный до размеров индюка, переливался лазурью и бирюзой, волоча по полу роскошный хвост. Птица держалась с тем же надменным достоинством, что и хозяйка, но достоинство поминутно нарушалось.

— Ик! — судорожно дёрнулся павлин, и из его хвоста, мерцая, выпало и спланировало на пол длинное переливчатое перо.

— Доктор! Вы доктор⁈ — дама устремилась прямо ко мне, безошибочно вычислив главного, и голос её зазвенел трагическим контральто. — Спасите! Умоляю, спасите моего Артемона! Его рекомендовал ваш покровитель, сам господин Гольдман, сказал, только сюда, только к Покровскому! Поглядите, что творится! Он же лысеет на глазах!

— Ик! — подтвердил Артемон и выронил ещё одно мерцающее перо.

— Каждое перо по три тысячи, если на аукцион! — простонала дама, прижимая к груди унизанные перстнями руки. — А у нас послезавтра выставка! Главная выставка сезона! Он же выйдет на подиум общипанный, как курица! Это позор, конец карьеры! Сделайте что-нибудь!

— Спокойно, — я поднял ладонь, останавливая поток. — Без паники. Давайте-ка вашего красавца на стол. Сейчас разберёмся.

Денисов с Саней общими усилиями водрузили упирающегося павлина на смотровой стол. Птица возмущённо клекотала, икала и роняла перья, но я уже видел картину. Я раскрылся к павлину эмпатией, послушал, и Ядро отозвалось коротким, бестолковым «жжёт, жжёт изнутри, противно».

— Та-ак, — протянул я, прощупывая раздутый зоб птицы. — А скажите-ка, любезная хозяйка. Не терял ли ваш Артемон в последнее время аппетита к корму? И не пропадало ли у вас чего блестящего? Украшения, пуговицы, мелочь какая?

Дама округлила глаза.

— Боже мой! — ахнула она. — Запонки! Запонки мужа, золотые, с бриллиантовой крошкой! Лежали на трюмо и пропали! Я на горничную грешила, чуть со свету не сжила бедную! Неужто он⁈

— Он самый, — кивнул я. — Ваш красавец польстился на блеск и наклевался. Эфирные птицы до блестящего падки, как сороки. Только золото с бриллиантами для его желудка не еда, вот Ядро и пошло вразнос. Никакое это не облысение. Банальнейшая эфирная изжога. Перья сыплются от спазмов, потому что при каждой икоте идёт выброс по хвостовому контуру. Лечится в два счёта.

— В два счёта⁈ — дама схватилась за сердце. — Так делайте же! Я заплачу сколько угодно!

Лечение и впрямь было нехитрое. Я приготовил тёплый зондовый раствор, мягкий и обволакивающий, с эфирным нейтрализатором, аккуратно промыл павлину зоб, выводя застрявшую дрянь. Артемон сопротивлялся, норовил клюнуть, обдал Саню облаком искрящейся отрыжки, отчего тот шарахнулся и витиевато выругался себе под нос. Но дело пошло. Следом я дал птице абсорбент, гасящий эфирное жжение, развёл в поилке ложку успокаивающего настоя.

Минут через десять Артемон встряхнулся, расправил хвост, горделиво распустил его веером и издал зычный, ликующий крик, от которого зазвенело в ушах. Икота прошла. Перья держались крепко, как влитые.

— Ну вот, — я потёр руки. — Жить будет. Запонки, к слову, выйдут естественным путём в ближайшие сутки, так что велите горничной приглядывать за лотком, авось выловит, золото не пропадёт. И впредь блестящее от него подальше прячьте. И на выставку ваш Артемон выйдет во всей красе, ни одного пёрышка не потеряет, ручаюсь.

Что тут началось. Дама всплеснула руками, прослезилась, прижала павлина к необъятной груди, обозвала меня спасителем, кудесником и единственным порядочным врачом на весь город.

Расплатилась она, не торгуясь, по особому тарифу, отсчитав купюры с такой щедростью, будто я воскресил Артемона из мёртвых. Сунула сверх того Ксюше шоколадку, Сане банкноту «на чай», величественно кивнула Денисову и уплыла, оставив за собой шлейф духов и сияющего, надменного павлина.

Когда колокольчик за ней смолк, Саня шумно выдохнул и помахал перед носом ладонью, разгоняя аромат.

— Фу-ух. Вот это мадам. Думал, я от её парфюма раньше копыта отброшу, чем павлин от изжоги, — он покосился на пачку купюр у меня в руке и присвистнул. — Но платит-то как! Мих, нам бы таких побольше. На одних запонках разбогатеем.

— Клиенты Гольдмана, — хмыкнул я, убирая деньги в кассу. — С них и кормимся. Ладно. Передышка кончилась.

— Кирилл, — повернулся я к Денисову, — останешься на приёме, подержишь оборону. Если что серьёзное, кричи. А мне нужны Саня и Ксюша. На пару слов.

Денисов кивнул и занял место за стойкой, а я поманил тех двоих за собой, в стационар, и плотно прикрыл дверь.

Пуховик дремал в углу, разморённый остатками седатива. Из птичьей клетки на стеллаже за нами настороженно следили два выпученных глаза. Паскаль, едва завидев меня, вжался в дальний угол сетки и мелко задрожал.

— Только не к барсу! — пискнул он заранее, на всякий случай. — Я ж сотрудничаю! Я весь ваш, по доброй воле!

Саня и Ксюша встали передо мной, переглядываясь, не понимая, к чему такая таинственность. Я выдержал паузу, обвёл взглядом эту разношёрстную компанию, преданного балбеса с барахолки, гиперответственную девчонку, что не умеет врать, и трясущегося в клетке шпиона-невидимку. Странное войско. Но другого у меня не было, и для того, что я задумал, оно годилось как нельзя лучше.

— Слушайте сюда, — негромко начал я. — Я знаю, как проучить Флаберсов. Как вернуть помещение Панкратыча и отбить у этих лощёных охоту к нам соваться. У меня есть план. Паскаль! Ты нам нужен. Есть шанс искупить свои грехи.

Я понизил голос, и трое моих заговорщиков, каждый на свой лад, подались ближе. Саня предвкушающе потёр ладони, Ксюша прикусила губу, а в птичьей клетке затих Паскаль. То, что я собирался им изложить, не годилось для чужих ушей, и стены стационара были сейчас самым надёжным местом во всём Петербурге.

* * *

Утро в клинике «Здоровое Ядро» начиналось неспешно, как и всё в жизни её владельцев.

В кабинете Александра Флаберовича стояли два глубоких кресла цвета благородного коньяка, друг против друга, между ними поблёскивала никелем итальянская кофемашина, размером с тумбочку и ценою с подержанный автомобиль.

За панорамным окном просыпался город, но хозяев кабинета город интересовал мало.

Сам Александр Флаберович, моложавый господин с холёным лицом и той самой ехидной, скользкой улыбочкой, что не сходила с его губ даже во сне, лениво помешивал серебряной ложечкой в крошечной чашке. Напротив развалился его компаньон, Ник Якубс, помоложе, с наглым прищуром и повадкой человека, привыкшего, что мир уступает ему дорогу.

— Нет, ты вообрази, — тянул Якубс, разглядывая собственные ногти. — В этом сезоне в Париже носят запонки с цветными камнями. Цветными! Сапфир, изумруд, всякая такая радость. Я заказал пару с турмалинами, под новый костюм. Думаю, к осенней неделе как раз поспеют.

— Турмалины это пошло, Ник, — Флаберович пригубил кофе и поморщился с видом тонкого ценителя. — Турмалины носят нувориши и футболисты. Истинный класс это чёрный жемчуг. Скромно и убийственно дорого. Никто не поймёт, кроме своих, а свои оценят.

— Тебе лишь бы поспорить, — лениво огрызнулся Якубс и потянулся за второй чашкой.

Жизнь, что и говорить, удалась. Конкурент на окраине шатался, лишённый зала под расширение. Старик-арендодатель надолго выбит из колеи. Барс ветеринара, если верить отчёту шпиона, должен был устроить хороший погром, и оставалось лишь дождаться, когда район облетит слух о бешеных тварях в подпольной живодёрне. Газетная похвала в «Вестнике» компаньонов поначалу взбесила, но они списали её на нерасторопность журналистишки и махнули рукой. Всё шло своим чередом, к закономерной победе.

— А этот окраинный коновал, — Якубс лениво усмехнулся, припомнив соседа, — он же до сих пор не понял, откуда ветер дует. Сидит в своей конуре, зверушек лечит за копейки, благородство изображает. Прихлопнем, как муху, и не заметит.

— Не скажи, — Флаберович качнул чашкой. — Скользкий тип. С Комаровой как-то ловко выкрутился, я до сих пор не понял, чем он её взял. Но это мелочи. Против денег и связей одно благородство не пляшет. Сожрём.

Идиллию нарушил телефон. Аппарат Флаберовича завибрировал на столе, и на экране высветился прораб, нанятый ломать стену в отжатом у старика помещении.

— Да, — лениво отозвался Флаберович, не вставая. — Что там у тебя, любезный?

Трубка заговорила быстро и сбивчиво, и холёное лицо Александра поплыло, теряя благодушие.

— Что значит «проблемы»? — он выпрямился в кресле. — Какая ещё дрянь? Ты прораб или кто? Решай вопросы… Что? — Он послушал ещё, и брови его поползли вверх. — Бред какой-то. Сейчас придём, разберёмся. Жди.

Он отбросил телефон и поднялся, одёргивая пиджак.

— Идём, Ник. На объекте что-то стряслось. Прораб лепечет, будто там завелась какая-то пакость. Сам, болван, разобраться не может.

— Вечно эти работяги панику разводят, — Якубс нехотя поднялся, допивая кофе. — Из-за каждой мыши шефа дёргают. Ну пойдём, глянем на твою пакость.

Компаньоны вышли из уютного кабинета, спустились и вразвалочку, пересекли улицу, направляясь к зданию напротив, тому самому, что ещё недавно принадлежало бесхитростному соседу-старику, а теперь по бумагам отошло в их пользование.

Они почуяли вонь ещё на крыльце.

Сначала потянуло чем-то кисловатым, гнилым, будто где-то протухла рыба. С каждым шагом к двери смрад крепчал, наливался густотой, и Якубс, шедший впереди, невольно замедлил ход и сморщился.

— Фу, чёрт. Это что, канализацию прорвало?

Они толкнули дверь, вошли и отшатнулись, как от удара.

Изнутри ударила волна такого зловония, что у обоих мгновенно заслезились глаза. Воздух в помещении стоял тошнотворный, в нём мешались запахи гнили, серы и протухших яиц. Но хуже запаха было то, что они увидели.

По стенам, по полу, по недоломанной кирпичной кладке расползались пятна. Не плесень в обычном смысле, не сырые потёки. Живые, пульсирующие наросты грязно-бурого и болезненно-зелёного цвета, они медленно вздувались и опадали, будто дышали.

По краям пятна отливали гнилостным фосфорическим свечением, а из вздутий с тихим чавканьем лопались пузыри, выпуская новые порции смрада. Пятна ширились на глазах, перетекали по поверхностям, тянулись друг к другу склизкими отростками.

Прораб и трое рабочих жались в дальнем углу крыльца, на свежем воздухе, бледные, с платками у лиц.

— Вот, шеф, — прораб мотнул головой в сторону двери, не решаясь приблизиться. — Сами видите. С утра пришли, открыли, а тут вот это. За ночь наросло, везде уже. Дышать там нельзя совсем, башка кругом идёт от одного запаха. Мужики наотрез отказываются заходить.

— Мы туда не полезем, — подтвердил один из рабочих, здоровенный детина, прятавший нос в воротник. — Хоть увольняйте. Оно ж токсичное, эта зараза. Глаза режет, в горле дерёт, того гляди траванёмся. Нам наше здоровье дороже вашего ремонта.

— Сёма сунулся было с утра, с ломом, — добавил прораб, кивнув на самого молодого рабочего, бледно-зелёного и осунувшегося. — Пять минут внутри пробыл. Вон, отдышаться не может, голова кружится, мутит парня. Что это за дрянь, мы знать не знаем, но штука недобрая. Может, и заразная. Тут без спецов никак.

Молодой рабочий в подтверждение слабо махнул рукой и сглотнул, борясь с тошнотой.

Флаберович, прижав к лицу надушенный платок, заглянул в дверь ещё раз и брезгливо отдёрнулся. Одно из пятен прямо у порога вздулось, лопнуло жирным пузырём и выпустило особенно густую волну смрада, от которой Александра передёрнуло.

— Что за мерзость, — прогнусавил он сквозь платок. — Откуда она взялась? Немедленно убрать! Залейте всё хлоркой, отдраить до блеска! Я плачу вам не за то, чтобы вы тут носы морщили!

— Какой хлор, ты в своём уме? — Якубс отступил от двери на безопасное расстояние, разглядывая пульсирующие пятна с опасливым знанием дела. — Хлором ты её только раздразнишь. Это не грибок и не плесень, это эфирная спора. Вонючка. Дрянь редкая. Её специально выводят. Хлоркой такую не возьмёшь, она на химию только злее растёт. Тут спецы нужны, дезинфекция эфирного класса, а это деньги и время.

— Откуда ты знаешь, что специально выводят? — Флаберович резко повернулся к компаньону, и в холёных глазах мелькнуло подозрение.

— Да слышал, начитан я, в отличие от некоторых, — огрызнулся Якубс. — Не я ж её сюда притащил, если ты на это намекаешь.

— А кто тогда? Само наросло, по-твоему? За одну ночь, прямо в нашем помещении?

— Откуда мне знать! Может, у тебя в документах что нечисто, может, помещение гнилое всучили!

Слово за слово, и компаньоны сцепились прямо на крыльце, на глазах у ухмыляющихся работяг, тыча друг в друга пальцами и повышая голос, два лощёных господина, враз растерявшие весь свой лоск посреди облака вони.

Перепалку оборвал телефонный звонок. Снова затрезвонил аппарат в кармане Флаберовича особой трелью, выделенной для важных контактов. Александр глянул на экран, и раздражение на его лице сменилось настороженностью. Звонила инспектор Комарова.

— Антонина Викторовна, — он отвернулся от компаньона и прижал платок к носу плотнее. — Чем обязан в такой ранний…

Он осёкся. Из трубки частила взвинченная, испуганная скороговорка, и с каждым словом холёное лицо Флаберовича бледнело, вытягивалось, теряло последние краски.

— Что значит «берегитесь»? — выдавил он. — Какая проверка?.. Внеплановая? Сегодня?.. Антонина Викторовна, да вы же сами обещали, что прикроете! Мы платим вам не за…

Трубка перебила, голос Комаровой сорвался почти на крик, который расслышал даже стоявший рядом Якубс.

— Я не смогла её остановить, Александр! — захлёбывалась инспектор. — Понимаете, не смогла! Это не моя инициатива, это приказ сверху, с самого верха спустили, через мою голову! Я узнала в последний момент! Они уже выехали к вам! Прячьте всё, что можно, и молите бога! Я вас предупредила, дальше сами!

В трубке щёлкнуло. Комарова бросила звонок, спасая собственную шкуру.

— Какой ещё верх? — пролепетал Флаберович в умолкший телефон. — Кто спустил?..

Ответа не было. Кто дёрнул за нити где-то наверху, кто превратил их уютную, отлаженную схему в готовую ловушку, осталось для компаньонов чёрной, непроницаемой загадкой.

— Саша, — глухо позвал Якубс, глядя поверх его плеча на улицу. — Саша, обернись.

Флаберович обернулся.

К парадному входу клиники «Здоровое Ядро», к их сияющим стеклянным дверям с золотыми буквами, медленно и неотвратимо подкатывал чёрный микроавтобус с тонированными стёклами. Он бесшумно остановился у крыльца. Распахнулись дверцы.

Из машины один за другим вышли трое. Двое крепких, в одинаковых тёмных костюмах, с одинаково непроницаемыми лицами, с папками и опечатанными кофрами в руках.

А впереди них шагал третий, постарше, седоватый, сухой, с цепким взглядом и складкой жёсткого рта, человек, привыкший, что при его появлении у людей холодеет в животе.

Компаньоны переглянулись, сглотнули и побросав всё, кинулись через дорогу к своей клинике, на ходу натягивая на побелевшие лица радушные, заискивающие улыбки.

— Господа! Господа инспекторы! — Флаберович подоспел первым, отдуваясь и пряча платок. — Доброе утро! Какая честь, какой неожиданный визит! Чем обязаны?

Седой смерил его долгим взглядом, от которого улыбка на лице Александра застыла и пошла трещинами.

— Инспектор Сидорович, Пётр Сидорович, городской ГосВетНадзор, — отчеканил он, не подавая руки. — Со мной группа. К нам поступил сигнал о грубых нарушениях в вашем учреждении. Очень серьёзных нарушениях, — он коротко кивнул на двери. — Нам нужно немедленно осмотреть клинику и ваш склад препаратов. Полный доступ ко всем помещениям. Будьте любезны не чинить препятствий.

Проверка покатилась по клинике «Здоровое Ядро» неторопливым, дотошным катком.

Инспекторы рассыпались по помещениям, работа у них была отлажена до автоматизма. Один сверял лицензии и сертификаты, листая папки с бесстрастностью счётной машины.

Другой простукивал холодильники, считывал температурные журналы, перебирал ампулы в лотках, сверяя маркировку с описью. Сидорович обходил клинику сам, заглядывая в каждый угол, открывая каждую дверцу, и от его цепкого взгляда, казалось, не могло укрыться ничто.

Флаберович и Якубс ходили за инспекторами по пятам, не отставая ни на шаг, улыбки на их лицах мало-помалу из заискивающих становились уверенными. Потому что проверка шла, а придраться было не к чему.

— Всё чисто, — едва слышно шепнул Якубс компаньону, прикрываясь ладонью. — Расслабься, Саша. У нас полный порядок. Лицензии в ажуре, склад в норме. Пусть роются.

— Знаю, — так же тихо отозвался Флаберович, к нему понемногу возвращался прежний скользкий лоск. Он украдкой потёр руки. — Пусть. Поищут, понюхают и уберутся. А мы потом жалобу накатаем, за необоснованную проверку, за моральный ущерб. Я этому их «верху» ещё попорчу крови.

Инспектор, листавший документы, закрыл последнюю папку и кивнул Сидоровичу, с бумагами порядок. Тот, простукивавший склад, доложил, что холодильники и опись сходятся, нарушений по хранению нет. Лощёные компаньоны переглянулись с плохо скрытым торжеством. Каждая минута безрезультатного обыска возвращала им уверенность, и Флаберович уже прикидывал, какими словами будет жаловаться наверх на самоуправство надзора.

— Видишь, всё путём, — одними губами шепнул Якубс. — Сейчас в кабинете поковыряются для виду и отвалят. Держи лицо, Саша. Главное, не суетись.

Флаберович держал лицо. Он даже обронил вслух, с холодком в голосе, что подобные внеплановые набеги дорого обходятся городскому бюджету и что у него найдётся, кому позвонить по этому поводу, фамилии он называть не станет, но люди серьёзные. Сидорович на колкость не ответил, лишь скользнул по нему тем же ровным взглядом, в котором не отражалось ровным счётом ничего, и двинулся в кабинет главного врача, последнее непроверенное помещение. От этого молчаливого равнодушия Флаберовичу впервые за утро стало чуть неуютно, но он отогнал тревогу, бумаги в порядке, склад чист, бояться нечего.

Он въедливо прошёлся по кабинету. Заглянул в шкаф с наградами и дипломами, где за стеклом красовались купленные сертификаты и снимки компаньонов с нужными людьми. Выдвинул верхний ящик массивного стола, перебрал бумаги, ничего не нашел. Якубс за его спиной уже почти расслабился, привалился плечом к косяку и предвкушал, как через пять минут будет с ледяной вежливостью провожать незваных гостей.

А потом второй инспектор, осматривавший угловой сейф, который Флаберович по требованию открыл сам, нехотя, с видом оскорблённой невинности и полной уверенности в своей чистоте, вдруг замер, наклонился ниже и потянулся внутрь рукой в перчатке.

— Пётр Сидорович, — позвал он ровным, лишённым выражения голосом. — Подойдите-ка сюда. Я нашёл.

В кабинете повисла тишина. Улыбка сползла с лица Якубса. Флаберович непонимающе шагнул было к сейфу, но наткнулся на предостерегающий взгляд Сидоровича и застыл.

Седой инспектор неторопливо подошёл к сейфу. Натянул на руку латексную перчатку, аккуратно, палец за пальцем. Наклонился и двумя пальцами извлёк из глубины сейфа маленький предмет. Поднял его на уровень глаз, к свету.

Это был крошечный прозрачный пакетик с зип-застёжкой. На дне его белела щепоть тонкого, едва заметного порошка с искрящимися вкраплениями.

Сидорович поднёс пакетик ближе, чуть приоткрыл застёжку и осторожно потянул носом. Глаза его сузились. Он перевёл медленный, тяжёлый взгляд на Флаберовича, следом на Якубса. Оба компаньона стояли белые как полотно, и ни один не мог выдавить ни звука. Они смотрели на пакетик, и в глазах у них плескался один и тот же ужас.

— Любопытно, — произнёс Сидорович, и его голос упал до ровного, ледяного тона, от которого по кабинету будто потянуло холодом. — Очень любопытно, господа. Незарегистрированный алхимический стимулятор. Высшая категория опасности. Запрещён к обороту повсеместно. — Он покачал пакетик в затянутых перчаткой пальцах. — А вы, я погляжу, держите его прямо в кабинете, в личном сейфе главного врача. Знаете, что вам за это полагается?

Он выдержал паузу, глядя в помертвевшие лица.

— От трёх до пяти лет лишения свободы. Каждому.