Глава 3

Феликс обвёл нас с Ксюшей строгим взглядом.

— Суть конфликта мне ясна, — изрёк он. — Товарищ Мельникова не желает оставлять вверенный ей живой инвентарь без ночного присмотра. Опасение здоровое, классово верное. А вот решать его бегством с трудового поста, это мелкобуржуазный уклон, недостойный сознательного бойца.

Ксюша шмыгнула носом и насупилась, но возражать сове не стала. Со зверьём она была кремень, а перед говорящей химерой, которая читала ей лекции о пролетарской бдительности всегда робела.

— Посему, — продолжил Феликс и повернул голову ко мне, — вношу предложение. Назначить ответственным за ночную вахту меня.

Я сложил руки на груди. До приёма оставался час, и препираться с химерой в мои планы не входило. Сова, похоже, вписывала себя в них сама.

— Тебя? — хмыкнул я.

— Меня, — подтвердил Феликс. — Я сова. У меня, к вашему сведению, генетически обусловленная бессонница. Природа спроектировала меня бодрствовать в тёмное время суток, покуда всякие теплокровные дрыхнут. Я и так всю ночь сижу при товарище драконе, несу караул. Расширить зону ответственности на весь стационар мне не составит ни малейшего труда. Случись что внештатное, пожар или поползновение классового врага, немедля подниму тревогу. Глотка у меня, сами знаете, лужёная.

— Допустим, — кивнул я. — И что ты просишь за свои услуги?

Этого вопроса он ждал. Подобрался, янтарные глаза довольно сузились.

— Условия скромные, продиктованные исключительно нуждами службы, — объявил он. — Первое. Улучшенный паёк. Несение вахты требует калорий, на голодный желудок оборону не держат. Второе. Требую повесить в стационаре портрет. Для идейного воспитания пациентов и поддержания боевого духа личного состава. Зверь, выздоравливающий под верным портретом, выздоравливает сознательнее.

— Какой портрет? — спросил я, уже подозревая, что зря спрашиваю.

— Феликса Эдмундовича Дзержинского, — торжественно произнёс он. — Грозы контрреволюции и лучшего караульного в истории отечества. Кому, как не ему, осенять собой ночную вахту.

Я молча посмотрел на сову. Сова с достоинством, посмотрела на меня.

— Тёзку, значит, увековечить решил, — заметил я.

— Совпадение имён несущественно, — отрезал он, но перья на груди самодовольно встопорщились и выдали его с потрохами. — Существенны заслуги. И третье, последнее. Право на один свободный вылет в город. Раз в месяц. Размять крыло, обозреть с высоты пролетарские кварталы, проветрить мысли. Узник в четырёх стенах деградирует, а деградировавший караульный, это дыра в обороне.

Я перевёл взгляд на Ксюшу.

— Тебя такой охранник устроит?

Ксюша посмотрела на сову. Феликс приосанился, выпятил белоснежную грудь и застыл в позе памятника, всем видом показывая, что лучшего сторожа ей в жизни не сыскать. И ведь не врал. За напыщенным канцеляритом и расстрельными лозунгами в этой химере жила собачья верность команде. Он неотлучно стерег дракона, а в случае беды поднял бы такой хай, что вскочил бы мёртвый.

Ксюша всё это знала не хуже меня. Она вздохнула, поправила запотевшие очки и нехотя кивнула.

— Устроит, — буркнула она. — Только паёк я ему сама отмерять буду. А то он опять начнёт требовать добавки и пугать всех расстрелом за недовес.

— Клевета и поклёп, — оскорбился Феликс. — Я требую положенного по уставу. Сторож на голодном пайке, это прямой подрыв обороноспособности.

Я махнул рукой. Семь утра, а я торгуюсь с совой об усиленном пайке и портрете.

— Так и быть. Утверждаю, — я хлопнул ладонью по стойке. — Феликс заступает на ночную вахту. Портрет повесим, паёк назначим, вылет раз в месяц согласован, маршрут докладываешь заранее. А ты, Мельникова, слушай задачу. Сегодня проведёшь для нового сторожа полный инструктаж. Где какая поилка, у кого что в карте, какой температуры вода у Искорки, как часто проверять купол. Объяснишь, какие звуки ночью нормальные, а от каких надо поднимать всех на уши. Чтобы он не дёргал меня среди ночи из-за того, что Пухлежуй храпит во сне.

«…кто звал?.. вкусно где?.. я хороший…»

Я обернулся. В проёме маячила круглая морда Пухлежуя. Санин питомец, травоядная мохнатая сосиска на коротких лапах и первейший добряк во всём Питере, он услышал собственное имя и приплёлся выяснять, не дают ли где еды. По связи долетело сонное, благодушное:

— Никто тебя не звал, иди спать, — сказал я ему. Пухлежуй философски моргнул, развернулся и поковылял обратно к лежанке. Где-то на полпути он, судя по звуку, всё-таки нашёл чей-то ботинок и удовлетворённо начал его слюнявить.

— А сама, — продолжил я, снова поворачиваясь к Ксюше, — собираешь вещи и переезжаешь. Я освобождаю свою комнату, сосед остаётся на месте, человек тихий и порядочный, а вдвоём аренду тянуть всяко легче, чем поодиночке. Обживёшься, дальше сама решишь, что и куда. Вопрос закрыт.

Ксюша открыла было рот для нового раунда обороны, но передумала. До неё дошло, что её не выставляют на улицу и не отрывают от зверья. Что ей подыскали тёплый угол в десяти минутах ходьбы от клиники, с отдельной комнатой и нормальной постелью. Что о ней попросту позаботились, как умеют заботиться о своих.

Подбородок у неё дрогнул, на этот раз без всякой обиды. Она шагнула ко мне, и я уже приготовился к тому, что меня сейчас будут обнимать, чего я на дух не переношу с самого первого тела, но Ксюша в последний момент сдержалась и засияла благодарной улыбкой.

— Спасибо, Михаил Алексеевич, — тихо сказала она. — Я Феликса так выдрессирую, что он у меня каждую поилку по часам проверять будет.

— Только без перегибов, — встрял сторож. — Дисциплина дисциплиной, а творческая инициатива караульного священна.

До открытия еще оставалось время, был один пациент, до которого у меня всё не доходили руки.

Я заглянул в стационар. Пуховик лежал в дальнем углу, на своей подстилке, и откровенно тосковал. Он вымахал такой, что от прежнего подобранного в подворотне калеки с отнявшимися лапками не осталось и следа. Густая дымчатая шкура в чёрных розетках, лапы шириной в две мои ладони. Ядро, которое я слышал не прикасаясь пальцами, билось ровно и сильно, на твёрдом четвёртом уровне. Зверь, способный за минуту выстудить комнату до инея на стёклах, валялся в углу и маялся от безделья.

Я присел рядом, положил руку ему на загривок. По связи плеснуло горячее, давящее:

«Тесно, бежать хочу, и драться хочу… сила внутри давит, наружу просится.»

— Знаю, — сказал я вслух и мысленно толкнул в ответ волну спокойствия. — Чувствую. Тесно тебе в четырёх стенах.

«Хочу доказать, что сильный… хочу как те, на картинках, где звери бьются.»

Вот оно что. Где он успел углядеть Арену, я не знал, разве что Саня по своей дурости показал ему ролик на телефоне. Барс рос, копил силу и начинал смутно понимать, на что эта сила годится. У меня внутри шевельнулось нехорошее. Я слишком хорошо помнил, чем кончаются такие желания, когда зверя выпускают без подготовки, на чужой кураж и чужие ставки. Помнил до последнего вздоха, и не на одном звере.

— На Арену, значит, хочешь, — проговорил я. — Себя в деле попробовать.

«Да-да!»

— Хорошо, — сказал я. И сразу, пока он не возликовал: — Но запомни. Без подготовки тебя там сразу же сомнут. Сила без школы, это телега без вожжей. Ты ею не правишь, она сама тащит тебя в канаву. Будем укреплять базу. Сперва выносливость и точность, а после научишься держать лишний эфир в себе и спускать его строго по команде, когда я скажу. Договорились?

Барс поднялся, потянулся всем телом и в глазах у него зажёгся такой азарт, что ответ читался без всякой эмпатии.

Мы выскользнули через заднюю дверь на улицу. Утро выдалось тёплое, какое в мае в Питере выпадает не каждый год, и до ближайшего лесопарка было минут пятнадцать. Барс шёл у моей ноги, редкие прохожие косились на нас, но без испуга. Город фамильяров давно отучил людей шарахаться от чужого зверя. Навстречу прорысила тётка в спортивном костюме, а за ней по пятам, едва не отрываясь от асфальта на каждом шаге, катился толстый воздушный мопс. Чуть дальше дед на лавочке щурился на солнце, и у его ног, лениво пощёлкивая иглами, грелся старый игольчатый бродяг. Снежный барс посреди тротуара никого не смущал.

В парке я отцепил поводок, и началась работа. На дальней аллее парень в спортивной куртке гонял по кругу поджарого огнешёрстного мурлока, отрабатывая разгон с места. Он покосился на нас с уважительным любопытством, оценил барса намётанным глазом и одобрительно кивнул. Я кивнул в ответ. В городе, где у каждого второго прохожего за плечом трусит магический зверь, утренняя тренировка фамильяра была самым житейским делом.

Я гонял его между сосен, заставляя на полном ходу закладывать виражи и тормозить у самого ствола. Барс с разгону взлетал на пологий склон, перемахивал поваленные стволы, разворачивался в прыжке. Силищи в нём было через край, а вот точности не хватало, пару раз, не рассчитав инерции, он впечатывался плечом в сосну с такой дури, что сверху сыпалась прошлогодняя хвоя.

— Не на массу работай, на управление, — командовал я, отбегая в сторонку. — Лапу ставь мягче. Силой тут не возьмёшь, бери точностью.

Из-под куста прыснула шальная белка, и весь мой грозный фамильяр четвёртого уровня сиганул за ней, мигом позабыв про эфир и дисциплину. Белка ушла на сосну, барс затормозил у самого ствола, разочарованно фыркнув облачком инея, оглянулся на меня, будто спрашивая, засчитали ли попытку.

— Сосредоточься, охотник, — велел я, пряча усмешку. — Вернулись к делу.

Впереди было главное. Я заметил ещё в клинике, что барс, едва раззадорится, принимается сбрасывать лишнюю энергию вслепую, выдыхая морозный пар, с подушечек у него течёт иней. На улице или на песке это выдаёт его с головой и тратит силы впустую. Я подзывал его, заставлял замереть, набрать полную грудь, а потом по хлопку резко выпустить всё, единым облаком. Снова и снова. Чтобы холод выходил тогда, когда я скажу, и ни секундой раньше.

Вышло с четвертой попытки. По хлопку Барс выдохнул такой плотный клуб морозного пара, что трава вмиг поседела от инея, а сам он остался сухим и собранным.

«Вот так? Правильно сделал?»

— Вот так, — я потрепал его по холке. — Молодец. Теперь холод выходит из тебя по команде. Скажу, выпустил, промолчу, держишь в себе. Это и называется власть над силой.

От избытка чувств он на радостях чихнул, из ноздрей вылетела горсть снежинок, осевшая мне на рукав белой бахромой. Я отряхнулся. Барс смотрел на меня честнейшими глазами, всем видом давая понять, что это вышло само собой и к делу совершенно не относится.

К обеду я был голоден по-волчьи. Ноги сами понесли меня через дорогу, в кафе.

Я устроился за угловым столиком, и Олеся торжественно выплыла из кухни. Она поставила передо мной дымящееся чахохбили, пряное, с разварившимся до нежности куриным мясом в густом томатном соусе, а следом водрузила здоровенный хачапури, румяную лодку из теста, доверху налитую расплавленным сыром, посреди которого подрагивал желток, готовый растечься от первого касания вилки.

— Это я сама приготовила, — объявила она и встала напротив, с гордостью мастера, ждущего вердикта. — Марина разрешила поэкспериментировать на тебе, раз ты всё равно ешь что попало.

Я разбил вилкой желток, размешал его с сыром и маслом в кипящей сырной заводи, подцепил кусок горячего теста, обмакнул в эту золотую гущу и отправил в рот. И на мгновение напрочь выпал из реальности.

Пол жизни я провёл на варёной брокколи и протёртых супах, какие врачи прописывают человеку с убитым желудком, на пресной казённой бурде из корпоративной столовой, где еду оценивали по калориям и совместимости с зондом, а про вкус никто и не вспоминал. Я успел забыть, что еда бывает вот такой. Что тесто умеет таять на языке, сыр тянуться нитями, а желток обволакивать всё это тёплой плёнкой так, что хочется зажмуриться и не открывать глаз.

— Олесь, — выговорил я, прожевав, — это божественно.

Она засияла, но старалась не подать виду, только уголок рта дёрнулся вверх.

— То-то же, — сказала она. — А то заладил, «перекушу на ходу», «некогда мне». Сиди и ешь по-человечески, не на бегу.

Я уминал хачапури за обе щёки, подбирая хлебом соус со дна миски, и где-то между третьим и четвёртым куском вспомнил, что шёл сюда не только по зову желудка.

— Кстати. Хорошие новости, — сказал я. — Можешь искать нам квартиру.

Олеся замерла с пустым подносом в руках. Глаза вспыхнули, но тут же придержала радость и прищурилась.

— А Кирилл? — спросила она. — Удалось решить?

В этом был весь вопрос. Съехать из двушки и снять с Олесей собственный угол означало бросить её брата одного тянуть аренду, на которую и вдвоём-то хватало впритык. Кирилл пустил меня в комнату, ни разу не попрекнул лишним и даже изображал строгого старшего брата, оберегая Олесю. Оставлять его на мели я не собирался.

— с Ксюшей я поговорил, — сказал я. — Она переезжает в мою комнату. Ксюша девушка тихая, порядочная, по ночам разве что с совой про революцию беседует, да и то в клинике, а не дома. Аренду пополам потянут.

Олеся опустила поднос на соседний стол, и сдержанность с неё окончательно слетела.

— Ура! — выпалила она. — Я ведь уже присмотрела пару вариантов! Тут недалеко, две остановки. Светлая однушка, окна во двор.

Я прикинул в уме. Светлая однушка в этом районе потянет тысяч на двадцать пять, а то и на тридцать в месяц. Плюс сотня аренды за клинику, плюс сто двадцать особого кредита, а теперь ещё и стройка нового помещения на носу. Цифры выстраивались серьёзные, старик внутри меня привычно поджал губы и потянулся за тетрадкой. А потом я поднял глаза на сияющую Олесю, и старик молча убрал тетрадку обратно.

— Бери на заметку, — сказал я. — Вечером заскочу, гляну своими глазами.

Мы сидели и улыбались друг другу, как два дурака.

Вернулся я в клинику сытый и подобревший. Толкнул дверь, навстречу из приёмной шагнул Панкратыч, занимая собой весь проём, с широченной улыбищей.

Он молча, торжественно прошагал к стойке и звучно припечатал к ней ладонью сложенный вдвое лист. Свежий договор аренды.

— Всё! — рявкнул он так, что в стационаре кто-то пискнул. — Расторгли, как миленькие! Подчистую! Помещение снова наше!

— Сами съехали рабочие? — уточнил я, хотя уже всё понял.

— А куда б они делись! — Панкратыч раскатисто захохотал, и стёкла в окнах отозвались дребезгом. — Вонища там такая встала, что хорёк на пороге сдохнет! Они не выдержали. Прибежали, суют ключи, бледные, неустойку даже постеснялись просить, лишь бы я их с этим амбре отпустил восвояси. Я уж их не неволил, сам понимаешь, со всем нашим радушием проводил.

Повылезала вся команда. Саня, услыхав «помещение наше», радостно взвыл и, недолго думая, кинулся на шею опешившему десантнику. Следом, заразившись общим порывом, подскочила Ксюша и обхватила Панкратыча с другого бока, так что суровый бывший вояка, прошедший огонь, воду и медные трубы, очутился в кольце восторженных объятий и совершенно не знал, куда себя девать. Лицо у него медленно налилось багровым, как у школьника, которого при всём классе расцеловала учительница.

— Да ну вас, — пробурчал он, неловко похлопывая обоих по спинам своими лапищами. — Распустили нюни. Чисто дети малые, ей-богу.

— Панкратыч, вы герой! — заверил его Саня, отлипая.

— Герой, герой, — отмахнулся тот, пунцовый до самых ушей. — Отстаньте уже, кому говорю.

Я дал им порадоваться, а потом мягко вернул всех на землю.

— Отлично сработано, — сказал я. — А теперь за дело. Пока эта вонь не въелась в стены намертво, нам надо срочно избавляться от собственного биологического оружия. Иначе ремонтировать будет нечего, споры сожрут все подчистую.

Саня смотался в хозяйственный приволок, принес два мешка медного купороса и пару длинных ультрафиолетовых ламп. Я тем временем выдал штурмовой группе снаряжение. Респираторы и толстые резиновые перчатки по локоть, а поверх одежды, одноразовые защитные костюмы, в которых Саня немедленно стал похож на астронавта, упавшего духом.

— Слушайте внимательно, повторять не буду, — инструктаж я провёл коротко. — Купорос разводите один к десяти, не крепче, иначе заодно с плесенью сожжете стены. Наносите жёсткой щёткой, втирайте в каждую щель и под плинтусы. Где плесень была гуще всего, проходите дважды. Как высохнет, светите ультрафиолетом, по всей площади. Спора у эфирной плесени живучая, недоглядите, за неделю прорастёт заново, и начинай сначала. Вопросы?

— А если отравимся? — деловито осведомился Саня из-под респиратора.

— Не отравитесь, если респиратор не снимать. Окна нараспашку, работать только в проветривании. Через каждые два часа, перерыв на воздух, это обязательно, не геройствовать.

Денисов, до того молча наблюдавший, как ребята обряжаются в скафандры, вдруг стянул с себя чистый, отглаженный халат и аккуратно повесил его на спинку стула.

— Я с вами, — сказал он. — Нечего от коллектива отрываться. Быстрее управимся.

Я посмотрел на него. Бывший главврач конкурентов, человек, ещё месяц назад щеголявший в накрахмаленной сорочке и впаривавший богатым петам клиентов омоложение по тройной цене, по доброй воле вызвался драить плесень, бок о бок с Саней. Система портила его долго и старательно, да, видно, так до конца и не доломала.

— Без проблем, — сказал я. — Тогда расклад такой. Вы идёте мыть. Приём сегодня веду я один. Управлюсь, май на дворе, не сезон для лавины пациентов.

* * *

Управился я, надо сказать, без всякого надрыва. Народ в этот тёплый майский день предпочитал гулять по набережным, а не таскать зверьё по врачам, так что после обеда пациенты заходили редко и на удивление все безобидные.

Заглянула бабушка с электрическим хомяком, который перезарядился у неё на солнечном подоконнике и теперь искрил, словно неисправная розетка, и бил статикой каждого, кто совал палец в клетку. Я просканировал зверька браслетом.

[Вид: Хомяк электрический — Класс: Пет — Ядро: Уровень 1 — Состояние: перенасыщение статическим зарядом — Угроза: бытовая]

Лечение тут было копеечное. Заземляющий коврик в клетку, влажную тряпицу под поилку и строгий указ убрать зверя с солнцепёка. Хомяк, посаженный на коврик, обиженно затрещал, спуская лишнее напряжение в землю, и через несколько минут уже гладился без всякого членовредительства. Триста рублей, и довольная бабушка отбыла, прижимая клетку к груди.

Следом старичок принёс декоративного хорька, объевшегося чужого корма и страдавшего животом. Я прощупал тугое гладкое пузо, прописал щадящую диету и сорбент по граммам на вес зверька, взял полторы тысячи и проводил обоих до двери.

Уже под вечер прибежала запыхавшаяся школьница лет двенадцати с картонной коробкой, в которой обиженно ворочался стеклянный ёж. Зверёк в траве налетел на осколок бутылки и расколол одну из своих хрустальных иголок, оттого притих и нахохлился. Я подровнял скол небольшим алмазным напильником, чтобы ёж не поранился об острую кромку, запаял трещинку капелькой эфирной смолы и сказал девчонке неделю выгуливать колючего питомца только по чистым газонам. Денег с неё брать не стал, положил ежа обратно в коробку и отправил довольную хозяйку домой.

Мёртвый пациент рекомендаций соседкам не даёт. Зато спасённый задаром, нашепчет про меня всему двору надёжнее любой газеты. Так, в неторопливом ритме, день докатился до самого вечера.

Под закат, когда я уже подбивал кассу в тетрадке и прикидывал, не пора ли запирать лавочку, дверь в смежное помещение распахнулась, и оттуда, пошатываясь, вывалилась моя штурмовая бригада. Зрелище было то ещё. Грязные, потные, в подсохших разводах купороса на костюмах, они пропахли химией так, что у меня самого защипало в носу. Саня первым стащил респиратор, и под ним обнаружилась взмокшая, осоловелая, но совершенно счастливая физиономия.

— Всё, Мих, — выдохнул он. — Отмыли подчистую. До последнего уголка прошлись, по два раза. Аж блестит теперь, хоть прием веди.

— Блестит, — подтвердила Ксюша, сдирая взмокшие перчатки. — Светили ультрафиолетом везде, как вы велели, по всей площади. Ни единой споры не оставили, проверили.

Денисов молча кивнул, утирая лоб, вид у него был как у человека, который впервые поработал руками до седьмого пота и остался этим до странности доволен.

Я их ждал. И подготовился заранее.

Покуда они оттирали стены, я успел сгонять к Валентине Степановне в пекарню за стеной и вернуться с богатой добычей. Так что, когда уборщики, кое-как переодевшись и ополоснувшись под краном для зверей, вползли в приёмную, там их встречал накрытый стол. Заварочный чайник с крепким чаем исходил паром, а рядом, на широком блюде, громоздилась целая гора плюшек и пирожков, ещё пышущих жаром.

Команда, не веря глазам застыла.

— Это что, нам? — недоверчиво уточнил Саня, потянув носом.

— Заработали, — сказал я. — Налетайте, пока горячее.

Упрашивать их не пришлось. Голодная после многочасовой возни бригада набросилась на угощение. Саня запихивал в рот по полпирожка зараз, Ксюша дула на обжигающий чай и блаженно жмурилась, даже сдержанный Денисов потянулся за второй плюшкой и слегка смутился, поймав мой взгляд. На запах сдобы притащился Пухлежуй, встал у стола с такой умоляющей мордой, что Саня сжалился и отломил ему кусок без начинки. Из дальнего угла, за пиршеством настороженно следил Паскаль, и Ксюша, поколебавшись, протянула и ему пирожок. Хамелеон осторожно принял подношение, словно всё ещё не верил, что его и вправду угощают без подвоха.

Феликс, надзиравший за всем этим безобразием с верхней полки, не вынес зрелища провианта, расхищаемого без всякого учёта и ведомости.

— Возмутительно, — проскрипел он сверху. — Распределение идёт стихийно, без норм и отчётности! Этак мы и до махрового анархизма докатимся! Караульному, между прочим, по справедливости полагается двойная пайка за вредность ночной службы.

— Тебе Ксюша отмерит, по уставу, ты ж сам просил, — отозвался Саня и закинул в рот очередные полпирожка.

Сова оскорблённо нахохлилась, побормотала что-то про бюрократический произвол на местах, но с полки за пирожком всё-таки спикировала.

Пока команда жевала, отогреваясь чаем, я отошёл к окну и набрал Алишера.

— Алишер, привет, — сказал я, когда он отозвался. — Помещение освободилось, теперь оно наше окончательно. Когда сможешь зайти с бригадой, прикинуть фронт работ?

— Михаил Алексеевич, дорогой! — обрадовался он. — Рад бы хоть завтра прибежать, да никак. Дай неделю, дорогой, скорее при всём желании не выйдет. Объект тут внезапный нарисовался, горящий, кровь из носу надо сдать в срок, я на него всех людей бросил. Освобожусь, сразу к тебе, в первую же очередь, обещаю.

— Ничего страшного, — ответил я. — Подождём неделю. Зато я за это время как раз стройматериалы успею закупить.

— О, это дело! — оживился он. — Я тебе тогда списочек накину, что брать и сколько, чтоб ты барыгам втридорога не переплачивал. Ты только скажи, что конкретно строить будем. Планировку какую задумал? Сколько кабинетов, где операционная встанет, где стационар, или что ты там задумал. От этого ж всё дальше и пляшет.

Я хотел было ответить, открыл рот и осёкся.

Он спрашивал про планировку как про самую обыденную вещь на свете, а я стоял у окна, держал трубку и смотрел на свою команду. Саня с набитым ртом что-то горячо доказывал хохочущей Ксюше, Денисов отогревался чаем и впервые за долгое время выглядел своим, Пухлежуй клянчил третий по счёту кусок, а сова с верхней полки строго надзирала за расхищением общественного провианта, готовая в любой миг призвать расхитителей к революционному порядку. И до меня вдруг дошло, что планировка эта будет уже не только моя.

— Знаешь что, Алишер, — медленно проговорил я. — Перезвоню тебе попозже.

Я положил трубку и подошёл к стойке. Выдвинул нижний ящик, достал чистый, большой лист бумаги формата А3, припасённый невесть на какой случай, и чёрную ручку. Расстелил лист на столе, разгладил ладонью и придвинул табурет.

Команда притихла, не донеся плюшки до ртов, и уставилась на меня.

— Ну что, банда, — сказал я, щёлкнув колпачком ручки. — А сейчас начнётся самое интересное. Будем планировать нашу будущую клинику!