Глава 2

День выдался солнечный, и зрелище под этим ясным небом разворачивалось такое, что вся моя команда высыпала на крыльцо пет-пункта и замерла, боясь упустить хоть мгновение.

Через дорогу, у стеклянных дверей клиники «Здоровое Ядро», стояли полицейские машины и тот самый чёрный микроавтобус надзора. А из дверей, под локотки, выводили хозяев. Александра Флаберовича и Ника Якубса, лощёных господ вели в наручниках.

От прежнего лоска ничего не осталось. Помятые пиджаки, галстуки сбиты набок, серые холёные физиономии. Якубс затравленно озирался, Флаберович смотрел под ноги. У микроавтобуса оба подняли головы и нашли нас взглядом, стоящих напротив, и сквозь всю их растерянность плеснула такая чистая, концентрированная ненависть, что Ксюша поёжилась.

Саня сдержанностью не страдал.

— Эй, костюмчики! — заорал он через дорогу, сложив руки рупором, и замахал обеими ладонями. — Давай, до свидания! Пишите письма! В клеточку! Привет передавайте сокамерникам!

Он состроил такую зверскую рожу, скосив глаза и высунув язык, что Ксюша прыснула в кулак. Денисов, стоявший с краю, не выдержал и с облегчением расхохотался в голос, выпуская из себя напряжение этих жутких дней, когда над клиникой висела угроза. Смех у него вышел заразительный, и Ксюша, отбросив всякую солидность, тоже залилась, прикрывая рот ладошкой.

Я не кривлялся и не хохотал. Когда полицейский уже подсаживал Флаберовича в машину, я поймал его взгляд, тот в последний раз обернулся и я спокойно, без тени злорадства, доброжелательно склонил голову. Так кивают проигравшему сопернику, признавая, что партия сыграна честно.

Пусть бесятся. Я зверей не калечу и не пинаю людей лежачими. Я просто вернул им то, что они посылали мне, ровно в той же монете. Флаберович от моего кивка перекосился сильнее, чем от Саниных гримас, и нырнул в машину. Дверца захлопнулась.

Микроавтобус и полицейские отъехали, над улицей повисла тишина.

— Ну всё, — выдохнул Денисов, отсмеявшись и утирая выступившие слёзы. — Гора с плеч. Я ведь, честно сказать, всё время переживал. Всё ждал, что к нам нагрянут с проверкой, найдут Феликса, дракона, и закроют клинику к чёртовой матери. А оно вон как обернулось. К ним нагрянули.

— Прочувствовал, каково это, когда живёшь под топором? — хмыкнул я. — Вот они теперь то же самое испытают, только всерьёз и надолго.

— А поделом, — Ксюша поджала губы, и в ее обычно мягком голосе прорезалась несвойственная жёсткость. — Они же Пуховика отравить хотели. Беднягу. Чуть не убили. Таким и тюрьмы мало.

Саня всё ещё провожал взглядом опустевшую улицу, явно жалея, что спектакль так быстро кончился.

— Эх, жалко, телефон не достал, — сказал он. — Заснял бы, как этих франтов под белы рученьки выводят. Цены бы такому видео не было. Всем бы показывал.

Пока машины таяли в конце улицы, в голове у меня сама собой прокручивалась вся комбинация, разложенная по ходам. Со стороны вышло гладко, почти изящно. На деле же самым тонким и трудным звеном оказался маленький трусливый хамелеон, а вовсе не порошок.

Уговорить Паскаля просочиться к мажорам и подбросить улику в сейф было задачкой не из лёгких. Хамелеон упирался до последнего, трясся, скулил, что его поймают, сотрут в порошок, что он не самоубийца.

И тогда я зашёл не со страха, а с того единственного, что у этой склизкой твари оставалось. С профессиональной гордости.

— Тебя ведь кинули, Паскаль, — сказал я ему тогда. — Заказчики. Поматросили и бросили здесь за решеткой, и если мы тебя закуем навсегда, они не бросятся тебя выручать. А это, последнее дело. Это бесчестье. Какой же ты после этого профессионал, если позволяешь так с собой обходиться и упираешься?

И хамелеон дрогнул.

Гордость мастера, которую он ставил выше собственной шкуры, взыграла в нём с новой силой. Но одной гордости было мало, и я добавил к ней то, чего у бездомного говорящего пета отродясь не было.

Я пообещал ему дом. Полную защиту под крышей клиники, сытую жизнь, свободу ходить, где вздумается, без клетки и привязи. А главное, я дал ему клятву. Поклялся, что рано или поздно отыщу ту лабораторию, где его вывели, искорёжили мутагеном и выбросили в мир чужаком, и спрошу с неё за всё сполна. Вот это его и переломило. Одно обещание перевесило, что за него, безродного и битого, кто-то наконец вступится.

А чтобы внеплановая проверка свалилась на «Здоровое Ядро» внезапно, сверху, через головы прикормленных инспекторов, мне хватило одного звонка. Я набрал Гольдмана и попросил его об услуге.

У теневого мецената с его связями рычаги тянулись куда выше, чем у мелких клиник и их карманных контролёров, стоило ему шевельнуть пальцем, как машина надзора пришла в движение, и остановить её было уже некому. Кто и почему спустил приказ, Флаберсы так и не поняли, и пусть себе гадают хоть до самого приговора.

— Ну всё, спектакль окончен, граждане зеваки, — объявил Саня, потирая руки. — Расходимся по рабочим местам. Хотя нет, погодите. Кирилл-то наш половины не знает!

Мы вернулись в приёмную, и едва за нами закрылась дверь, Денисов развернулся ко мне с горящими глазами. Все эти дни он был на подхвате, ведя приём, пока остальные шептались по углам, и теперь требовал своего.

— Саня прав. Я в этой истории как слепой котёнок, — заявил он, скрестив руки. — Меня держали в неведении, я понимаю, конспирация, меньше знаешь — крепче спишь. Но теперь-то можно? Рассказывайте, как вы это провернули! Откуда взялась проверка, откуда вонища в их помещении, как попала к ним улика? Я же лопну от любопытства!

Саню и Ксюшу упрашиватт не пришлось. Они наперебой кинулись рассказывать, поминутно перебивая друг дружку, и в четыре руки нарисовали Денисову всю картину.

— Так это я плесень добывал! — Саня выпятил грудь. — На барахолке, у одного барыги в дальнем ряду, он её продает только проверенным людям. Эфирная плесень-вонючка, культурная спора, страшная дрянь. Он её в трёх банках держал, в свинцовом ящике, и то воняло на весь прилавок!

— А я раскидывала споры, — подхватила Ксюша, у которой от возбуждения порозовели щёки. — Ночью, пока никого не было. Всё рассчитала в какую вентиляцию заложить, чтобы за ночь расползлось по всему залу. Ну и по углам разложила еще. На стенах

Денисов слушал, кивал, а потом вдруг нахмурился, и в нём проснулся въедливый врач.

— Стоп. Эфирная плесень-вонючка? — переспросил он. — Так это же беда. Я про неё в академии слышал краем уха. Она ведь въедается в стены намертво, её ничем не вывести. Споры живучие, прорастают в любую щель. Помещение теперь, считай, заражено. Им-то поделом, но вы же сами хотели этот зал отбить под расширение. И что, теперь полгода ждать, пока эта зараза сама передохнет, а уж после туда соваться? Какое же это расширение?

— Отставить панику, Кирилл, — я усмехнулся. — Полгода ждать никто не собирается. Эта твоя страшная неистребимая плесень выводится элементарно. Эфирный раствор медного купороса, плюс ультрафиолетовая лампа. Пара часов работы, и от спор не останется и следа. Стены чистые, запах выветрится за сутки.

Денисов на меня удивленно уставился.

— Медный купорос? И ультрафиолет? — он недоверчиво моргнул. — Да быть такого не может. Нас учили, что против эфирной споры нет надёжных средств, только полная замена поражённых поверхностей. Снос и перештукатурка. Откуда вы…

— Из практики, Кирилл. Из долгой практики, — мягко ушёл я от ответа.

А про себя усмехнулся. Этот способ наука откроет для себя ещё не скоро. Лет через десять, если память меня не подводит, выйдет статья, наделает шуму, методику признают, внесут в протоколы. А пока что про дешёвый медный купорос против дорогущей напасти не знает почти никто.

— То есть, — медленно проговорил Денисов, — мы их вонючкой выкурили, помещение освободили, а сами за пару часов всё отмоем и въедем как ни в чём не бывало?

— Именно, — кивнул я. — Они долго будут думать, что зал отравлен намертво. А мы его вычистим за вечер.

Денисов покачал головой с уважительным восхищением и пробормотал что-то про то, что в академии явно учат не тому. Я только усмехнулся. Парень и не догадывался, насколько он прав, и сколько ещё подобных фокусов припрятано у меня в рукаве за долгие годы будущей практики, которую я уже однажды прожил.

— Это всё хорошо, — не унимался Денисов. — Плесень, проверка. Но кто же всё-таки рискнул сунуться к ним в кабинет и подбросить улику прямо в сейф главного врача? Это ж надо было пробраться мимо охраны. Кто этот герой?

Улыбнувшись, я выпрямился. Вот теперь настал момент, которого я ждал.

— Сейчас покажу, — сказал я и пошёл в стационар.

Я вернулся с клеткой в руках. Внутри, нахохлившись, сидел Паскаль, маленький, серый от привычной осторожности, и таращился на собравшихся с опаской зверя, не понимающего, к добру его вынесли или к худу. Я водрузил клетку на стол посреди приёмной, на самое видное место.

— Прошу любить и жаловать. Вот наш главный герой, — объявил я. — Паскаль. Это он просочился к Флаберсам в кабинет, мимо всех замков и подложил улику им в сейф. Он, рискуя собственной шкурой, сделал то, чего не смог бы никто из нас. Этот пет спас нашу клинику.

Повисла пауза. А потом приёмная взорвалась.

— Ура Паскалю! — заорал Саня, вскидывая кулак. — Молоде-е-ец! Чешуйчатый, ты гигант!

— Паскаль, ты герой! — Ксюша захлопала в ладоши и ее глаза сияли.

Денисов присоединился, размеренно хлопая. Шум поднялся такой, что задребезжали стёкла. С жёрдочки сорвался Феликс, спикировал на стол, приземлился рядом с клеткой и важно, сквозь прутья, похлопал хамелеона крылом по чешуйчатой спине.

— А что, недурно для мелкобуржуазного элемента, — снисходительно прокомментировал он. — Искупил, можно сказать, кровью. Реабилитирован перед лицом трудового коллектива! Объявляю тебе благодарность от лица партийной ячейки!

Потом из стационара, привлечённый гвалтом, вышел Пуховик. Огромный барс неторопливо подошёл к столу, поднялся, поставив на столешницу тяжёлые передние лапы, склонил здоровенную голову к клетке и через прутья лизнул Паскаля широким шершавым языком, прямо в морду, ласково и одобрительно.

И тут с Паскалем случилось что-то небывалое.

Хамелеон, всю свою жизнь сливавшийся с фоном, прятавшийся, делавшийся невидимым и незаметным, вдруг вспыхнул. Его чешуя пошла волнами чистого, яркого цвета, заиграла, переливаясь всеми красками разом, алым, изумрудным, засветилась изнутри, как праздничная иллюминация.

Он сиял. А по сияющей морде, из выпученных глаз, катились крупные прозрачные капли.

— У меня… у меня никогда такого не было, — выговорил он сквозь всхлипы, и голос его дрожал. — Меня… мной никто никогда так не восхищался. Никто. Я всю жизнь был мусором. Отбросом. Тварью, которую отовсюду гоняют, которой брезгуют, используют и выбрасывают. А вы… вы мне хлопаете. Барс меня лизнул. Спасибо вам. Спасибо, кожаные!

Он закрыл морду лапками и разрыдался уже в голос, сияя всеми цветами радуги, чем немало меня удивил. Видимо мутация не ограничивалась наличием голоса.

И эта смесь слёз и света была до того трогательной, что у Ксюши тоже заблестели глаза, а Саня шумно засопел и отвернулся, делая вид, что ему что-то попало в глаз.

Я смотрел на этого плачущего разноцветного хамелеона и думал, что вот сейчас, у нас в клинике стало одним обитателем больше.

Пет, которого всю жизнь гнали и использовали, впервые в жизни услышал, что он кому-то нужен и кем-то ценится, это всё перевернуло сильнее любого форсажа. Я знал по долгому опыту, что нет преданнее существа, чем-то, которое однажды подобрали и пригрели, когда оно уже махнуло на себя рукой. Паскаль был теперь наш. Окончательно и бесповоротно.

— Ну будет, будет реветь, — проворчал я, открывая дверцу клетки. Прежней нужды держать его взаперти больше не было. — Вылезай, герой. Хватит тебе по клеткам сидеть. Дом у тебя теперь есть, живи. Только по чужой картотеке больше не шастай, договорились?

Паскаль робко выбрался наружу, всё ещё переливаясь, утёр морду крылом и часто закивал, не в силах вымолвить ни слова. Саня тут же сунул ему кусок печенья из своих запасов, Ксюша погладила по чешуйчатой спинке, и хамелеон, обласканный со всех сторон, засиял тёплым, золотистым светом, какого я у него ещё не видел.

Я дал команде нарадоваться вволю, а сам, прихватив с собой только хорошее настроение, отправился по следующему делу. Денисова оставил на хозяйстве за главного и отправился разыскивать Панкратыча, чтобы обрадовать старика.

Долго искать его не пришлось. Я знал, где он пропадает с утра до вечера. Свернув за угол, я толкнул дверь пекарни Валентины Степановны.

Картина, открывшаяся мне за прилавком, стоила того, чтобы её запомнить. Семён Панкратыч, суровый отставной вояка, гроза дворовых алкашей, стоял у разделочного стола, повязанный поверх тельняшки фартуком в мелкий цветочек и месил тесто. Месил старательно, а рядом, направляя его огромные ручищи своими ладонями, стояла румяная Валентина Степановна и что-то приговаривала ему на ухо.

Стояли они очень близко и когда колокольчик звякнул, оба отпрянули друг от друга и залились краской, как пойманные за лишним школьники. Панкратыч сделался пунцовым до самой лысины и торопливо вытер руки о фартук, а Валентина засуетилась с полотенцем.

Я сделал вид, что ничего не заметил. Мало ли, человек тесто месит, дело житейское, а что щёки горят, так это от печного жара, известное дело.

— Доброго утречка, Валентина Степановна, — поздоровался я как ни в чём не бывало. — Семён Панкратыч, а я к вам. Есть хороший разговор. Уделите минутку?

— А, Мишаня! — обрадовался Панкратыч, явно радуясь поводу сбежать от неловкости. — Конечно! Я мигом! Валюш, я отойду по делу, скоро буду.

Он стянул цветастый фартук, нахлобучил кепку и выкатился ко мне на улицу, всё ещё пунцовый.

— Ну её, эту выпечку, — пробурчал он, отводя глаза. — Валентина попросила подсобить, тесто тяжёлое, ей одной не вымесить. Вот и того… помогаю. Чего хотел-то?

— Пойдёмте, — я кивнул в сторону его бывшего помещения. — Покажу кое-что. Идёмте, идёмте.

Мы подошли к двери отжатого помещения, того самого, где ещё вчера хозяйничали мажоры. Я повернул ключ и потянул дверь на себя.

Изнутри шибануло такой густой, тошнотворной вонью, что Панкратыч отшатнулся и зажал нос обеими руками.

— Тьфу, мать честная! — прогундосил он сквозь пальцы. — Это чего ж там сдохло-то⁈ Газовая атака, ей-богу! Я такой вони со срочной службы не нюхал!

Внутри по стенам всё ещё пульсировали гнилостные пятна плесени, медленно вздуваясь и опадая, отливая болезненным свечением. Зрелище было апокалиптическое.

— А вот это, Семён Панкратыч, — сказал я с удовольствием, прикрыв дверь, чтобы старик отдышался, — и есть ваш билет на свободу.

— Это как? — он непонимающе уставился на меня.

— А так. Помните, вы сокрушались, что договор аренды железный, что выпнуть жильцов нельзя, неустойка разорит? Так вот. Гляньте в свой контракт повнимательнее. В любом таком договоре есть пункт о сохранности и порче имущества. Арендатор обязан содержать помещение в порядке и не наносить ему вреда. А ваши драгоценные арендаторы развели тут агрессивную биологическую угрозу. Токсичную эфирную плесень. Привели помещение в негодность, создали опасность для жизни и здоровья. Это грубейшее нарушение договора с их стороны. А раз нарушили они, то расторгаете вы. В одностороннем порядке. И никакой неустойки с вас. Неустойку, наоборот, можно стрясти с них за порчу.

До Панкратыча дошло. Лицо его медленно расплылось в широченной, недоверчивой улыбке.

— Это что ж выходит… я их законно турнуть могу? И без штанов не останусь?

— Не останетесь, — заверил я. — Зафиксируйте порчу официально. Вызовите спецслужбу по эфирным угрозам, пусть составят акт. С этим актом и с пунктом договора любой нотариус в два счета оформит вам расторжение. Они в наручниках, оспаривать им сейчас некогда.

Панкратыч сгрёб было меня в охапку от полноты чувств, но тут же сник.

— Так-то оно так, Мишаня. Турну я их, спасибо тебе. А дальше что? Кто ж теперь снимет эту вонючую дыру? Помещение-то с такой славой да с такой плесенью никто за версту не подойдёт. Сидеть мне опять без арендатора и дохода.

— Я сниму, — спокойно сказал я.

Панкратыч моргнул.

— Ты⁈ Да куда тебе, ты ж в этой вони задохнёшься!

— Это моя забота, — улыбнулся я. — Помещение мне так и нужно. Так что беру. Только уговор. Раз помещение с вредностью, то и аренду давайте по-божески. Скидка двадцать процентов за вредность. По рукам?

— По рукам! — взревел Панкратыч и всё-таки облапил меня, оторвав от земли. — Мишаня! Спаситель! Да я тебе не то что двадцать, я тебе тридцать скину! Ну ты голова! Всё, бегу к нотариусу, и в эту, как её, в спецслужбу звонить, акт составлять! Сейчас всё оформим!

Он отпустил меня, нахлобучил кепку поглубже и припустил по улице с прытью, неожиданной для своих лет, на ходу выуживая телефон. От недавней пунцовой смущённости не осталось и следа, старик ожил и помолодел лет на двадцать.

Вечер незаметно опустился на город. Приём закончился, команда разошлась по домам, клиника затихла, и я, провозившись допоздна с бумагами, наконец добрался до съёмной квартиры. Олеся была на кухне, хлопотала у плиты, и по всей квартире плыл запах жареной картошки с луком.

Я залюбовался ею. А потом завёл разговор, который мы откладывали.

— Олесь. Может, хватит нам по разным комнатам ютиться? Перебирайся ко мне. Места хватит.

Она обернулась, держа лопатку, и щёки порозовели.

— Миш, ну как ты себе это представляешь? — она смущённо опустила глаза. — Тут же стенки картонные. В соседней комнате Кирюша. Я же при нём… ну, при родном брате за стенкой… я так не смогу. Стыдно же. Он всё слышать будет. Нет, ты что.

— Я, в общем, такого ответа и ждал, — кивнул я. Возразить было нечего, я и сам понимал, что брат за тонкой перегородкой не лучшее соседство для двоих. — Поэтому у меня другое предложение. Давай снимем отдельную квартиру. Свою. Только для нас двоих, без братьев и соседей.

Олеся захлопала ресницами, и на лице у неё проступил испуг.

— Мишенька, да ты что! — она всплеснула руками. — Это же дорого! Отдельная квартира, в приличном районе, да чтобы со зверями пускали. Это таких денег стоит! Мы не потянем. Ты и так на одну комнатушку еле наскрёб, я ж вижу, как ты считаешь каждую копейку.

Я улыбнулся. Пора было раскрыть один маленький секрет.

— За деньги не переживай, — мягко сказал я. — Это давно уже не проблема. Клиника на ногах, поток идёт, богатые клиенты платят щедро. Я ведь в этой комнатушке жил вовсе не от бедности. Я мог бы давно перебраться в нормальное жильё. Я жил тут только из-за тебя, Олесь. Чтобы быть рядом, через стенку. А теперь могу позволить нам обоим жильё, какое захочешь. Выбирай район, выбирай квартиру.

Олеся смотрела на меня во все глаза, переваривая услышанное, а потом вдруг просияла, подлетела и крепко обняла, ткнувшись носом мне в плечо.

— Правда? — выдохнула она. — Своя квартира? Только наша?

— Только наша, — подтвердил я, обнимая её в ответ.

Но радость её тут же сменилась тревогой. Олеся отстранилась, и лоб у неё озабоченно наморщился.

— Ой, Миш, а как же Кирюша? — спохватилась она. — Если мы оба съедем, то он же один в двушке останется. А аренду за две комнаты ему одному в жизни не потянуть, у него зарплата продавца, сам знаешь. Придётся ему всё бросать и в общагу перебираться. Жалко-то как.

— А вот об этом не печалься, — я хитро прищурился. — Кажется, у меня есть для Кирюши идеальный сосед. Точнее, соседка. Ксюша как раз ищет, куда бы съехать. Тихая, ответственная. Вот завтра ей мою комнату и предложу, я ж её освобождаю. И Кирилл при квартире, и человек при жилье. Все довольны.

— Мишка, ты гений! — Олеся звонко чмокнула меня в щёку и снова повисла на шее, сияя не хуже Паскаля. — Всё-то ты придумал, всё устроил!

Она отстранилась, глаза у неё горели уже совсем другим, мечтательным огнём. Принялась вслух перебирать районы, прикидывать, где бы хотела жить, чтобы и парк рядом, и до клиники моей недалеко, и кухня большая, она же готовить любит.

Я слушал её щебет, кивал, подбрасывал словечко, на душе у меня было тепло и спокойно, как не было давно. Картошка шкворчала на сковородке, за окном догорал майский вечер, рядом строила планы любимая женщина.

После всех этих дней с укусами, ядом, газетами и шпионами это простое домашнее счастье казалось мне самой большой наградой из всех. Старик во мне, переживший одиночество долгой первой жизни, тихо радовался, что на этот раз всё складывается иначе.

* * *

Утро следующего дня застало меня в пет-пункте раньше обычного. До начала приёма оставался ещё час, в клинике было пусто, только я и Ксюша, прибиравшая в приёмной перед открытием. Я решил, что момент подходящий, и завёл разговор о жилье, тем более что у меня для неё теперь имелось готовое предложение.

— Ксюш, — начал я как бы между делом, перебирая карточки. — Ну что, нашла себе квартиру? Ты ведь говорила, со следующей недели съезжаешь.

Ксюша, протиравшая стойку, замерла. Уши у неё мгновенно вспыхнули.

— Да… — она отвела глаза и заёрзала тряпкой по одному и тому же месту. — Уже почти… ищу вот. Варианты смотрю. Скоро найду.

Её голос, эта суетливая тряпка и пунцовые уши меня насторожили. Я отложил карточки, присмотрелся к ней повнимательнее и понял, что меня водят за нос.

— Ну-ка стоп, — я включил голос начальника. — А ну посмотри на меня. Ты ведь даже не искала никакой квартиры. Ни одного объявления не открыла, угадал? Признавайся, Мельникова. Сколько можно? Что ты как неприкаянная? Зачем тебе ютиться на раскладушке в стационаре, среди зверья, когда у тебя зарплата позволяет нормальное жильё? В чём дело?

Ксюша сжала тряпку в кулаке, и вдруг подбородок у неё задрожал. Моё давление оказалось последней каплей и она сорвалась.

— Да потому что мне здесь нравится! — выпалила она, и на глаза навернулись слёзы. — Потому что я не хочу никуда съезжать! Как я их всех брошу, вы понимаете⁈ Я же ночью встаю по три раза! Искорку проверить, чтоб вода не остыла, ей же холодно делается, мёрзнет она! Шипучку погладить, она без этого не засыпает, скулит! Пухлю одеялком укрыть, он же раскрывается во сне и дрожит, толстый, а мёрзнет! Феликс ночами не спит, ему поговорить надо, он мне про революцию рассказывает, а кто его слушать будет, если меня нет⁈ Как они тут все будут одни, без присмотра, всю ночь⁈ Я не могу их бросить! Не могу!

Я опешил. Стоял и хлопал глазами, как первокурсник на первой в жизни лекции.

Вот этого я никак не ожидал. За всеми хлопотами, за войной с Флаберсами, расширением и деньгами я проглядел простую вещь, что творилась у меня под носом. Девчонка без своего угла, нашла угол здесь, среди моих хвостатых пациентов. Для неё этот пет-пункт стал не местом работы, куда приходят с девяти до шести, а единственным на свете домом, где её ждут и в ней нуждаются.

И мохнатая, чешуйчатая, пернатая орава отвечала ей полной взаимностью, ходила за ней хвостом, привыкла к её ночным обходам и её рукам. Я-то, старый дурак, видел только неустроенный быт и лез чинить его деньгами, а тут дело было совсем в ином.

— Погоди, — медленно проговорил я. — То есть тебя и из той, прежней квартиры, не выгоняли? Ты сама не сьехала?

Ксюша шмыгнула носом и потупилась.

— Выгнали, — призналась она тихо. — Тогда, по-настоящему выгнали, хозяйка квартплату подняла, это правда. А потом… потом, когда деньги появились и можно было снять своё, я вдруг поняла. Что никуда не хочу. Что мне тут хорошо. Что это и есть моё место, моё призвание. Жить рядом с ними, заботиться. Вот и осталась. И не уйду.

— Так, это никуда не годится, — я нахмурился, сам не зная, сердиться мне или умиляться. — Ксюша, тебе сколько лет? Двадцать два? У тебя должна быть нормальная жизнь. Своя кровать, кухня, ванная, а не раскладушка в подсобке рядом с икающей саламандрой. Ты молодая девушка, тебе личную жизнь устраивать надо, а не Пухлю по ночам укрывать. Звери под присмотром, я камеры поставлю, сигнализацию на температуру, ночного сторожа найму, если надо. А ты будешь жить по-человечески. И у меня, кстати, как раз есть для тебя отличный вариант. Комната. Я свою комнату освобождаю, съезжаю. Хорошая комната, в двушке, сосед тихий, порядочный. Заодно и человеку поможешь аренду тянуть. Соглашайся.

— Не поеду! — Ксюша топнула ногой, и покатились слезы. — Не поеду никуда! Останусь тут, с ними! А если выгоните силой, я… я буду стоять под дверью клиники и плакать! Каждую ночь! Так и знайте!

Я стоял посреди приёмной и не знал, что мне делать с этой девчонкой. Ни уговоры, ни начальственный тон, ни логика на неё не действовали. Денежная неустроенность тут была ни при чём. Передо мной стояла упрямая, почти фанатичная преданность, против которой у меня не находилось ни единого приёма.

Гнать её силой? Рука не поднимется, да и не уйдёт она, и впрямь будет торчать под дверью. Оставить как есть? Тоже не дело, нельзя молодой девчонке всю жизнь куковать на раскладушке. Ситуация заходила в тупик, обе стороны упёрлись намертво и каждая по-своему была права.

Открыв рот, чтобы сказать хоть что-нибудь, я тут же закрыл его, так и не найдя слов. Ксюша стояла напротив, шмыгая носом, сжав кулачки, готовая защищать своё право на раскладушку до последнего.

И в эту патовую тишину, шурша крыльями, с верхней полки спланировал Феликс.

Сова приземлилась прямо на стол, ровно между мной и Ксюшей, развернулась туда-сюда, оглядела заплаканную ассистентку, смерила взглядом меня и приосанилась с видом председателя, взявшего наконец слово на буксующем заседании.

— Отставить слёзы и прения! — провозгласил он деловито, пристукнув лапой по столешнице. — Налицо тупиковая конфронтация двух упрямых классов, грозящая расколом в рядах! Но не отчаивайтесь, товарищи. У меня есть для вас решение. Идеальный компромисс, удовлетворяющий все слои населения!