Глава 16

Первые три минуты я почти ничего не понимал.

Говорили они одновременно, глядя при этом в разные углы стационара, и каждый излагал собственную версию событий, никак не связанную с версией другого.

Из общего потока выныривали отдельные острова смысла: торт, чай, пиво, какой-то сироп, «я же не такая», «да я вообще не поэтому», снова торт. Пуховик в вольере переводил взгляд с одного на другого и даже дежурный рык приберёг до лучших времён.

— Стоп, — сказал я. — По одному. Саня.

Саня набрал воздуха и покраснел, что само по себе тянуло на симптом, краснеть он отрадясь не умел.

— Мих, ну чего ты как на допросе… Ну, сидели, ну, хорошо сидели. Потом Кирюха спать ушёл, а мы ещё сидели. А потом это… уснули. Вот. И я утром просыпаюсь и думаю, всё, Шестаков, приехали. Она же не такая, она подумает, что я специально подпоил и полез. Ну я и решил, по-благородному, сделаю вид, что ничего не было. Чтоб ей неудобно не было. Я же для неё!

— Для меня⁈ — Ксюша развернулась к нему всем корпусом. — Для меня⁈ А я утром смотрю, он спит и делает вид, что ничего не было! Значит, думаю, для него это ошибка! Пива выпил и ошибся адресом! Ну и я тоже молчала! Из гордости! Придурок!

— Сама… — Саня запнулся, поискал слово побезопаснее и мужественно закончил: — Сама из гордости!

Я поднял ладонь. В наступившей тишине стало слышно, как за стеной у орлов Алишера что-то шуршит, перекур продолжался, и слава богу.

Пауза вышла долгой и очень информативной. Ксюша медленно залилась краской.

Я смотрел на них и чувствовал, как во мне борются два специалиста. Главврач требовал вернуть всех к работе и не заниматься ерундой. Семейный психолог из детского сада, которым я, судя по всему, работал по совместительству, требовал довести случай до выздоровления. Психолог победил, случай был запущенный.

— Так. Диагноз ясен, — объявил я. — Острая взаимная деликатность, отягощённая подростковой тупостью. Оба хотели как лучше, оба намолчали себе ледниковый период. Назначаю лечение.

— Какое? — с опаской спросил Саня.

— Стационарное.

Я вышел из карантинной зоны, закрыл дверь и повернул ключ. С той стороны стало очень тихо, и в этой тишине ручка дёрнулась, раз и другой.

— Михаил Алексеевич⁈ — донеслось приглушённо от них двоих разом.

— Карантин, — сообщил я двери. — На табличке всё написано. Покинете изолятор, когда договоритесь. Не раньше. Время пошло.

В приёмной Денисов делал вид, что протирает и без того чистую стойку. Судя по скорости, с которой он отвёл глаза, слышимость его устраивала.

— А это законно? — осторожно спросил он. — Сотрудников запирать.

— Это не запирание. Это изоляция очага заражения, — я налил нам обоим кофе. — Всё по протоколу, на двери же написано.

Кофе мы допить не успели. Минут через десять из-за двери стационара постучали. Робко, совсем не в том ритме, в котором ломятся наружу.

— Михаил Алексеевич… — голос у Сани был тихий и какой-то новый. — Мы договорились.

Я отпер дверь. Эти двое стояли красные посреди стационара и держались за руки так крепко, будто их уже пробовали разнимать. Пуховик за их спинами сиял.

Со шкафа, из пустоты, раздался голос Паскаля, преисполненный чувства:

— Совет да любовь. Эклер с меня.

— Диагноз снят, — сказал я. — Оба на рабочие места. И, Ксения… ну хоть ты будь мудрее.

Они разошлись по постам, а я допил остывший кофе и отметил про себя странную вещь. Я вскрывал абсцессы и выводил пациентов из клинической смерти. Случай острой взаимной деликатности я вылечил впервые, и по ощущению в груди он почему-то шёл по разряду сложных операций с благополучным исходом.

Дальше день покатился рабочим порядком, и очень скоро выяснилось, что лечение подействовало лучше, чем я рассчитывал.

Никакого воркования, никаких голубков по углам, эти двое просто снова заработали как единый механизм, только теперь вообще без зазоров. Ксюша бросала взгляд, и Саня уже нёс нужный фиксатор.

Саня чесал в затылке над коробкой, и Ксюша, не отрываясь от журнала, говорила «на верхней полке слева». Кофе на моём столе появлялся сам собой и я так и не отследил, кто из них его приносит. Командная гармония вернулась и прихватила с собой премию.

В середине приёма ко мне тихо подошёл Алишер. По его сложенному лицу я сразу понял, новость будет из тех, которые начинают со слова «слушай».

— Слушай, Михаил Алексеевич. Дверь железную между залами придётся снимать. Совсем. Проём расширяем, коробка старая, перекошенная, новую поставим в конце, когда стены выведем. Дня три-четыре проём будет открытый, строительной плёнкой закроем в два слоя. Пыль не пройдёт, мамой клянусь.

— Мамой, значит, — задумчиво посмотрел я на него.

— А потом поставим новую, — Алишер поймал моё выражение лица и заторопился с хорошими новостями. — Красивую, современную, с окошком! Будешь через окошко смотреть, как у тебя операционная живёт!

Пыль меня волновала во вторую очередь. В первую очередь меня волновало, что между недостроенным залом и моей клиникой на три-четыре ночи остаётся полиэтилен. Я покосился на дверь стационара, прикинул расклад и скрепя сердце кивнул, без расширенного проёма не будет ни операционной, ни всего остального, ради чего мы это затеяли.

Алишер ушел. Я вошел в стационар.

С верхней жёрдочки немедленно спланировал Феликс и приземлился на стол с грохотом целого гарнизона.

— Разрешите доложить! Демонтаж рубежа обороны считаю стратегической ошибкой! — жёлтые глаза горели штабным негодованием. — Плёнка не является фортификационным сооружением! Плёнку можно вскрыть когтем! Я проверял!

— Когда ты успел проверить?

— Заблаговременно! — отрезал Феликс. — Требую усиления ночных постов на период уязвимости периметра!

— Усиление будет, — пообещал я. — Обходы чаще, Пуховик в режиме полной боевой озвучки. И я попрошу Алишера оставлять в проёме стремянку с вёдрами, любой, кто полезет через плёнку, о ней узнает громко и сразу.

Феликс склонил голову, провёл в уме штабные расчёты и признал схему сносной. Стремянка с вёдрами, кажется, примирила его с реальностью лучше любых слов, в его картине мира ловушка, гремящая жестью, стояла где-то рядом с дымовой завесой.

Ближе к полудню, в законный тихий час, когда перфораторы смолкли, к нам пришли со случаем, ради которого я когда-то и выбрал эту профессию.

Мама с дочкой лет одиннадцати принесли эфирную шиншиллу-песчанку, округлый зверёк песочного окраса с огромными ушами, которые по злой иронии природы не работали. Девочка держала переноску на коленях и смотрела в пол.

— Мы её полгода назад взяли, — виновато объясняла мама. — Заводчик потом только признался, что она глухая от рождения. Мы уж и так, и этак… Она сломанная какая-то, доктор. Замкнутая. Сидит в углу клетки, на имя не откликается, к рукам не идёт. Дочка вон плачет, думает, что Буся её не любит.

Я просканировал зверька браслетом.

[Вид: Шиншилла-песчанка эфирная — Класс: Пет — Ядро: Уровень 1 — Состояние: врождённая глухота; гиперрецепция вибраций — Угроза: отсутствует]

Вторая строка состояния была написана мелко, но для меня она горела крупными буквами. Я посадил Бусю на смотровой стол и стал наблюдать. Зверёк сжался в комок, уши-локаторы висели бесполезными лопухами. А потом за стеной кто-то из орлов уронил доску.

Буся ожила. Развернулась в сторону стены, привстала и плотно, всеми четырьмя лапами, прижалась к столешнице, растопырив пальцы. Усы ходили ходуном, глаза заблестели.

«…пол гудит!.. большое упало!.. интересно!.. ещё!..»

— Она у вас не сломанная, — сказал я. — Она глухая, это правда и это навсегда. Но природа ей выдала компенсацию, гиперчувствительность к вибрациям. Она слышит телом. Лапами, животом, усами. Весь наш ремонт для неё сейчас как радиоспектакль. А вы с ней разговариваете голосом, то есть на языке, которого для неё не существует.

— А на каком… существует? — тихо спросила девочка.

— Сейчас покажу. Смотри.

Я легонько стукнул костяшкой по столу, два коротких, один длинный. Буся крутанулась на звук, которого не слышала, и засеменила к моей руке, наступая на вибрацию, как на след. Возле костяшки она встала столбиком и требовательно уставилась на меня.

«…говорящий!.. первый говорящий!.. ещё скажи!..»

Девочка смотрела на это во все глаза. Потом несмело постучала по столу сама, подушечкой пальца. Буся развернулась и потопала к ней.

Дальнейшее в моём участии не нуждалось. Через пять минут эти двое вовсю разговаривали, девочка выстукивала ритмы, шиншилла отвечала, приплясывая и топоча задними лапами, мама плакала и этого не скрывала. Я выписал им инструкцию, общение стуком, виброигрушки, коврик с шершавой фактурой в клетку, и никаких обид на зверя, который ждал, когда с ним заговорят.

— С вас четыреста рублей за осмотр, — сказал я.

Следующего пациента я отдал Денисову.

Решение созрело ещё вчера, на свинке с удлинителем, а сегодня дозрело окончательно. Когда Ксюша объявила «эфирный кролик, подозрение на новообразование», я снял перчатки и отошёл к шкафу с кормами.

— Кирилл. Ведёшь ты. От анамнеза до назначений, целиком. Я постою тут и помолчу.

Денисов застыл. Потом кивнул, одёрнул халат и вышел встречать.

Хозяйка внесла вислоухого эфирного кролика на подушке, как наследного принца. Сама она была из подготовленных, распечатки из интернета, список симптомов по пунктам и готовность к худшему в глазах.

— Вот, — она выложила распечатки. — На левой передней лапке шишка. Я почитала, всё сходится, эфирная опухоль подушечки. Тут написано, нужна томография срочно, пока не поздно. Мы согласны, сколько бы ни стоило! Пятнадцать тысяч, двадцать, только спасите Персика!

Я видел, как у Денисова дрогнула рука. Старый рефлекс, вбитый годами «Здорового Ядра», повёл её к сканеру и прейскуранту, клиент созрел, клиент сам просит дорогую диагностику, оформляй и не думай. Рука прошла половину пути, наткнулась на мой взгляд из угла и легла на смотровой стол.

— Давайте начнём с лапы, — сказал Денисов. — Томограф от нас не убежит.

Дальше я наблюдал выпускной экзамен. Денисов собрал анамнез: когда заметили, как быстро растёт, хромает ли, грызёт ли лапу. Уложил Персика, успокоил, прощупал шишку с обеих сторон. Нахмурился, для опухоли образование было слишком подвижным и слишком горячим. Развёл шерсть, заглянул между подушечек, попросил у Ксюши лупу и пинцет.

— Так, — сказал он, и в голосе прорезалось что-то, чего я в нём раньше не слышал. — Вот и наша опухоль. Смотрите.

На свет, зажатая пинцетом, явилась эфирная колючка-паразит, полупрозрачная, с зазубренным жалом. Такие цепляются к петам в парковой траве и месяцами сидят между подушечек, окукливаясь в плотный горячий желвак. Персик дёрнул ухом и немедленно принялся вылизывать освобождённую лапу.

— Никакой томографии, — Денисов опустил колючку в лоток. — Противовоспалительная мазь, вот эта, двести сорок рублей в любой аптеке, мазать пять дней. Через неделю покажитесь, но, скорее всего, к тому времени вы про эту лапу уже забудете.

— А… опухоль? — хозяйка растерянно смотрела на свои распечатки.

— А опухоли, о которой вы говорили, не было. Была колючка.

Ксюша всё это время держала оборону у приоткрытой двери смотровой, делая вид, что раскладывает документы на стойке. Бумаги она раскладывала одни и те же, по четвёртому кругу, и в момент, когда колючка легла в лоток, за дверью раздался тихий, но отчётливый победный писк.

Проводив пациентов, Денисов вернулся в смотровую и посмотрел на меня. Я молчал весь приём и сейчас тоже ничего не сказал. Просто кивнул.

По тому, как он выпрямился, было видно, этот кивок он положил куда-то туда, где у людей хранятся дипломы. Блокнот, между прочим, так и остался в кармане нетронутым.

Записывать было нечего, методика на этот раз была его собственная.

Панкратыч возник на пороге после обеда, в самый разгар грохота.

Возник по-хозяйски, без звонка, сунул голову в дверь, повёл носом на цементный дух и вошёл. Семён Панкратыч знал в этом доме каждую трубу и каждый стык, и по лицу его было видно, что явился он не в гости, а с инспекцией по зову сердца.

Зрелище ему открылось соответствующее. Проём в новый зал распахнут и уже затянут плёнкой, из-за плёнки бьёт свет прожекторов и грохот, по углам штробы, пыль столбом, и в этой пыли орлы Алишера разбирают перегородку.

Лицо старого десантника мрачнело с каждой секундой осмотра.

— Ироды, — выговорил он. — Что ж вы наделали-то… Тут же стена была. Я её сам шпаклевал.

Из-за двери с табличкой «Карантин» раздался дежурный раскат, Пуховик отрабатывал легенду по расписанию. Панкратыч покосился на дверь без всякого испуга.

— Этот, что ли, бушует? Здоров бушевать. Ты его хоть выгуливаешь, зверюгу?

— Выгуливаю, Семён Панкратыч. Это он не бушует, это он работает. По штатному расписанию.

— Это что ж за работа такая?

— Семён Панкратыч, — я взял со стойки чертёж и ловко перевел тему. — Пойдёмте. Покажу, что тут будет вместо стены.

И мы пошли по руинам. Я вёл, разворачивал чертёж на каждом рубеже и показывал, вот здесь вторая смотровая, свет с двух сторон. Здесь операционная, а перед ней предбанник с мойкой, чтобы стерильная зона была настоящая, по норме. Тут изолятор с отдельной вытяжкой, вот канал. Тут лаборатория, маленькая, но своя, анализы перестанем возить через полгорода.

Алишер шёл рядом и вставлял тихие, точные уточнения, по одному на помещение: вентиляцию выведем на задний фасад, пол в операционной зальём заново, с усилением, под тяжёлый стол, всю проводку меняем, старая своё отжила.

Панкратыч слушал молча. Останавливался, стучал по несущей стене, заглядывал в штробы, задавал вопросы, въедливые, как у приёмной комиссии — а гидроизоляция под мойкой? а вытяжка на какой мотор? а плитку какую?

Алишер отвечал без запинки, и с каждым ответом складки на лице старика разглаживались.

У будущей операционной он остановился и долго смотрел на разметку по полу. Потом обвёл взглядом весь развороченный, гудящий фронт работ, от штроб до плёнки.

— Ты это… — сказал он, и голос у него сел. — Надолго тут, выходит, осел, Мишаня?

Вопрос был простой, а весил больше, чем весь наш договор аренды. Там были подписи и печати. Здесь было другое, старик, у которого чужие люди чуть не отняли этот дом, стоял посреди пыли и спрашивал, останусь ли я.

— Надолго, Семён Панкратыч, — сказал я. — Некуда мне отсюда. Тут теперь всё моё.

Панкратыч кивнул, отвернулся и ещё раз пристукнул костяшкой по несущей, теперь уже одобрительно.

— Плитку в операционную бери светлую, — сказал он уже от дверей. — И затирку эпоксидную, не жмись. Я в госпитале ремонт как-то делал, я знаю.

Если бы меня попросили описать следующие два дня одним словом, я бы выбрал слово «бум».

Перфоратор глушил стетоскоп начисто. Консультацию я приспособился вести в паузах, поднимал палец, и смотровая замирала, вместе с хозяином и зверем. «Тсс. Ждём. Бум-бум-бум… всё, слушаем». В короткую паузу я успевал снять тоны сердца у собаки, в паузу подлиннее, прослушать лёгкие. К вечеру первого дня я поймал себя на том, что и собственные мысли думаю в промежутках между ударами.

Пыль проникала везде, никакая плёнка её до конца не держала. Ксюша объявила пыли личную войну, мокрые тряпки легли валиками под все двери, порог протирался каждый час, и горе было тому орлу, который проходил через приёмную, не вытерев ног.

Свет мигал. Алишер перекидывал проводку, честно предупреждая за пять минут, но зверям его предупреждения было не перевести. На каждом мигании стационар взвывал, Пуховик выдавал раскат, а Феликс требовал перевести объект на осадное положение по полной форме.

Один нервный кот на осмотре заорал дурниной в идеальный унисон с болгаркой за стеной, попал в тон и с перепугу от этого заорал ещё громче, уже на чистом ужасе от собственных возможностей.

Эмпатический фон в стационаре к вечеру сливался в один сплошной сигнал:

«…когда это кончится… шум… спасите… шум-шум-шум…»

Я обходил вольеры с волнами спокойствия, волн этих к концу дня не хватало на самого себя.

Отдельной строкой в моём обходном листе шёл Вэллор. Дракону грохот давался тяжелее всех, при каждой длинной очереди по куполу пробегала мелкая дрожь, и я взял за правило заходить за ширму в каждый перерыв.

Клал ладонь на тёплую скорлупу и стоял, пока дрожь не стихала. К вечеру второго дня Вэллор начал встречать мою ладонь сам, подбирался к краю купола заранее, стоило моим шагам зазвучать у ширмы. Шаги он, в отличие от перфоратора, различал безошибочно.

Вечером второго дня мы сидели в приёмной всей командой, серые от бетонной пыли, как шахтёры и пили чай в полной тишине. Тишина после такого дня была роскошью. Никто не разговаривал, потому что берегли уши.

Я смотрел на настенный календарь за стойкой. На нём Ксюшиной рукой был обведён примерный срок окончания работ, а поверх моей рукой, вчера, добавлен восклицательный знак.

Родители могли позвонить в любой день. «Соберёмся и приедем, я только пирог испеку». Пирог против перфоратора, если мама увидит клинику в её нынешнем виде, вопросов у неё будет больше, чем начинки.

Олеся тем временем держала домашний фронт и вечерами после работы докладывала по телефону о готовности к родительскому десанту: коробки разобраны, шторы цвета топлёного молока повешены, второй хлеб удался лучше первого. Квартира к приезду была готова. Оставалось, чтобы к нему успела готовой оказаться и моя жизнь.

На третий день ремонта пропал Пухлежуй.

Утро началось штатно, орлы окончательно вынесли старую железную коробку двери, и в проёме между залами повисла плёнка в два слоя, строительная, с нахлёстом. Пухлежуй лично присутствовал при историческом событии, сидел у ноги Сани и одобрительно сопел.

А к обеду Саня объявил тревогу.

— Мих, Пухли нет! — он вылетел из подсобки с лицом белее плёнки. — Нигде нет! Под столом, в стационаре, у мисок нет! Я всё обошёл!

— Улицу? — у меня внутри неприятно ёкнуло, входная дверь за день открывалась сотню раз.

— Дверь на доводчике, я следила! — Ксюша уже надевала кроссовки на выход. — Он не мог!..

Из-за плёнки, из недостроенного зала, донёсся взрыв мужского хохота. Хохот был добрым, сытым и каким-то подозрительно знакомым по интонации.

Мы с Саней переглянулись и полезли за плёнку.

Орлы Алишера сидели кружком на перевёрнутых вёдрах и ящиках, разложив на газете перекус. А в центре кружка, на почётном месте, сидела наша мохнатая сосиска и уплетала что-то из чужой пластиковой миски. Хвост Пухлежуя молотил по бетону в ритме отбойного молотка.

— О! Хозяева пришли! — обрадовался бригадир. — А мы думаем, чей это такой правильный пёс. Он же у нас тут второй день пасётся! Прошмыгивал, ещё когда мы кирпич носили, дверь-то нараспашку стояла. Мы его Батоном прозвали. Свой пацан, всё понимает! Сидит, не мешает, инструмент не трогает, только смотрит вот так вот, — бригадир изобразил взгляд, от которого дрогнуло бы и каменное сердце, — и всё, рука сама к бутерброду тянется.

— Это не пёс, а пухлежуй — машинально поправил я. — И тебе нельзя, бутерброды, Батон! Ты травоядный.

Пухлежуй обернулся на новое имя с той же готовностью, что и на старое, имён у него в жизни было много, а еда одна.

«…свои!.. большие, добрые!.. делятся!.. я тут работаю!..»

Умиление умилением, а врач во мне уже включился и работал. Я подошёл, присел и без церемоний прощупал ему живот, от рёбер до паха, попутно принюхиваясь к морде.

— Он же ест всё, что не приколочено, — объяснил я бригадиру, продолжая пальпацию. — А у вас тут цемент, грунтовка, растворитель, монтажная пена. Вся таблица Менделеева в открытом доступе. Если он у вас пены наелся, будем оперировать, и это будет очень дорогая дружба.

— Обижаешь, доктор! — бригадир прижал ладонь к груди. — Мы что, не понимаем? Химия вся по ящикам, крышки закрыты. Он у нас только по продуктам, сосиски, хлеб, вчера полкотлеты выпросил. Артист!

Пальпация показания бригадира подтвердила. Живот был мягкий, безболезненный, набитый ровно тем, чем его набивают сговорчивые строители. Ядро на браслете светилось спокойной зеленью. Обошлось, несмотря на то, что Пухлю тут подкармливали мясным.

Запрещать эту дружбу было бесполезно, да и незачем. Вместо запрета я ввёл регламент.

— Значит так, бригада. Кормить его можно, но только тем, что выдаст вот эта девушка, — я указал на Ксюшу. — Она выдаёт паёк, вы скармливаете. Всё остальное для него яд, даже если он будет смотреть вот так вот, как вы показывали. Договорились?

— Договорились! — хором отозвался кружок, и по интонации я понял, что паёк у Батона будет княжеский.

Вечером о произошедшем узнал Феликс и потребовал внести ясность в документацию.

— Разрешите уточнить статус! Пухлежуй, он же Батон, замечен на довольствии у неучтённого контингента! Как оформлять? Перебежчик? Двойной агент?

— Оформляй связным, — предложил я. — Между гарнизоном и союзными силами.

Феликс поразмыслил, нашёл в этой формулировке достаточную опору и внёс Пухлежуя в вечерний доклад как «связного на союзном довольствии». Так снятая дверь, о которой он скорбел как о рубеже обороны, обернулась не брешью в периметре, а каналом снабжения.

Пухлежуй получил неофициальную должность прораба по связям с общественностью, которому, единственному в клинике, карантин был не писан. Бригада же Алишера с этого дня окончательно перестала быть посторонней. Своих людей звери выбирают безошибочно, я в этом убеждался всю жизнь.

Сюрприз появился в конце третьего дня, когда строители ушли и пыль оседала в косых лучах из окон.

Колокольчик над дверью звякнул, я поднял голову от журнала и увидел на пороге… Артура Горая.

Лёгкая куртка, дорожная сумка через плечо, фирменная ухмылка на месте.

— Ничего себе, — сказал он вместо приветствия, оглядывая штробы и плёнку. — Я на месяц уехал, а вы тут филиал метростроя открыли.

Дальше начался шум. Саня вылетел из подсобки и полез обниматься. Ксюша побежала ставить чайник, на ходу отчитываясь про всех зверей сразу.

Пухлежуй прибыл из-за плёнки с инспекцией и облизал гостю обе руки, признав в нём своего.

Сумку Артур разгрузил тут же, на стойке, не дожидаясь вопросов, Сане достался магнит с гербом какого-то райцентра и наказ «не благодари», Ксюше кулёк карамели «для нервной работы», а зверям, отдельным пакетом, вяленые лакомства в ассортименте, включая полоску мяса «для белого начальника».

Даже Денисов, с которым они уже были знакомы, без подарка не остался.

— Ну что, профессор, — он повернулся ко мне, — богатеете? Что там будет? Операционная? Лаборатория? Скоро мраморные полы постелите и меня на порог пускать перестанете, скажете, следы оставляю.

Он шутил как всегда, в своём темпе, с ленцой, все смеялись и чай уже дымился на стойке. Всё было как всегда.

Кроме глаз.

Врачебная оптика, штука безжалостная, её не отключить по желанию. Поверх общего веселья я видел, что взгляд у Артура потемнел и отяжелел, а тени под глазами залегли глубже, чем положено от любого недосыпа.

Артур поймал мой взгляд. Мы встретились глазами поверх кружек и общего смеха, и этого хватило, он едва заметно качнул головой. Не сейчас. Не при всех.

Я так же едва заметно кивнул. Дождёмся закрытия.

— Ладно, болтуны, — Артур отставил кружку и поднялся. — Вы тут доболтайте, а я пойду кое с кем поздороваюсь. Соскучился.

И ушёл в стационар, к ширме. Спрашивать, к кому, не требовалось, яйцо, из которого вылупился Вэллор, в эту клинику принёс именно он.

Суета тем временем сворачивалась сама собой. Саня и Ксюша ушли вместе, держась за руки уже без всякого стеснения, и в дверях Саня что-то рассказывал, а Ксюша смеялась.

Денисов попрощался, аккуратно повесил халат и напомнил мне про завтрашнюю перевязку. Феликс занял ночную жёрдочку и произвёл вечерний обход.

Я запер входную дверь и погасил в приёмной всё, кроме одной лампы над стойкой.

Клиника затихла.

В проёме зиял тёмный недостроенный зал, и плёнка чуть слышно шевелилась на сквозняке. Одна лампа над стойкой держала островок света, и весь остальной мир будто отодвинулся за его границу. Феликс на жёрдочке демонстративно спрятал голову под крыло, но сидел при этом так, что было предельно ясно, ухо на посту и с поста не уйдёт.

Я заварил свежий чай, взял обе кружки и пошёл в стационар. Вошёл, поставил кружки на смотровой стол и закрыл за собой дверь.

Артур сидел на табурете за ширмой, возле самого купола. Вэллор выбрался из скорлупы по грудь, и Артур медленно гладил дракона ладонью по тёплой чешуе.

Я подвинул второй табурет и сел напротив, поставив кружку так, чтобы Артуру осталось только протянуть руку.

Он протянул. Обхватил кружку ладонями, покрутил её, глядя на чай, как в колодец.

— Ремонт, значит, — сказал он. — Серьёзно вы взялись… Феликс вон комендантом заделался говорит, — продолжал Артур, не поднимая глаз от кружки. — Табличку видел. Карантин… Это вы хорошо придумали. Солидно.

Из приёмной, сквозь дверь, не доносилось ни шороха, Феликс на своей жёрдочке умел быть абсолютно беззвучным, когда считал это тактически верным.

Вопросы шли невпопад, мимо, вокруг. Я на них не отвечал, и Артур ответов не ждал. Он неумело, по капле тянул время, тратя минуту, которую сам себе выторговал. Вэллор под его ладонью прикрыл глаза.

Я дал ему эту время.

Потом положил обе руки на стол.

— Артур. Рассказывай.

Ладонь его остановилась на чешуе дракона. И Артур медленно поднял на меня потемневший взгляд.

От авторов:

Дорогие читатели! Огромное спасибо каждому из Вас за поддержку этой серии, за Ваши ежедневные комментарии, лайки и награды. Видя такую активность, мы с удовольствием продолжаем писать серию в быстром темпе, как и раньше.

Вы — лучшие!