Глава 15

— Да ты вообще знаешь, кто мой отец⁈ — голос у парня опять пополз вверх. — Да я ему уже позвонил! Он сейчас приедет, и ты у него по-другому запоёшь! Он таких, как ты, на объектах строит пачками!

— Зай, и про ауру скажи! — девушка тыкала пальцем в свои белые кеды, как в вещественное доказательство. — У меня чакра стопы теперь забита! Я это чувствую! Мне мастер месяц её чистил!

Я слушал вполуха и прикидывал перспективы. Сейчас подтянется администрация, начнётся составление акта, вызов старшего смены, опрос свидетелей, и я застряну в этом проходе до вечера вместе со своими двумястами килограммами. Терпение у меня тренированное, но расписание оно не отменяет.

А потом фоновый звук поменялся.

Пупик всё это время чихал очередями где-то внизу, у стеллажа, и чихание это шло почти успокаивающим ритмом. Теперь между очередями появился сип. Тонкий, свистящий звук на вдохе, который ни с чем не спутает человек, слышавший обструкцию хоть раз в жизни.

«…не дышится!.. нос забило!.. страшно!.. хозяйка!..»

Я посмотрел вниз. Пудигль сидел в белом облачке, разъезжаясь передними лапами, и тряс головой. Пасть приоткрыта, бока ходят часто, из ноздрей при каждой попытке вдоха, шел свист.

Картина сложилась, пока я приседал к псу. Финишная шпаклёвка, полимерная мелкодисперсная пыль, и работает она ровно так, как написано у неё на мешке, тянет влагу и схватывается.

Пёс надышался ею вплотную, из прокушенного угла, да ещё и наглотался. В носовых ходах пыль сейчас вытягивала влагу из слизистой и комковалась в плотные пробки, в глотке оседала вязкой плёнкой. Обычная собака отделалась бы часом чихания.

Но у пудигля морда брахицефальная, ноздри узкие, носовые ходы короткие. Дыхательного резерва у этой породы нет и для него всё это уже складывалось в механическую закупорку.

Парочка ничего не замечала. Парень орал про приезд отца, девушка снимала кеды на камеру для будущего иска.

— Тихо, — велел я.

Сказал негромко, но тем самым тоном, которым в операционной глушат любые посторонние разговоры. Оба осеклись.

— У вашей собаки обструкция дыхательных путей. По моим прикидкам, минут десять у неё есть. Дальше отёк, и счёт пойдёт на другое, — добавил я.

Девушка открыла рот для новой порции про кеды, посмотрела на Пупика, разъезжающегося лапами в белой пыли, и звук у неё кончился, будто выдернули шнур.

Оба уставились на меня, перевели взгляды вниз, на сипящего Пупика, и запаниковали.

Девушка села на корточки, схватила пса на руки, отчего тот засипел сильнее, и зарыдала в голос, раскачиваясь вместе с ним. Парень выхватил телефон и заявил, что сейчас погуглит, что делать. Помощь, короче говоря, из них двоих была как из мешка шпаклёвки.

— Собаку сюда, — я забрал у девушки Пупика, пока она не задушила его состраданием, и уложил животом на своё предплечье, мордой вниз. — Ты, — палец в парня, — вон с той палеты у касс тащи бутылку воды. Большую, пять литров. Бегом.

— А… — замямлил он.

— Бегом!

Сработало то, что срабатывает всегда, чужая уверенность. Парень сорвался с места. Я тем временем свободной рукой вскрыл на соседнем стеллаже коробку с садовым опрыскивателем. Полтора литра, помповый, регулируемая форсунка от тумана до струи. По-хорошему, за вскрытие упаковки полагалось сначала заплатить.

— На кассе оплачу, — сообщил я камере под потолком. — Он теперь медицинский.

Пупик сипел у меня на руке и уже не вырывался, из злобных выпученных глаз глядела чистая паника. Я послал ему ровную волну: «дышим, зверь, дышим, я рядом». Волна привычно ушла в складки и растворилась, поскольку успокаивать пудигля эмпатией, занятие такое же благодарное, как гладить кактус.

Ладно. Не можешь снять злость, используй её по назначению!

Парень прибежал с пятилитровой бутылью, я открыл крышку, залил опрыскиватель, накачал помпу и выставил форсунку на мягкую струю. Дальше пошла обычная санация, только вместо физраствора из аптеки шла питьевая вода, а вместо ассистента работала рыдающая хозяйка, которую я поставил держать псу задние лапы, чтобы у неё было занятие.

Струя под небольшим давлением в одну ноздрю, голова вниз. Из второй ноздри выползла первая серо-белая пробка, плотная. Девушка при виде её зарыдала громче. Пупик дёрнулся, чихнул, и процесс пошёл, я промывал, пёс отфыркивался, пробки выходили одна за другой. Пасть я вычистил пальцем, обмотанным чистым носовым платком, снял с языка и нёба вязкий белёсый налёт.

Вокруг тем временем собирался кружок. Зрители с тележками держали дистанцию, но расходиться не собирались, где ещё увидишь, как посреди отдела обоев мужик поливает лысую собаку из садового опрыскивателя. Женщина с плинтусом заняла место в первом ряду.

— Так, теперь злимся, — сказал я Пупику, когда сип на вдохе сменился обычным возмущённым хрюканьем. Наклонился и подсунул ему под морду угол того самого порванного мешка. — Вот твой враг. Он ещё жив. Работай.

Пудигль покосился на меня, на мешок. В его маленькой лысой голове со скрипом провернулась мысль, что мир, кажется, впервые предлагает ему злиться на законных основаниях. Он вцепился в бумагу и начал её трепать, рыча и отфыркиваясь, и с каждым рыком дыхание расправлялось, прогоняя остатки пыли.

«Дыши через ярость, зверь» — послал я по эмпатии.

«…жить буду… — донеслось между рыками, — …мешок всё равно добью…»

Кружок зрителей зааплодировал. Негромко, но искренне. Я выпрямился, вернул Пупика хозяйке в руки, размял затёкшую спину и только тут заметил, что вдоль стеллажей к нам идёт человек.

Шёл он от касс, против общего течения, и толпа зрителей расступалась перед ним сама. Мужик лет пятидесяти, плотный, с сединой в короткой стрижке. Одет он был в простую тёмную рубашку и часы, которые стоили дороже всего гардероба его сына, но выдавала его не одежда.

Я оценил его с первого взгляда. Шагал он по-хозяйски, как шагают по своим объектам, а руки были такие, что в молодости мешков через них прошло явно больше, чем во всём нашем проходе. Стало понятно — сам разбогател.

— Батя! — парень встрепенулся и в одно движение перестроился из пострадавшего в жалобщика. — Вот! Вот этот вот!..

Батя поднял ладонь, и сын заткнулся. Полезный навык. Надо будет узнать, как ставится.

Мужик неторопливо обвёл взглядом место происшествия. Сын в белой пыли. Невеста сына в белых кедах, с белой собакой на руках и остатками туши на щеках. Распотрошённый мешок. Платформа с материалом. И посреди всего этого я, в присыпанной куртке, с садовым опрыскивателем в руке, деловито вытирающий платком складчатую морду Пупика, которого хозяйка держала так, что дотягиваться было удобнее мне самому.

— Ну, — сказал батя. Голос у него был под стать рукам. — И кто здесь кого по судам таскать собрался?

— Он!.. — начали хором сын и девушка.

Ладонь поднялась снова. Хор смолк. Батя смотрел на меня.

Оправдываться я не стал, качать права тоже. Я стал коротко говорить.

— Собака на нерегулируемой рулетке, без присмотра, заняли весь проход. Прокусила мешок с финишной шпаклёвкой на моей платформе. Надышалась и наглоталась полимерной пыли, у брахицефалов это даёт обструкцию носовых ходов. Проведена санация подручными средствами, вода и опрыскиватель, пробки удалены, дыхание восстановлено. Рекомендую в течение суток показать ветеринару, возможен отсроченный отёк слизистой. Я фамтех, у меня своя клиника в городе, если своего врача нет, я дам адрес.

Батя выслушал до конца, не перебив ни разу. Посмотрел на опрыскиватель, на мешок, на собаку. Потом задал единственный вопрос, который в этой ситуации стоило задавать:

— Жить будет?

— Будет. Порода вообще живучая, вопреки экстерьеру, — честно ответил я.

Батя присел на корточки, взял у девушки пса и осмотрел его сам, заглянул в ноздри, послушал дыхание, оттянул губу. Пупик снёс процедуру безропотно, из чего я сделал вывод, что кормит его в этой семье именно батя.

После чего батя повернулся к молодёжи, и я получил редкое удовольствие, наблюдать разбор полётов, в котором мне не нужно было участвовать.

— Поводок чей? — спросил он.

— Мой, но Пупик… — начала девушка.

— Поводок чей, я спрашиваю. Кто держал?

— Никто не держал, пап, он же на рулетке… — влез сын и осёкся, поняв, что показания даёт против себя.

— На рулетке, — повторил батя. — Час. В магазине. Собака голодная, скучающая, на холодном полу. Вы тут что делали час?

— Обои выбирали! В спальню! — девушка предъявила рулон, как алиби.

— Выбрали?

Пауза дала исчерпывающий ответ. Батя кивнул своим мыслям и продолжил тем же тоном, от которого его сын оседал на глазах, теряя в росте сантиметр за сантиметром.

— Кеды, значит, за пятьсот долларов. Мать вам из Америки их везла. А если бы этого человека рядом не оказалось, на такси до ветеринарки у вас бы деньги нашлись? Или гуглили бы, пока собака не перестала дышать?

— Я хотел погуглить… — совсем тихо сказал сын.

— Он хотел погуглить, — сообщил батя проходу. Проход сочувственно промолчал. — Медик собаку с того света вытащил, а эти двое ему судами грозят. Юристы с чакрами.

— Между прочим, у меня правда аура… — начала девушка.

Батя молча посмотрел на неё. Девушка ощутимо уменьшилась в объёме и тему ауры закрыла, судя по лицу, навсегда, вместе с чакрой стопы.

— Так, — подытожил он. — Мешок этому человеку оплатите. Опрыскиватель тоже, он его из-за вашей собаки вскрывал. С карманных, не с маминых. И извинитесь. Внятно.

— Ну извини-и… — заныл сын.

— Внятно, я сказал. Как мужик. Глаза поднял.

Сын поднял глаза, набрал воздуха и выдал почти по-человечески:

— Извините. Мы виноваты, недосмотрели за собакой. Спасибо, что спасли Пупика.

— Извините, — эхом добавила девушка и, подумав, прижала пса к груди уже как-то по-настоящему. — И спасибо. Он вообще-то хороший, просто нервный.

— Порода такая, — сказал я. — Хороший и нервный это у пудтглей заводская комплектация. Кормите вовремя, гуляйте дольше, и злости в нём станет ровно вполовину.

Батя тем временем повернулся ко мне, и выражение у него стало другим.

— Где принимаете, доктор? Собаку к вам привезу на осмотр, — сообщил он.

Я достал визитку пет-пункта. Батя прочитал её внимательно, кивнул и убрал в нагрудный карман.

— Покровский, — сказал он. — Запомню. Бывайте, доктор. Пыль с куртки дома щёткой снимите, по сухому, водой не трите.

— Знаю, — улыбнулся я. — Работа такая.

— Вот и я смотрю, что знаете.

Расходились почти тепло. Сын под руководством отца переложил мой порванный мешок на их тележку кверху дырой, девушка увела отчихавшегося Пупика на коротко смотанной рулетке, а зрители, лишившись представления, начали разбредаться по своим делам. Женщина с плинтусом уходила последней и на прощание показала мне большой палец.

На кассе пробили всё, включая опрыскиватель, который я, подумав, оставил себе. В хозяйстве пригодится, инструмент, освящённый спасённым пациентом, выбрасывать нельзя, плохая примета.

В клинику я вернулся к закрытию. Денисов сдавал смену коротко и по существу: два плановых осмотра, оба без сюрпризов, выручка в кассе, записи в журнале и, отдельной строкой, в его блокноте.

Мы уже гасили свет в приёмной, когда сверху, из-под потолка стационара, спланировала белая тень и с чеканным стуком приземлилась на стойку администратора. Феликс сложил крылья и вытянулся.

— Товарищ главврач! Разрешите обратиться по вопросу, не терпящему отлагательств!

— Разрешаю, — ответил я.

— Докладываю обстановку! Завтра в восемь ноль-ноль на объект прибывает неучтённый контингент! При этом во вверенном мне стационаре размещены нелегалы в ассортименте и особо охраняемый объект за ширмой! — Феликс сделал паузу и снизил голос: — Требуется протокол допуска. Без протокола не могу гарантировать режим секретности. Строителям хватит одной открытой двери, товарищ главврач.

Я хотел было отшутиться, но не стал. Сова была права по всем пунктам. Несколько посторонних человек на объекте, дверь стационара на обычной защёлке, а за этой дверью говорящая сова без документов, невидимый хамелеон, геккон, которого по бумагам не существует, и дракон, которого не существует по всем бумагам сразу. Одна открытая дверь, один любопытный отделочник с телефоном, и все мои тщательно выстроенные легенды посыплются быстрее старой штукатурки.

— Протокол будет, — сказал я. — Работаем так. Стационар с завтрашнего утра объявляется карантинной зоной. На дверь вешаем табличку: «Карантин. Инфекционный контроль. Не входить». Легенда для бригады, внутри агрессивный заразный зверь на строгой изоляции. Вопросы бригады переадресуются мне. Дверь держим закрытой всегда, вход только для своих.

— Принято! — Феликс аж приподнялся на лапах. — Разрешите уточнение. Кто обеспечивает звуковое сопровождение легенды?

— Звук обеспечит Пуховик. Договорюсь с ним лично, ему понравится.

Из глубины стационара, из вольера, донеслось вопросительное «фр-р?», а следом пробный раскат на нижнем регистре, от которого дрогнули стёкла шкафа с кормами. Четвёртый уровень, подростковый энтузиазм и полное отсутствие сценического стеснения. Легенда получала голосовое сопровождение экстра-класса.

— И последнее, — Феликс приосанился. — Ходатайствую о назначении меня комендантом карантинной зоны. С правом останавливать и досматривать.

— Останавливать — да. Досматривать, только с моего разрешения.

— Есть досматривать с разрешения! — в жёлтых глазах горело удовлетворение служаки, дождавшегося настоящего дела. — Заступаю немедленно. Разрешите идти готовить рубежи?

Я разрешил. Уже от дверей я слышал, как он вполголоса инструктирует стационар: «Товарищи! С завтрашнего дня объект переходит на осадное положение…» Судя по отсутствию возражений, личный состав отнёсся к осадному положению с пониманием. Или спал.

Мы с Денисовым задержались ещё на десять минут, поделили завтрашний день. Приём ужимаем, тяжёлые манипуляции не назначаем, под перфоратор оперируют только сапёры, а с Алишером я договорюсь о часе тишины после обеда, на осмотры нервных. Денисов записал и это. Блокнот у него, по моим прикидкам, подходил к середине.

Дома же пахло хлебом.

Запах встретил меня ещё на лестнице, за пролёт до двери, и вёл до самой кухни. Первый хлеб из профессиональной духовки стоял на решётке посреди стола, круглый подовый каравай с надрезом крестом, с коркой того самого цвета, за который пекари готовы продать душу. Олеся крутилась рядом.

— Ты вовремя! Он ещё горячий, резать опасно, мякиш сомнётся.

После чего взяла нож и отрезала мне горбушку. Логика тут не ночевала, но с логикой в этом доме и не спорили, горбушка, хрустнув, легла мне в ладонь, сверху лёг кусок масла, и следующие минуты я был занят исключительно тем, ради чего человечество вообще придумало печь хлеб. Духовка, кстати, действительно урчала. Я прислушался и решил считать это конвекцией повышенной душевности.

За хлебом я отчитался о прожитом дне. Про Пупика, шпаклёвку и опрыскиватель Олеся слушала, зажимая рот ладонью, а на «он теперь медицинский» не выдержала и хохотала так, что леопардёнок прибежал из эркера проверять обстановку.

— И он его купил? Опрыскиватель этот?

— Купил. Инструмент, спасший пациента, не бросают. Стоит теперь в клинике.

— А батя этот, значит, собаку к тебе привезёт, — Олеся отломила себе корку. — Смотри, Миш. У тебя так вся клиентура скоро будет из тех, кого ты по магазинам и подворотням спасал.

— Она у меня примерно так и набирается. Сарафанное радио, отделение экстренной помощи.

Телефон зазвонил, когда я тянулся за второй горбушкой. На экране высветилось «Мама».

— Мишенька! — начала мама, и по одной этой интонации я понял, что разговор пойдёт по заранее утверждённому плану, моё участие в котором предусмотрено согласием. — Как ты? Как здоровье? Кушаешь нормально?

— Нормально, мам. Прямо сейчас кушаю. Хлеб домашний.

— Хлеб, — со значением повторила мама. — Домашний. Так. Мишенька, а выходные, между прочим, наступили и прошли. Ты нам что обещал на годовщине? Ты обещал привезти Олесю на смотрины. Мы с отцом ждали, я стол прикидывала.

Я мысленно застонал. Обещание действительно было. Отпираться бесполезно, переносить опасно.

— Мам, у нас переезд был. Коробки до сих пор стоят нераспакованные. Ремонт в клинике начинается, бригада завтра заходит…

— Значит так, — мама даже не стала делать вид, что слушает про бригаду. — Или ты её привозишь, или… Миша, ну сколько можно от матери прятать хорошего человека?

Дальше я наблюдал за собственным ртом со стороны. Рот открылся и голосом, подозрительно похожим на мой, произнёс:

— Да чего прятать. Приезжайте к нам на новоселье, сами всё увидите. И квартиру, и Олесю.

На кухне стало тихо. Олеся застыла с ножом над хлебом. Я замер с трубкой у уха. Кажется, я собирался сказать что-то совсем другое, про «после ремонта» и «созвонимся в конце месяца», но между намерением и ртом мама успела вставить своё «сколько можно», и переговорный контур замкнуло.

— Лёш!.. — радостно закричала мама куда-то в сторону, зажав неплотно трубку. — Лёша! Миша нас на новоселье зовёт! К ним! Да, с Олесей познакомимся!.. Мишенька, мы приедем на днях. Соберёмся и приедем, я только пирог испеку. Ты не суетись, мы по-простому, позвоним и приедем!

— По звонку, мам. Обязательно по звонку, — успел вставить я, но трубка уже пела гудками отбоя, мама ушла праздновать победу.

Я положил телефон на стол и некоторое время смотрел в стену.

— «Позвоним и приедем», — повторил я вслух. — Это значит, свалятся как снег на голову. В любой день. С пирогом.

Олеся, вместо того чтобы разделить масштаб катастрофы, засмеялась. Смеялась она до слёз, придерживая хлеб, чтобы не уронить.

— Ну наконец-то познакомимся, — выговорила она. — А то «мама, папа» какие-то мифические. Хлеба у нас теперь много, прокормим. Миш, ну чего ты как на приговоре сидишь?

Чего-чего. Я уже мысленно шёл по квартире с инвентаризацией, договор аренды клиники на стол не класть, кредитные бумаги в ящик, конверт с тиснёной карточкой аукциона убрать так, чтобы мама не нашла даже случайно.

Потому что если мама найдёт приглашение на закрытый аукцион, вопрос «Мишенька, а что это» будет только первым в списке, и аура у этой истории ей точно не понравится.

Список я озвучивать не стал. Пусть хоть кто-то в этом доме готовится к гостям с радостью и печёт под это дело хлеб.

* * *

Орлы Алишера прибыли в восемь ноль-ноль, чем сразу подкупили. За две жизни я видел много бригад, и пунктуальные среди них попадались реже говорящих сов.

Семь человек в одинаковых спецовках выгружали инструмент из фургона быстро и без суеты, а сам Алишер сиял так, что утреннее солнце на его фоне смотрелось экономным вариантом.

— Михаил Алексеевич, дорогой! Доставка твоя пришла в семь сорок, всё принял, пересчитал, гипсокартон ровный, хвалю магазин! Показывай фронт работ, и мы начнём делать тебе красиво!

Экскурсия по фронту заняла десять минут. Тут ломаем, тут не трогаем, эта стена несущая, розетки по схеме, схему Алишер держал в руках и кивал в правильных местах. У двери стационара, украшенной с утра свежей табличкой 'Карантин. Инфекционный контроль. Не входить, я остановился и выдержал паузу.

— Теперь важное. За этой дверью карантинная зона. Там животное на строгой изоляции, оно агрессивное, заразное, в контакте смертельно обидчивое. Дверь не открывать ни при каких обстоятельствах. Что бы вы ни услышали, кто бы вас ни позвал. Вопросы по этой двери задаёте лично мне.

— А что за животное? — с опаской спросил самый молодой из орлов.

— Тебе честно? Не советую выяснять. Прошлый любопытный до сих пор пальцы пересчитывает.

Из-за двери, точно по репетиции, донёсся звук. Утробный, низкий, с морозным присвистом на выдохе раскат, от которого у бригады выпрямились спины, а по нижней кромке двери, издевательски медленно, выполз язычок инея.

— Э, — сказал самый молодой и отступил на шаг.

— Слушай, а чего у вас от заразы холодом тянет? — нахмурился бригадир, мужик тёртый и потому подозрительный.

— Криогенная изоляция, — не моргнув, ответил я. — Вирус боится тепла. Поэтому если из-под двери тянет холодом, значит, система работает и все живы. Начнёт тянуть теплом, бегите.

— Понял тебя, Михаил Алексеевич, — сказал Алишер. — У меня правило железное, чужие двери не трогаем. А эту дверь мы вообще обходить будем по большому радиусу, да, орлы? Слышали доктора? Кто откроет, тому я сам пальцы пересчитаю, до заразы очередь не дойдёт!

Бригадир поразмыслил, решил, что такая логика ему нравится, и увёл орлов размечать перегородку. Я мысленно послал за дверь благодарность. В ответ пришло довольное, распираемое гордостью «фр-р»: Пуховик получил первую в жизни официальную роль и играл её с запасом.

Вторая линия утра радовала меньше.

Саня и Ксюша явились на работу вовремя, трезвые и образцовые. Саня перебрал и разложил инструмент, которого не касался месяцами. Ксюша отдраила стойку, обзвонила записанных на неделю и рассортировала корма по срокам годности. Работали оба безупречно. Денисов в середине утра неосторожно попробовал разрядить атмосферу и спросил, как прошло новоселье. Ксюша и Саня, находившиеся в этот момент в противоположных концах приёмной, окаменели с такой идеальной синхронностью, будто репетировали. Больше Денисов атмосферу не разряжал.

Друг с другом они не разговаривали. Вообще. Ни слова, ни взгляда, ни случайного столкновения в коридоре.

— Кирилл, передай, пожалуйста, что журнал записи у меня, — говорила Ксюша, глядя в стойку.

— Кирилл, скажи, что журнал мне не нужен, я по своему списку работаю, — не менее ровно отвечал Саня из подсобки, куда успевал испариться за мгновение до её появления.

Денисов носил журналы и реплики туда-сюда с каждым рейсом всё больше походил на курьера двух воюющих держав. К десяти утра он не выдержал и подошёл ко мне с немым вопросом на лице.

Ответил ему Феликс. Сова спикировала на стойку, проводила взглядом Ксюшу, скрывшуюся в смотровой ровно в тот момент, когда из подсобки выходил Саня, и вынесла вердикт:

— Докладываю. Брожение в личном составе перешло в стадию заморозки.

Помолчал и добавил с надеждой:

— Могу провести профилактическую беседу. По уставу. С занесением.

— Отставить беседу, — сказал я. — Занесением тут не лечится. Наблюдаем до обеда, потом вмешиваюсь я.

Феликс щёлкнул клювом, всем видом сообщая, что проверенные уставные средства в этой клинике опять отвергают ради новомодных методик, и улетел на жёрдочку наблюдать.

К полудню клиника напоминала фронтовой лазарет.

За стеной без пауз долбил перфоратор, и долбил он, по ощущениям, прямо в затылок. Пациенты в приёмной нервничали, хомяки застывали столбиками, коты рвались из переносок. Пожилой такс одной посетительницы завыл на особо длинной очереди так, что за стеной смолк даже перфоратор. Хозяев я переспрашивал по три раза, они меня тоже, и анамнез приходилось собирать в режиме допроса через стену звука.

— Чем кормите? — кричал я хозяйке морской свинки.

— Кормом! — кричала она в ответ. — А ещё она провода грызёт!

— Глистогонное давали⁈

— Провода, говорю, грызёт! Удлинитель съела!

На третьем круге мы с ней всё-таки нашли общую волну, и свинка, съевшая полметра удлинителя без всяких последствий для организма, была признана феноменом и отпущена с рекомендацией прятать провода.

Один кот на плановом осмотре сорвался со стола, ушёл свечкой на шкаф с кормами и оттуда высказал мне всё, что думает о современной ветеринарии. Снимал я его по методике Жорика, почёсыванием и терпением, и добавил себе в план дня пункт, договориться с Алишером о тихом часе прямо сегодня, пока на шкафу не собралась коллекция зверей.

Стационар держался. Звери сидели по вольерам, накрытым пледами от стресса, Феликс расхаживал по жёрдочке, как комендант по крепостной стене, а Пуховик после каждой особо злой очереди перфоратора выдавал ответный раскат, из принципа, кто тут, в конце концов, агрессивный и заразный. Тревожил меня только Вэллор. За ширмой было тихо, жар шёл ровный, но при каждом ударе за стеной по куполу пробегала едва заметная дрожь. Я заглядывал к нему трижды, клал ладонь на тёплую скорлупу и держал, пока дрожь не унималась. Эмпатическая тишина в такие минуты казалась мне особенно громкой.

Но хуже перфоратора, хуже воя таксы и хомячьих обмороков была тишина, натянутая между двумя моими сотрудниками. Ксюша ассистировала мне на осмотрах молча, подавала инструменты без единой моей подсказки и смотрела строго в лоток.

Саня возникал в помещении, делал дело и испарялся. Работать это мешало сильнее любого ремонта, клиника у меня маленькая, и когда в ней перестают разговаривать двое, молчание слышно из каждого угла.

К обеду я понял, что с меня хватит.

Момент подвернулся сам, запись опустела, посетители рассосались, а бригада ушла на перекур, и перфоратор смолк. Я снял перчатки, вымыл руки и поймал обоих:

— Ксения. Александр. Оба в стационар. Быстро.

Сработали рефлексы, полное имя плюс интонация, и через полминуты оба стояли посреди стационара, старательно глядя в разные стороны. Ксюша изучала аквариум геккона. Саня разглядывал потолок с интересом первооткрывателя.

Я вошёл следом и закрыл за собой дверь с табличкой «Карантин». Даже Пуховик в вольере приглушил дежурный рык до вежливого ворчания, момент он чувствовал безошибочно. Я повернулся к этим двоим. И строго спросил:

— Так. Ну-ка быстро рассказывайте, что между вами происходит.