Глава 4

— Пойдёмте. На бумаге ничего толком не разглядишь, тут ногами надо.

Я встал посреди приемной, прикинул на глаз расстояния и зашагал вдоль стены, ведя перед собой в воздухе воображаемую черту.

Ксюша семенила следом с планшетом и карандашом, ловя каждое моё слово и тут же перенося его линиями на схему. Саня болтался позади, засунув руки в карманы, глазел по сторонам с видом человека, забредшего на бесплатную экскурсию. Денисов пошёл следом, молча.

— Начнём отсюда, — я остановился посреди приемной. — Смотровой стол убираем. Там будет большой открытый холл. Просторный, чтобы звери в очереди не сидели на головах и не грызлись. Ксюш, рисуй пустой прямоугольник, стойка вот тут, у окна.

Карандаш зашуршал по бумаге.

— Дальше. Нашу тесную операционную, где мы сейчас кромсаем и штопаем, отдаём под Смотровую номер один, — я вышел и толкнул дверь хирургии. — Для быстрых дел. Когти подстричь, уши почистить, осмотр, прививка. Оперировать тут можно сказать негде, повернуться толком нельзя, так что ее нужно переносить. Но помещению нечего пропадать зря.

Я прошёл дальше, к двери стационара, и придержал шаг.

— Стационар оставляем как есть. Зверьё лишний раз не дёргаем, переезды они не любят. Единственное, — я коротко глянул в сторону дальнего угла, где под куполом дремал дракон. — Ширму у купола при ремонте заменим на глухую фальшстену. От греха и от чужих глаз подальше. Снаружи будет выглядеть как кладовка, а что за ней, никому не надо знать.

Ксюша молча кивнула и вывела на схеме ровный прямоугольник без единой пометки. Умница, лишнего не пишет.

Мы вернулись в новый зал, и вот тут я развернулся по-настоящему.

— Здесь, у смежной двери, ставим Смотровую номер два. С раковиной, с подводом воды. Это уже для тяжёлых и сложных, для випов от Гольдмана. Разводим потоки, чтобы районная старушка с хомяком и клиент с породистым зверем друг другу не мешали. Простые случаи принимаем в первом, у самого входа. Тяжёлые ведём сюда, вглубь.

— С понтом, — уважительно вставил Саня. — Как в банке. Одно окошко для простых смертных и отдельный кабинет для солидных господ.

— Вроде того, — усмехнулся я и шагнул к центру зала.

И вот тут я остановился и заговорил не сразу.

— А здесь, — сказал я наконец, — будет сердце клиники. Настоящая операционная. Глухая, без окон. Бестеневая лампа над столом, нормальная приточная вентиляция, кафель. Рядом, дверь в дверь, помывочная со стерилизационной, чтобы руки готовить и инструмент обрабатывать, не бегая через весь зал.

Я стоял, водил ладонью по пустому воздуху, размечая то, что видел перед собой так ясно, словно оно уже поблёскивало никелем и белым кафелем. За многолетний опыт прошлой жизни я прооперировал не одну тысячу пациентов, и всегда в чужих стенах.

Больничных, устроенных по чьей-то смете и чьим-то правилам. А эту я разложу под собственную руку, до последней розетки, до высоты крючка на стене, как удобно мне и как надо моим зверям. И впервые за всю мою длинную практику она будет устроена так, как считаю правильным я сам, и принадлежать будет мне одному.

Я поймал на себе взгляд Ксюши. Она смотрела притихнув и, кажется, уловила краем что-то из того, что творилось у меня внутри. Саня ничего такого не понимал и, пользуясь паузой, почесал затылок.

— Мих, а эта твоя операционная, она ж денег сожрёт прорву, — заметил он. — Бестеневая лампа, вентиляция, кафель. Мы такое потянем?

И это я ещё про хирургический стол с антигравитационной платформой, на которой зверь лежит в невесомости, не стал вспоминать… Как-нибудь потом.

— Потянем, — ответил я. — Только растянем по времени, будем строить поэтапно, по мере денег. Сперва стены и коммуникации, оборудование докупим частями, что-то возьмём с рук, что-то у Гольдмана выпрошу. Год провозимся, зато сделаем как следует.

— Дальше, — я встряхнулся и пошёл к дальнему торцу. — Прямо из операционной, отдельной дверью, выход в послеоперационный стационар. Маленький, чистый, только тех, кто со стола. Никакой заразы, хроников по соседству. Отлежался, окреп, тогда уже переводим в общий.

Ксюша одобрительно кивнула. Денисов следом за ней.

— В углу, у чёрного хода, изолятор, — я притопнул ногой, размечая пятно на полу. — Со своей отдельной дверью на улицу. Заразного заводим и выводим только там, чтобы через общий холл не таскать и никого не перезаражать.

Я перешёл к стене у смежной двери, хлопнул по ней ладонью, и в голосе у меня прорезалась злость.

— А вот тут, рядом со Смотровой номер два, будет наша собственная лаборатория. Микроскоп, эфирный анализатор, центрифуга. Чтобы мы больше никогда не гоняли кровь на анализ через полгорода среди ночи, теряя драгоценные часы, когда у зверя эти часы могут быть последними.

Ребята притихли. Лаборатория клинике была нужна, чтобы не мотаться каждый раз в городскую и оперативно смотреть кровь пациента.

— У чёрного хода, — продолжил я спокойнее, — ставим постирочную с промышленной машиной и морозильник для реактивов. Чтобы всё держалось тут, в одном месте, под рукой, и не приходилось грязные халаты таскать по домам.

— Так, стоп, стоп, — Саня наконец не выдержал и всплеснул руками. — Мих, ты всё про работу да про работу. А телик⁈ А диван во всю стену⁈ Человеку же и отдохнуть где-то надо! Мы что, роботы бездушные, по-твоему?

Я не сдержал улыбки.

— А вот здесь, — я указал на светлый угол у окна, — будет ординаторская. Твой диван во всю стену, Саня, холодильник, кофемашина. И там же, у стенки, Ксюшин шкаф под карточки, во всю высоту, чтобы вся картотека была под рукой.

Саня расплылся, услыхав про диван, а Ксюша порозовела от удовольствия при упоминании своего шкафа. Денисов лишь слегка улыбнулся, он уже видимо устал, и сил на эмоции осталось мало.

Разморённую идиллию нарушил шум крыльев. С верхней балки, тяжело спланировал Феликс, сделал круг над нашими головами и приземлился Ксюше на планшет, едва не смазав лапой свежую схему.

— А позвольте полюбопытствовать, — проскрипел он, вертя головой и оглядывая разметку с дотошностью ревизора, — где на вашем прожекте отмечен пост караульного? Я вижу диваны, вижу кофемашины, буржуазный уют для личного состава. А где боевая позиция ночного часового, то бишь меня? Где, я спрашиваю, надлежащее место для портрета Феликса Эдмундовича?

— Твой пост, — терпеливо ответил я, — там же, где и был, при стационаре, у купола. Оттуда тебе весь новый зал простреливается через смежную дверь. А портрет повесим в холле, на видном месте, чтобы каждый входящий проникался.

Феликс это обдумал, важно переступил лапами по планшету и, кажется, остался доволен стратегической ценностью позиции.

— Резонно, — снизошёл он. — Обзор хороший, отход обеспечен. Утверждаю. Но требую, чтобы портрет висел не ниже метра семидесяти от пола. Для должного почтения.

— Кыш с чертежа, стратег, — Ксюша осторожно согнала сову с планшета. — Затопчешь мне всю Смотровую.

Мы обошли зал ещё раз, я поправил пару мелочей, сдвинул изолятор поближе к вытяжке, а Ксюша сноровисто перечертила схему. Через полчаса у нее на планшете лежал чёткий, толковый план, где всё стояло на своих местах. Потоки разведены, стерильная зона отрезана от грязной, каждый метр при деле.

— Отлично, — я оглядел готовый чертёж и остался доволен. — Теперь, Ксюша, слушай главную задачу. По этому плану составишь мне два списка. Первый, всё оборудование, что надо закупить, от смотровых столов и бестеневых ламп до анализатора, стерилизатора и последнего лотка. Второй, перечень строительных работ для Алишера. Где стену возвести, где воду подвести, где вытяжку ставить. Распишешь подробно, я проверю, и завтра всё скинем Алишеру, пусть прикидывает смету и материалы.

Ксюша кивнула. По глазам было видно, что задача ей в радость, что она уже мысленно раскладывает будущие списки по графам и столбикам. Дай ей волю, она бы и заночевала с этим планом, вычерчивая таблицы.

— Не сегодня, — предупредил я, разгадав её замысел. — Сегодня спать. Списки на свежую голову, с утра.

Ксюша вздохнула, явно прикидывая, нельзя ли всё-таки начать одну малюсенькую табличку прямо сейчас, но под моим взглядом сдалась.

— Хорошо, Михаил Алексеевич. С утра так с утра, — она бережно погасила планшет и прижала его к груди. — Только я половину списка уже в голове составила. Столы смотровые, две штуки, лампа бестеневая, лампа кварцевая для стерилизации…

— В голове держи сколько влезет, — усмехнулся я. — А на бумагу завтра.

* * *

Домой я добрался поздно и порядком вымотанный, но с той лёгкой, гудящей усталостью, что остаётся после хорошего, плотного дня. Кирилл засел у себя за приставкой, откуда доносились автоматные очереди и азартное бормотание, а сама Олеся дожидалась меня на кухне.

Едва я переступил порог, как она поманила меня к столу, где уже был раскрыт и подсвечивал синим ноутбук.

— Смотри, что я нашла! — глаза у неё горели азартом.

Я пристроился рядом, она защёлкала по вкладкам, которые успела найти. Пошли квартиры. Одна тесная, как пенал, другая с ремонтом времён застоя и коврами на стенах, третья хорошая, но заломили за неё столько, что впору было ахнуть. Олеся листала, коротко комментируя каждую, безжалостно отсеивая на ходу, пока не добралась до последней, прибережённой напоследок.

— А вот эта, — сказала она и торжественно развернула ко мне экран. — Гляди.

Светлая однушка на снимках выглядела уютно и приветливо. Большие окна, свежий простой ремонт без выкрутасов, кухня, где помещался нормальный обеденный стол, а не одинокая табуретка. Две остановки от клиники, тихий зелёный двор с тополями.

— Понимаешь, я ведь до неё ещё штук пять пересмотрела. И по той квартире, что раньше показывала, звонила, ту уже сдали, — затараторила Олеся, тыча пальцем в экран. — А эта их всех обходит, во всех смыслах. Она светлее, просторнее, и до тебя рукой подать, и хозяйка, я позвонила уточнить, оказалась адекватная, без закидонов и без «только славянам, только без животных». Я ей сразу про клинику и про то, что мы со зверьём возимся, а она ничего, только рада. Тридцать восемь тысяч в месяц. По нынешним временам за такую, считай, задаром.

Я разглядывал фотографии, прикидывая так и эдак, и чем дольше смотрел, тем больше она мне нравилась. Всё в ней было к месту, без показухи и без гнильцы. В какой квартире хочется остаться и обжиться всерьёз, на долгие годы.

— Хорошая, — согласился я. — Глаз у тебя намётанный.

— Завтра с утра позвоню, всё разузнаю, — Олеся уже светилась, подхваченная предвкушением. — Может, на днях и посмотрим её? А то по фотографиям одно, а придёшь, а там потолки в разводах и соседи с дрелью.

— Обязательно посмотрим, — сказал я и притянул её к себе.

Она уткнулась мне в плечо и я поймал себя на непривычном, почти забытом чувстве. После стольких лет, прожитых в прошлый раз на голом упрямстве и работе до седьмого пота, это тихое домашнее счастье казалось мне почти неправдоподобным. Слишком хорошим, чтобы верить без опаски.

Олеся, словно подслушав эту опасливую мысль, чуть отстранилась и посмотрела на меня.

— Ты чего вдруг задумался? — спросила она. — Не понравилась квартира?

— Понравилась, — я улыбнулся. — Прикидываю просто, куда диван встанет и где ты свою кулинарную библиотеку разместишь. Её у тебя, между прочим, на целый стеллаж набралось, все полки завалены.

— Ой, да ну тебя, — она шутливо пихнула меня локтем в бок, но по глазам было видно, что попал я в точку и она уже сама мысленно расставляет по будущим полкам свои затрёпанные поваренные книжки. — Стеллаж мы купим первым делом. И большой стол, чтобы можно было гостей звать.

* * *

Утро я по устоявшейся уже привычке начал затемно, раньше всех. В клинике стояла тишина, только за дверью стационара сонно посапывала на своей раскладушке Ксюша. Будить её я не стал, тихо прошёл мимо.

Куртку я накинул прямо на футболку, поманил Пуховика, и снежный барс, разом стряхнув дремоту, поднялся и потянулся, играя тяжёлыми мышцами под дымчатой шкурой. За последние дни он окончательно заматерел, вымахал в такого здоровенного зверя, рядом с которым волкодав показался бы болонкой.

Четвёртый уровень Ядра давал о себе знать в каждом движении, в этой сдержанной, пружинистой мощи, что копилась под шкурой и просилась наружу.

Мы выскользнули через задний двор и двинулись знакомой дорогой к лесопарку. Телефон, брошенный с вечера на стойке, так и остался лежать в приёмной, я об этом даже не вспомнил.

В лесопарке в такую рань не было ни души, мы с ходу принялись за работу. Я гонял барса по укатанным дорожкам, заставлял брать разбег, стелиться в длинных прыжках через коряги, тормозить у самого края оврага и по хлопку сбрасывать морозный пар единым выдохом. Пуховик слушался всё чётче, лишний эфир теперь выходил по команде, там, где он выдыхал, трава покрывалась ровным седым инеем.

«Нравится бегать. Я сильный, ещё хочу» — довольно постукивало по связи, и я невольно улыбался этому щенячьему азарту в теле матёрого хищника.

Я и сам, признаться, входил во вкус этих утренних вылазок. В прошлой жизни, прикованный к операционному столу и к больничным коридорам, я и мечтать не мог о таком, чтобы на рассвете, по росе, гонять через сосны снежного барса. Молодое тело просило движения и простора, и я, старый ворчун, впервые за долгие годы давал ему всё это без оглядки на возраст и болячки, которых у него попросту не было.

Мы уже заканчивали, когда на дальней спортивной площадке, за деревьями, появилась ещё одна пара. Девушка и собака.

Девушка была видная, спортивная, в облегающей форме для бега, с собранными в тугой хвост волосами, из тех, на кого невольно оборачиваются на улице. Но куда больше самой девушки меня заинтересовал её пёс.

Крупный поджарый доберман, только шерсть у него отливала глубокой, влажной синевой, словно вымоченная в чернилах, а с длинных клыков то и дело срывались и падали на землю прозрачные капли воды. Водный доберман, порода редкая и недешёвая.

Девушка гоняла его через барьеры, отрабатывая полосу, и дело у них не клеилось. Пёс подбегал к препятствию, приседал, коротко взлаивал и обходил барьер стороной, наотрез отказываясь прыгать. Хозяйка злилась всё сильнее, дёргала поводок и повышала голос.

— Барьер, я сказала! Барьер! Ну что ты как неживой сегодня⁈ Тысячу раз же брал!

Я смотрел на них и всё видел. Видел, как пёс бережёт заднюю правую лапу, как с опаской переносит на неё вес, как приседает перед барьером и в последний миг уходит вбок. Я приоткрылся эмпатией, и от добермана долетело сквозь собачью преданность и желание угодить: «…больно… нога… не могу… больно, когда толкаюсь…»

Девушка, в очередной раз дёрнув поводок, обернулась и перехватила мой взгляд. Лицо у неё вспыхнуло.

— Мужчина, вам что-то не нравится? — она подбоченилась и двинулась ко мне, чеканя шаг. — Чего вы на нас всё пялитесь? Стоит, понимаешь, глазеет из кустов.

— Смотрю, потому что ваш пёс не капризничает, — спокойно ответил я, не отводя взгляда. — Ему больно. Вы гоняете его через барьеры, а у него травма на задней лапе. Он обходит барьеры не от упрямства. Толкаться больной лапой ему сейчас попросту невмоготу.

Девушка осеклась, сбитая с толку моим ровным тоном. Злость на её лице поплыла, сменяясь растерянностью.

— Какая ещё травма? — она нахмурилась. — Он здоровый как бык. Просто характер показывает, разленился.

— Разрешите, — я, не дожидаясь особого позволения, подошёл к доберману, присел перед ним на корточки и осторожно взял в руки его заднюю лапу. Пёс напрягся, шевельнулся, но, почуяв уверенные пальцы, стерпел и не отдёрнулся. Я прощупал подушечки, косточки и суставы, под пальцами нашлось то, что искал. Один из пальцев сидел вывернутый в суставе, на ощупь был горячим и припухшим. Обыкновенный вывих, какой пёс запросто мог заработать, неудачно приземлившись после барьера.

— Вот оно, — сказал я. — Палец выбит. Обычный вывих. Держите его крепко за ошейник и не дёргайтесь, что бы сейчас ни услышали.

Поймав сустав, коротким выверенным движением я вправил палец на место.

Доберман пронзительно взвизгнул и дёрнулся всем телом.

— Осторожнее! — девушка шарахнулась назад, но тут же метнулась вперёд, чуть не сбив меня с ног, и голос её взвился до крика. — Идиот! Сумасшедший! Вы что творите, живодёр⁈ Что вы ему сделали, псих ненормальный⁈

— Тихо, — я перехватил её занесённую руку за запястье, останавливая, и говорил, гася её панику собственным спокойствием. — Ничего страшного я ему не сделал. Всё уже позади, худшее кончилось. А теперь просто попробуйте. Дайте ему команду.

— Какую ещё команду⁈ — Девушка задыхалась от возмущения, у нее на глазах блестели злые слёзы. — Вы ему лапу сломали, а он команду!

— Дайте команду, — повторил я, не отпуская её взгляда. — Барьер. И увидите всё сами.

Она смотрела на меня как на буйнопомешанного, но что-то в моём непоколебимом спокойствии заставило её послушаться. Всё ещё дрожа от гнева, она обернулась к псу и неуверенно, вполголоса выговорила:

— Барьер…

Доберман сорвался с места. Без хромоты и скулежа, он с ходу махнул через препятствие, легко и мощно, оставив за собой в воздухе мелкий сверкающий шлейф водяных брызг, и приземлился на все четыре лапы чисто, как влитой. Развернулся, подбежал к хозяйке как ни в чём не бывало и завилял обрубком хвоста, требуя похвалы.

Девушка застыла с приоткрытым ртом.

— Он… — она перевела ошалелый взгляд с собаки на меня и обратно. — Он прыгнул. И совсем, ни капельки не хромает…

— Больно ему было бы в любом случае, — сказал я, поднимаясь и отряхивая колени от земли. — Можно было сделать всё культурно. Отвезти в клинику, уложить на стол, вколоть наркоз, вправить во сне, чтобы ничего не почувствовал. Только это лишний стресс и приличная нагрузка на Ядро на пустом месте. А так, пять секунд боли, и всё, зверь снова здоров и бегает.

Она медленно опустилась на корточки рядом с псом и провела ладонью по его синеватой спине, словно заново с ним знакомясь. Доберман благодарно ткнулся мокрым носом ей в руку.

— А я на него всю неделю ругалась, — тихо проговорила она, и в голосе прорезалась вина. — Думала, ленится, характер перед соревнованиями показывает. Дёргала, покрикивала. А он терпел и молчал, бедняга, слова ведь не скажет.

Гнев с девушки сошёл окончательно, сменившись чем-то вроде восхищённого смущения. Она присела на корточки, потрепала по загривку добермана, недоверчиво ощупала его лапу, будто не веря, что всё и вправду прошло, и подняла на меня совсем другой, потеплевший взгляд.

— Вы ветеринар? — спросила она. — Настоящий? Это ж надо, вот так, с ходу, на глаз, без всяких там анализов… Слушайте, а дайте мне свой телефон? Я бы к вам своего оболтуса на нормальный осмотр привела. А то гоняю его по площадкам к соревнованиям, а он, оказывается, травмированный бегал, бедолага.

Свой телефон я как раз давать не хотел. Какая бы миловидная эта дамочка ни была, знаем мы таких. Только волю дай будут по каждому чиху своего добермана мне звонить. Так что лучше дать номер клиники.

— Конечно, — я кивнул. — У меня своя клиника тут неподалёку. Пет-пункт. Приводите вашего пловца, посмотрим его как следует, не на бегу.

Я похлопал себя по карманам куртки в поисках телефона. Пусто. Похлопал по другим, проверил задние, обшарил футболку. Телефона нигде не было.

— Хм, — я озадаченно оглядел себя. — А телефона-то при мне и нет.

— Вы что не помните номер своего телефона? — повела бровью девушка.

— Нет, — почти честно признался я. Свой-то номер я знал, а вот рабочий клиники напрочь вылетал у меня из головы. Надо будет кстати купить какой-нибудь красивый и простой номер. Но это потом.

Девушка прыснула, глядя, как я обхлопываю сам себя, будто на мне загорелась одежда, и, не удержавшись, принялась помогать мне искать вокруг того места где мы стояли.

— А тут смотрели? А сбоку? Может, сюда завалился?

— Да нет его, всё обшарил, — я развёл руками и рассмеялся сам. — Видно, на стойке в клинике оставил. Собирался впопыхах, затемно, вот и забыл. Ну да не беда, память дырявая, зато руки помнят.

— Забывчивый вы для доктора, — фыркнула она, и прозвучало это уже совсем весело, без прежней колючки.

— Есть такой грех, — согласился я. — Тогда сделаем проще. Клиника называется «Пет-пункт Покровского», это здесь недалеко, всякий покажет. Приходите, если что. Покровский Михаил.

— Ульяна, — она протянула руку, и рукопожатие у неё оказалось крепким и спортивным. — Спасибо вам огромное. Правда. Обязательно загляну.

— Заглядывайте. И пса пока поберегите, — кивнул я. — Недельку без барьеров, пусть сустав уляжется. Гулять можно, прыгать пока нельзя.

— Поняла. Доктор, — она улыбнулась. — Спасибо, доктор.

Она подхватила поводок и зашагала прочь, а водный доберман бодро потрусил рядом, оставляя на асфальте цепочку мокрых следов.

Пуховик, всё это время смирно просидевший поодаль в тени сосны, проводил уходящую пару долгим, одобрительным взглядом, и по связи от него долетело мечтательное:

«Красивая!»

— Молчи, ловелас мохнатый, — буркнул я ему вполголоса, пристёгивая поводок. — Ты у меня снежный барс, гроза будущих арен, а не кобель подзаборный. Веди себя соответственно званию.

Барс невозмутимо фыркнул облачком инея, нисколько не устыдившись потрусил за мной к выходу из парка.

В клинику мы вернулись, когда солнце уже поднялось и город окончательно проснулся. Ксюша к тому времени встала, умылась, привела себя в порядок и хлопотала в приёмной, заваривая утренний кофе. Пуховик, набегавшись до отвала, сразу утопал в стационар отсыпаться, а я скинул куртку и с наслаждением потянулся, разминая спину.

— Доброе утро, Михаил Алексеевич, — Ксюша поставила передо мной кружку, но вид у неё был какой-то надутый и обиженный. Она отошла к стеллажу, сняла с полки Шипучку, устроила зверька на локте и принялась поглаживать, пряча за этим занятием досаду. — Вы вот Пуховика каждое утро тренируете, возитесь с ним, в парк водите… А мы с Шипучкой чем хуже? Мы тоже хотим. Мы бы старались, честно.

Я отхлебнул горячего крепкого кофе и посмотрел на неё. За надутыми губами пряталась простая, понятная девчачья ревность, что учитель занимается с любимчиком, а её обходит вниманием.

— Ксюш, тут дело не в том, кто лучше, а кто хуже, и не в любимчиках, — сказал я. — Всё дело в Ядрах, они у них совершенно разного порядка. Пуховик у нас зверь боевой, четвёртый уровень, силища в нём такая, что дай слабину, он и человека покалечить может и стену выморозить до трещин. Его в узде держать надо, каждый божий день, иначе рано или поздно беда. Потому я с ним и вожусь. Любовь тут ни при чём, одна необходимость, чтобы он сдуру никого не покалечил. Твоя же Шипучка, это пока ещё мирный и тихий зверь, ей эти боевые нагрузки без надобности и даже пойдут во вред.

Ксюша слушала, всё ещё поглаживая зверька, но обида на её лице уже сходила.

— А чтобы ты не думала, будто я про вас забыл, — добавил я, — так я тебе ещё тогда целый набор упражнений для мимиков надиктовал. На маскировку, на быструю смену окраса, на реакцию. Вот их спокойно и делай с Шипучкой, хоть каждый день. Тут мне няньчиться без надобности, ты с ними один на один прекрасно справишься, лучше меня.

Ксюша мигом просияла, и вся обида слетела с неё, как не бывало.

— Правда? — она прижала Шипучку к груди, и та в ответ довольно сменила окрас под цвет её кофточки. — Ой, а я про них и подзабыла совсем, закрутилась. Я же их в блокнотик записывала, сейчас найду и прямо сегодня начну!

Она сунулась к своим записям, но вдруг замерла, будто что-то вспомнив, и хлопнула себя ладошкой по лбу.

— Ай, чуть не забыла! Михаил Алексеевич, вы ж телефон свой на стойке забыли, он разрывался всё утро. И пока вас не было, вам звонили. Ваша мама.

Я оглянулся на стойку, где и вправду лежал мой брошенный телефон, и в голове у меня что-то щёлкнуло, а следом накатило запоздалое, неприятное понимание.

— Ох, ёлки-палки, — я хлопнул себя по лбу вслед за ней. — Годовщина же. Сегодня. Совсем вылетело из головы за всей этой стройкой и планировкой.

— Ага, годовщина, — Ксюша сложила руки на груди, и в голосе у неё прорезались новые, наставительные нотки. Я же ей тоже рассказал, что мне нужно будет отойти к родителям. — Тридцать пять лет, между прочим, не шутка. Вам обязательно надо прийти!

— Ладно, ладно, приду, — я примирительно поднял ладони. — Схожу, конечно, куда я денусь.

Ксюша прищурилась и смерила меня строгим взглядом, разом сделавшись похожей на въедливую учительницу, поймавшую ученика на вранье.

— Михаил Алексеевич, — протянула она с подозрением. — А чего это вы кисло так? Вы что, не хотите идти к родителям на праздник?