Глава 14

Ответа из трубки не было.

Стук костяшек по дереву отзвучал, дальше я слушал только дыхание Кирилла и далёкое бормотание телевизора. Дверь, судя по всему, никто не открывал. Мои пальцы сами собой выбивали дробь по стойке администратора.

— Кирилл, — сказал я. — Войди в комнату. Проверь её.

— Мих… — он замялся, и в трубке зашуршало, как шуршит человек, который переминается босиком на одном месте. — Да как я войду… А вдруг она там… ну, это… голая спит? Неудобно же. Она меня потом сгнобит…

— Кирилл, не беси меня. Входи немедленно! Вдруг ей плохо!

В трубке раздался тяжёлый вздох приговорённого и осторожный скрип дверной ручки.

Дверь открылась.

Тишина. Я считал её про себя, одна секунда, две, три. На четвёртой я уже прикидывал, сколько ехать от клиники до их дома и кому звонить первым, участковому или в скорую.

— Ого, — сказал Кирилл.

Голос у него сменился с сонного на ошарашенный без всяких промежуточных стадий.

— Ксю! Сань! Вы чего спите-то⁈ Вас тут Миха потерял!

Из трубки донеслось сдвоенное мычание, шорох одеяла и звук подушки, пущенной в дверной проём. Бросок, судя по шлепку о стену, был Санин, сильный, размашистый и мимо. Следом прорезался Ксюшин голос, спросонья потерявший всю субординацию и половину дикции:

— Кир, дверь закрой…

— Ухожу! — жизнерадостно ответил Кирилл и, судя по хлопку, вовремя ретировался за дверь.

Я медленно выдохнул и опёрся рукой о стойку. Плечи затряслись сами. Смеялся я беззвучно, чтобы не перебудить стационар, и от этого выходило только хуже, смех, которому не дают голоса, разбирает вдвое сильнее.

Саня и Ксюша. Вместе. В одной кровати. Ну, Шестаков. Ну, конспиратор. Полгода вздыхал, таскал ей кофе, подбирал момент, а его, как выяснилось, надо было просто запить.

— Кирилл, — выговорил я, когда дыхание вернулось. — Что там у вас?

— Спят, — зашептал он, и по звуку я понял, что дверь он уже прикрыл и отошёл к кухне. — Как убитые. В обнимку под одеялом. Мы вчера… это… сначала с тортом познакомились, чай попили. Ксюша оттаяла, даже про плёнку почти не вспоминала. А потом Саня предложил закрепить перемирие и сгонял за крафтовым. Ну и мы втроём на кухне гудели почти до четырёх. Нормальные они ребята оказались, Мих. Обои.

— Оба, — машинально поправил я.

— И обои тоже, — не согласился Кирилл. — Мы под конец в телефоне обои смотрели. Саня сказал, у вас ремонт скоро, а у меня глаз намётан, я в салоне витрины оформляю.

Я потёр переносицу. Организм требовал определиться, смеяться дальше или начинать вести протокол. Судя по вводным, вечер у них прошёл по классической схеме любого перемирия. Торт снял санкции, чай открыл переговоры, а пиво подписало союзный договор. Про то, в какой момент переговоры Сани и Ксюши перешли в закрытый формат, я уточнять не стал. Не мой уровень допуска.

— Узнаю Саню, — сказал я. — Пиво, лучший дипломат. Ладно, Кирилл, слушай сюда. Как проснутся, передай, у обоих сегодня законный выходной. За боевые заслуги и успешный переезд. Но завтра жду в клинике без опозданий и без похмелья. Формулировку передай дословно, она согласованная.

— Понял, Мих, — Кирилл зевнул и вдруг добавил тише, уже без дурашливости: — Слушай… Спасибо тебе. За них двоих. Сосед нормальный, оказывается. И эта его… В смысле, Ксюша тоже. Я спать, ладно?

— Спи, герой обороны кассы.

В трубке фыркнули, и связь оборвалась.

Я убрал телефон в карман халата и постоял ещё немного, приводя лицо в рабочее состояние. Получалось средне, улыбка возвращалась на место, как та тележка из супермаркета, которую ведёт влево. Теперь облегчение требовало выхода.

Оставалось закрыть ещё один долг. Олеся там, среди коробок, наверняка извелась после моего утреннего звонка. Я отбил ей короткое: «Нашлись. Живы, здоровы, подробности вечером, они того стоят».

Ответ прилетел сразу: три вопросительных знака и стикер с совой, заламывающей крылья. Подробности, стало быть, подождут до ужина, и рассказывать их буду под чай, как положено рассказывать хорошие сплетни.

Часы показывали двадцать минут одиннадцатого. Рабочий день, между прочим, шёл полным ходом.

Дверь смотровой открылась, и оттуда вышла дама в панаме с переноской. Хорёк внутри шуршал уже скорее победно, перевязку он, судя по всему, пережил с прибылью в виде лакомства. Денисов проводил клиентку до дверей, принял оплату и повернулся ко мне. Халат на нём сидел так, будто его отгладили вместе с владельцем.

— Дозвонились?

— Дозвонился, — я не сумел удержать лицо, и уголок рта пополз вверх.

Денисов посмотрел на этот уголок и напрягся.

— Что? Всё-таки подрались? Они в полиции?

— Хуже, Кирилл. Гораздо хуже. Эти двое загуляли. Отмечали переезд и примирение с соседом. Торт, чай, потом Саня сгонял за пивом, и втроём они гудели до четырёх утра. А ночевали наши сотрудники, — я выдержал паузу, — вместе. В одной комнате. В обнимку, если верить очевидцу.

Денисов моргнул. Потом моргнул ещё раз, и его лицо поплыло, расплываясь в улыбке до ушей.

— Ну на-ко-нец-то, — по слогам выдохнул он. — А то я уже думал, они друг друга прибьют от напряжения. Он же вокруг неё кругами ходит, весь коллектив это обсуждает.

— Весь коллектив — это ты и Феликс?

— Паскаль еще, — усмехнулся Денисов. — Феликс, между прочим, ещё месяц назад докладывал, что «наблюдает нездоровое брожение в личном составе», — Денисов очень похоже передал скрипучую интонацию. — Я тогда не понял, о чём он. А сова все видела.

— Сова видит в темноте, у неё служебное преимущество. Ладно. Обоим я выдал выходной, так что сегодня отдуваемся вдвоём. Ты и я. Справимся?

— Справимся, — Денисов подтянул манжеты перед мойкой. — Народу немного, запись редкая. Кто у нас там дальше?

Я заглянул в журнал и мысленно перекрестился.

— Дальше у нас Жорик.

Жорик прибыл в десять сорок, на руках у хозяйки, и первые полминуты вёл себя образцово. Ровно до тех пор, пока не увидел весы.

Воздушный мопс всхрапнул, оттолкнулся от хозяйкиного плеча и всплыл под потолок приёмной, где и завис над шкафом с кормами, растопырив лапы и сопя, как маленький возмущённый дирижабль.

«…не дам!.. весы — зло!.. в прошлый раз ругали!..»

— Жорик, сынок, ну как не стыдно, — причитала хозяйка, размахивая поводком. — Доктор, он у меня после того раза их видеть не может! Вы тогда сказали «перекормлен», он же всё понимает!

— Всё понимает, а летает всё ниже, — заметил я, отслеживая траекторию. Высоту Жорик держал уже с трудом, подрагивал и по сантиметру сползал к шкафу. Диагноз просился сам.

Снимать его я пошёл проверенным способом. Подставил табурет, дотянулся и почесал пациенту пузо. Мопс завис, зажмурился, заурчал, и по мере урчания из него, как из проколотого матраса, начала стравливаться высота. Через полминуты вся конструкция плавно осела мне на руки.

Весы показали плюс семьсот граммов к прошлому визиту. Хозяйке была прописана строгая ревизия рациона, Жорику, полёты натощак дважды в день. Жорик смотрел на меня обиженно, но с рук не слезал, чесать пузо у нас в клинике умели, и он это ценил.

За Жориком пошёл рабочий поток, и мы с Денисовым в него втянулись, я веду приём, он готовит следующего, разворачиваемся, меняемся. К полудню я поймал себя на мысли, что двигаемся мы слаженно, без единого лишнего слова, и что некоторое время назад я бы не поверил, что скажу такое про выпускника мажорской конторы.

В половине первого зашел мужчина в спецовке автосервиса. На руках он держал свёрток из пледа. При каждом шаге хозяина внутри что-то щёлкало разрядами.

— Здравствуйте, — сказал мужчина. — Барсик у нас… электрический стал. Не подойти.

Из пледа выглянула морда эфирного сибиряка. Роскошная дымчатая шерсть вся стояла дыбом, до последней волосинки, и кот в таком виде напоминал одуванчик. Стоило хозяину коснуться его уха, между пальцем и ухом проскочила голубая искра, и оба, обиженно дёрнулись.

«…больно!.. сам трещу… шерсть чужая… снимите с меня ЭТО…»

Денисов принял свёрток на резиновый коврик смотрового стола и просканировал.

[Вид: Кот эфирный, сибирская линия — Класс: Пет — Ядро: Уровень 2 — Состояние: перенасыщение статическим зарядом ×10 от нормы — Угроза: бытовая]

— Странно, — Денисов нахмурился на показания. — Ядро в полном порядке, возбуждения нет. А статики столько, будто его неделю об ковёр натирали. Чем вы его расчёсывали?

Я подошёл, посмотрел на кота, на виноватое лицо хозяина, и картинка сложилась без всякого сканера. Запах шампуня от шерсти договорил остальное.

— Признавайтесь, — сказал я. — Кота вчера мыли, потом сушили обычным феном на максимуме и расчёсывали пластиковой расчёской. Так?

— Ну да, — хозяин развёл руками. — Он же пушистый, сохнет долго… Жена сказала, к её дню рождения кот должен быть красивый. Мы его два часа мыли.

— Вы из кота сделали ходячий конденсатор. Пластик плюс горячий сухой воздух, и эфирная шерсть накачалась статикой под завязку. Обычный кот с этого просто трещит, а у вашего шерсть заряд ещё и удерживает, порода такая.

После электрического хомяка, перезарядившегося на подоконнике, это была уже вторая жертва бытовой физики за месяц. Тенденция мне нравилась, такие случаи лечатся быстро и недорого, а хозяева уходят поумневшими.

— В академии на такое полагалась разрядная камера, — вполголоса заметил Денисов, наблюдая за приготовлениями. — Сеанс от восьми тысяч, курс из трёх процедур.

— Помню я эти камеры. Кот в ней орёт, хозяин седеет, клиника богатеет. Смотри, как это делается за сто рублей расходников.

Лечение заняло семь минут. Я развёл в тазу токоотводящий раствор, смочил большое полотенце, отжал и плотно, кокон за коконом, завернул целиком кота, оставив снаружи только недовольную морду. Полотенце тихо зашипело, вытягивая заряд. Барсик напрягся было, сообразил, что искры кончились, и блаженно заурчал.

— Дома неделю никакого фена, — вручил я хозяину кота вместе с инструкцией. — Сохнуть сам, расчёска только деревянная или карбоновая. И жене передайте, красивее всего тот кот, который не бьётся током.

С мужчины взяли полторы тысячи. Уходя, он держал Барсика на руках уже без пледа, и выглядел помирившимся.

Следом Денисов пригласил девушку с террариумной сумкой. Внутри, на подстилке, лежал изумрудный полоз, и лежал неправильно, тело его собиралось в ровные кольца только до середины, а дальше шло углом, как садовый шланг, по которому проехали колесом.

— Она с утра такая, — девушка чуть ли не плакала. — Ползёт боком, заваливается. Я думала, перелом, но она же не падала!

Полоз поднял голову и посмотрел на меня с усталым видом.

«…заклинило… тянусь — стреляет… не чините об колено, человек…»

— Об колено не буду, — пообещал я вслух и осторожно пропальпировал тело по всей длине. Под пальцами, на середине туловища, прощупывался жёсткий валик спазмированных мышц, эфирные волокна встали колом и держали друг друга, как не в ту сторону затянутый узел. — Мышечный эфирный залом. Переломов нет, ядро спокойное. Она у вас, скорее всего, полезла в очень узкую щель и резко дёрнулась назад. Есть у неё дома любимая щель?

— За шкафом… — девушка прижала ладони ко рту. — Она туда вчера полезла, а я испугалась и потянула!

— Вот вдвоём и сработали. Держите её за переднюю треть, мягко.

Дальше пошла работа, которую я полюбил давно, почти ювелирная. Иглоукалывание без иголок, как называл это мой старый наставник. Подушечками больших пальцев я находил нервные узлы вдоль позвоночника и нажимал, удерживая ровно до того счёта, на котором мышца сдаётся и отпускает. Я прошёл первый узел, за ним второй и дал пациентке паузу на дыхание. На четвёртом нажатии внутри полоза раздался тихий щелчок.

Залом распустился на глазах. Полоз волной прокатил расслабление от головы до хвоста, попробовал тело в деле и с видимым наслаждением свернулся в идеальное кольцо.

«…отпустило… хороший человек… в щель больше не полезу… наверное…»

— Полезет, — перевёл я для хозяйки. — Они всегда лезут. Поэтому щель за шкафом либо заделайте, либо расширьте, третьего варианта эволюция для полозов не предусмотрела.

Девушка расплатилась, две тысячи, и унесла свою изумрудную красавицу, уложенную в сумку кольцом. Денисов проводил её взглядом и повернулся ко мне.

— Красиво работаете. Нас такому не учили. В академии сказали бы, миорелаксант в инъекции и покой на две недели.

— И были бы правы. А ещё дважды не правы, два укола стоят как половина моего приёма, а покой для полоза оборачивается клеткой и стрессом, от которого заломы только множатся.

— Значит, буду учиться, — сказал Денисов, достал из нагрудного кармана блокнот и занёс туда пару строк. Блокнот появился у него на второй неделе работы, и записей в нём прибавлялось после каждого моего приёма.

Телефон зазвонил, когда я домывал руки после полоза. На экране высветилось «Алишер Строитель», я зажал трубку плечом, дотягиваясь до полотенца.

— Да, Алишер. Слушаю.

— Михаил Алексеевич, дорогой! — голос у Алишера был такой, что громкую связь можно было не включать. — Радостная новость! Объект сдали раньше срока! Заказчик доволен, премию дал, все счастливые ходят! Моя бригада свободна, готовы заезжать к вам уже завтра с утра! Только стройматериалы нужны, без них никак!

Я вытер руки и нахмурился. Радостная новость приехала на неделю раньше расписания. Проверенный и размеченный список материалов Ксюша прислала мне позавчера вечером, но он пока никуда не уехал, закупку мы планировали на выходных.

— Алишер, это отлично. Но я ещё ничего не купил. Давай послезавтра?

— Михаил Алексеевич! Брат! — в трубке послышался почти физический звук разбивающегося сердца. — Если завтра не начнём, мои орлы разбегутся по мелким шабашкам, я их потом неделю по одному собирать буду! Ты купи сегодня основное, мелочь довезём по ходу! Мы тебе всё сделаем в лучшем виде, мамой клянусь, стены будут ровнее, чем у министра!

Я прикинул расклад. Запись на вторую половину дня стояла жидкая, два плановых осмотра без намёка на хирургию. Гипермаркет от нас в получасе. Список в телефоне. Доставку крупногабарита на утро оформлю прямо там.

Денисов, протиравший смотровой стол, поднял голову.

— Михаил Алексеевич, поезжайте, — сказал он, не дожидаясь вопроса. — Я справлюсь. Будет что-то хирургическое или критическое, сразу вас наберу.

Я посмотрел на него. Этот человек пришёл ко мне на испытательный срок с полной уверенностью, что лечение начинается с прейскуранта. Сейчас он стоял с тряпкой в руке посреди моей клиники и спокойно брал на себя смену. Возражений у меня не нашлось.

— Добро, Кирилл. Я погнал. Алишер, слышал? Завтра к восьми, основное будет.

— Вот это разговор! — возликовала трубка. — Завтра в восемь мои орлы у дверей!

Из стационара, когда я проходил мимо за курткой, не донеслось ни звука. Ночная смена отсыпалась, Феликс спал на верхней жёрдочке, спрятав голову под крыло, и даже во сне сидел так, будто сдал пост по всей форме.

Геккон грел бока на грелке, Пуховик во сне перебирал лапами, догоняя кого-то по своим снежным делам.

Я снял халат, взял куртку и вышел из клиники, на ходу открывая Ксюшин список. Аккуратные пункты, галочки, примечания мелким шрифтом, «шпаклёвку бери финишную, не универсальную, Алишер сказал, универсальной он стены портить не будет». Даже в списке покупок был слышен характер Ксюши.

Строительный гипермаркет встретил меня лязгом тележек. Под потолком, на высоте хорошего третьего этажа, гудели погрузчики, объявления о скидках на ламинат разносились торжественно по залу.

Грузовых платформ у входа осталось две. Я выбрал ту, что выглядела поновее, и прогадал, у платформы скрипело переднее колесо, и уводило её влево при каждом толчке. Через три ряда мы с ней достигли взаимопонимания, я толкал её чуть левее курса, она скрипела, и в сумме получалась прямая.

Дальше пошла методичная работа по списку. Шесть мешков финишной шпаклёвки по двадцать пять килограммов легли на нижний ярус, и платформа осела с обречённым скрипом.

Сверху добавились две канистры грунтовки, валики, кисти, пачка малярного скотча и ещё десяток мелочей с Ксюшиными галочками. У стойки оформления доставки я заказал крупногабарит, гипсокартон и профили по смете, на адрес пет-пункта, завтра к восьми утра. Девушка за стойкой пообещала «первым рейсом», выдала мне чек длиной с приличный анамнез.

Обратный путь к кассам лежал через отдел обоев и декора, и там я притормозил. Сам не понял зачем. Постоял, глядя на стеллажи, уходившие к потолку рулонами всех оттенков, от белёного льна до тёмного изумруда.

В прошлой жизни я в такие магазины не заходил вообще. Ремонтами Госпиталя занимались подрядчики, интерьерами, нанятые дизайнеры, а я только подписывал сметы и изредка морщился на счёт за итальянскую плитку для холла. Весь этот мир, где человек сам выбирает себе обои на стену, прошёл мимо меня целиком.

Я потрогал рулон винила под декоративный кирпич, на вид от кладки не отличишь, на ощупь тёплый, цена смешная. Рядом стояли обои с тиснением под старую штукатурку, за какие мой дизайнер в той жизни выставил бы счёт как за настоящую венецианскую. Руки чесались взять пробник, приложить к стене, прикинуть. Я, кажется, дозрел до того, чтобы самому поклеить обои, и открытие это меня развеселило.

Попутно голова пересчитала весь наш ремонт в цены той жизни, и вышло смешно. Смета Алишера со всеми материалами стоила меньше, чем мой прошлый Госпиталь когда-то заплатил за один проект зоны ожидания. Сейчас я знал наизусть, почём валик и сколько мешков шпаклёвки уходит на квадратный метр. Понижение в должности пошло мне на пользу.

В эркер надо что-нибудь тёплое, под цвет топлёного молока, Олеся оценит. Вот закончим с клиникой, и займусь.

С этими мыслями я и вкатил свою двухсоткилограммовую платформу в узкий проход между стеллажами с обоями. И встал.

Посреди прохода, перегородив его надёжнее любого шлагбаума, стояла пара. Лет по восемнадцать-девятнадцать обоим, и одеты оба так, что на фоне мешков с цементом смотрелись как попугаи в курятнике.

Парень в белоснежных кроссовках и худи с логотипом на полспины, девушка в чём-то струящемся и в чёрных кедах, которые даже мне, человеку бесконечно далёкому от моды, показались подозрительно нарядными для строительного магазина.

Пара обнималась и целовалась, отрываясь время от времени, чтобы потыкать пальцами в рулоны.

— Зай, ну смотри, — тянула девушка, — вот этот персиковый лучше к дивану подойдёт? Или вот этот пудровый?

— Ой, котик, я не зна-а-аю…

По полу у их ног, на всю длину распущенной поводковой рулетки, болтался зверь. Эфирный лысый пудигль, помесь пуделя с мопсом, без единого волоска, весь в складочках, со злобными выпученными глазками.

Породу эту вывели лет тридцать назад для людей с аллергией, а характер к ней прилагался бонусом, который никому не нравился, включая самих пудиглей. Зверь скучал. Он обнюхивал стеллажи, рычал на проходящих покупателей и явно искал, к чему приложить свою маленькую, но концентрированную злость.

«…скучно… стоим час… лапы холодные… всех ненавижу…»

Рулетку девушка не контролировала совсем, пудигль гулял по всей ширине прохода, как хотел.

Я остановил платформу в трёх метрах и вежливо кашлянул.

— Ребята, простите. Разрешите проехать? Тележка тяжёлая, мне не свернуть.

— Подождите минуточку! — девушка даже головы не повернула, только отмахнулась ладонью с длинными ногтями. — Вы что, не видите, мы цвет в спальню подбираем! Обойдёте!

Обойти с двумястами килограммами на скрипучих колёсах можно было разве что через соседний район. Я вздохнул и включил терпение. Ресурс у меня натренирован хорошо, постоишь сорок минут над операционным столом, подержишь зажим, пока главный думает, и никакая очередь тебе больше не страшна.

Платформа поскрипывала, кренясь влево. Пара перешла от персикового к пудровому и обратно.

— Ребята, — попробовал я ещё раз через пару минут. — Мне бы проехать. Могу даже проконсультировать, пудровый при вечернем свете уйдёт в серый, берите персиковый.

— Мужчина! — девушка обернулась ровно настолько, чтобы показать возмущённый профиль. — Секундочку! Зай, а он прав вообще?

— Ну-у… — протянул зай, разглядывая рулон с таким напряжением, будто сдавал по нему экзамен.

Я перестал ждать быстрых решений и занялся арифметикой. До закрытия записи в клинике оставалось три часа, Пуховику вечером положена прогулка во дворе, а завтра к восьми приедут орлы Алишера, и встречать их лучше выспавшимся. Судя по темпу переговоров о пудровом, спальня этой пары рисковала остаться без обоев до следующего сезона, но мой график их сезонам подчиняться отказывался.

Пудигль тем временем закончил обход стеллажей и обнаружил новый объект. Мою платформу.

Он подошёл, цокая когтями по бетонному полу, и обнюхал нижний ярус. Бумажные мешки со шпаклёвкой интересовали его всё сильнее, зверь прижал складчатую морду к ближайшему углу и втянул воздух с энтузиазмом таможенной собаки.

«…белое… шуршит… добыча?.. добыча!..»

— Не советую, — сказал я ему вслух и толкнул навстречу волну спокойствия.

Волна ушла в складки и там пропала. У пудиглей злость, несущая конструкция личности, и разбирать её снаружи бесполезно. Он покосился на меня выпученным глазом, оскалил мелкие зубы и со всей дури впился в угол мешка.

Плотная бумага треснула, как выстрел. Пудигль мотнул головой, разрывая угол дальше, дёрнул на себя, и из двадцатипятикилограммового мешка ему навстречу ударило облако. Густое белое облако мелкодисперсной финишной шпаклёвки, которое в замкнутом проходе между стеллажами разошлось по всем законам аэрозоля.

Пудигль чихнул и отскочил, мгновенно сменив масть с лысо-розовой на благородную белую. Из соседнего прохода на грохот выглянула женщина с плинтусом наперевес, оценила обстановку и предпочла ретироваться, опыт подсказывал ей, что сейчас начнётся. А облако, качнувшись, плавно осело на то, что находилось в полуметре за ним, то есть на ноги девушки.

Чёрные нарядные кеды покрылись ровным плотным слоем белой строительной пыли. Профессиональный маляр не положил бы ровнее.

Девушка опустила взгляд.

Секунды три она рассматривала свои ноги с непониманием. Потом набрала воздуха, и по гипермаркету, перекрывая погрузчики и рекламу ламината, раскатился визг такой частоты, что у меня заныли пломбы, а где-то в отделе сантехники, судя по звону, дрогнула рука у человека со смесителем.

— А-а-а! Мои кеды! Ты что наделал, придурок⁈ Ты испортил мне ауру и мои новые кеды!

Аура в этом списке явно шла первой. Расстановка приоритетов у молодёжи всегда была загадкой, но тут просматривалась даже система.

Парень среагировал. Бросил рулон, развернулся ко мне и надвинулся, выпятив грудь. Подбородок вздёрнут, ноздри раздуты, кроссовки белоснежные. Пудигль, сам белый по самые складки, крутился у него под ногами и чихал очередями.

— Эй, ты чё, слепой⁈ — набирал обороты парень. — Куда прёшь своей телегой! Это лимитированная «Валенсиага»! Мать из Америки привезла, пятьсот баксов!

— Ваша собака сама прокусила мой мешок, — я неторопливо отряхнул белую пыль с рукава куртки. — Держите поводок короче, рулетка для того и придумана. И мешок шпаклёвки вы мне, кстати, оплатите. Он теперь тоже лимитированный.

— Он ещё и спорит! — девушка топнула белой ногой, подняв маленькое облачко. — Пупик просто играл! Это ты на него наехал своей телегой!

Пупик, услышав своё имя, сел и посмотрел на хозяйку сквозь слой шпаклёвки со всей скорбью своей породы.

«…я?.. играл?.. я охотился!.. и вообще, оно само…»

— Короче, мужик, — парень сорвался на крик. Рядом стояла его девушка, и отступать ему было некуда. — Ты сейчас идёшь с нами и оплачиваешь ей новые кеды. Прямо сейчас! И моральный ущерб сверху накидываешь. Иначе я сейчас папе позвоню, мы тебя по судам затаскаем!