Глава 6

Первым опомнился Денисов. Он отставил портфель и полез с телефонным фонариком под смотровой стол, откуда скомандовал:

— Саня, проверяй за шкафами! Ксюша, стеллажи! Он куда угодно мог забиться!

Стационар перетряхнули за десять минут. Отодвинули тумбочку, простучали короб вентиляции, перебрали корзину с чистыми пелёнками. Саня, встав на четвереньки, обшарил пространство под вольерами и вылез оттуда в пыли, с паутиной на макушке и без единой находки.

— Да как он выбрался-то⁈ — простонал он, отряхивая колени. — Я ж его только на минутку на плечо брал! Ну на две! Я же… забыл поставить его обратно…

— Забыл он! — Ксюша ткнула пальцем в висящую дужку. — Вот, полюбуйся. Дверь нараспашку, никого нет!

— Так, без паники, — Денисов вылез из-под стола. — Рассуждаем логически. Двери закрыты, окна тоже. Значит, он в помещении. Возьмём Пухлежуя, у него нюх, пусть след возьмёт.

Пухлежуя извлекли из вольера ничего не понимающим. Ему сунули под нос подстилку из клетки беглеца, и зверь честно завертел ноздрями, вдохнул поглубже, чихнул, вдохнул ещё раз и зачихал уже безостановочно, крутясь на месте и подметая пол ушами.

— Что с ним? — растерялся Саня.

— Блокиратор запаха у хамелеонов, — мрачно сказал Денисов. — Читал про них. Такие следы не оставляют в принципе ни для собак ни для… пухлежуев. У Пухли от блокиратора нос свербит, вот и всё, что мы имеем.

Пухлежуй чихнул напоследок, виновато лизнул Санину ладонь и уселся посреди стационара.

От переполоха проснулась Искорка, она высунула морду из тёплой воды, оглядела мечущихся по стационару людей и на всякий случай выпустила облачко пара, обозначая боевую готовность. Из-за ширмы в дальнем углу не доносилось ни звука, и Ксюша, пробегая мимо, машинально коснулась купола ладонью, проверяя тепло. Хоть здесь всё было в порядке.

Феликс сидевший на своем месте, застучал крыльями.

— Предатель! — грянула сова, не слушая. — Перебежчик! Мелкобуржуазный элемент! Я предупреждал! Его кормили! Выгуливали на плече, как барина! И чем он отплатил трудовому коллективу⁈

— Хватит митинговать, — Ксюша сжала виски ладонями. — Лучше скажи, часовой, куда он мог деться. Ты его повадки знаешь.

Феликс защёлкал клювом, остывая до рабочего состояния.

— Дверь, — Саня побледнел. — Мы же дверь настежь держали, когда казан в такси грузили.

Все замолчали и посмотрели на входную дверь.

— Так. Ищем. Хоть всю ночь. Всю клинику, сантиметр за сантиметром, двор и новое помещение. Михаилу Алексеевичу пока ни слова, у него праздник, вечер с родителями. Утром признаемся. Если не найдём.

— Найдём, — без уверенности отозвался Саня.

Они разделились. Денисов взял на себя смотровую и подсобку, Саня пошёл с фонариком в пустое помещение, Ксюша принялась за приёмную. Феликс по всем правилам караульной науки облетал помещение за помещением, зависая у каждой форточки и заглядывая в каждый вентиляционный зазор.

Через час у них была полная опись всего, что копилось за шкафами пет-пункта, включая засохший фикус и Санину пропавшую зимой перчатку. Хамелеона в описи не значилось.

— Слушайте, — Саня сел прямо на пол, вытирая лоб. — А может, он это. Домой пошёл. Ну, в лабораторию свою. Куда там контра ходит.

— Контра ходит в лес, — отрезал с высоты Феликс. — А этот пойдёт туда, где еда.

Ксюша застыла со стулом в руках. В клинике сегодня сильнее всего пахло тортом и рахат-лукумом, и оба этих запаха два часа назад уехали в такси.

— Да ну, — сказала она вслух, сама себе не веря. — Ну не мог же он…

Договаривать она не стала. Стало тихо.

* * *

Подъезд встретил меня свежеокрашенной лестницей, ее перекрасили в казённый зелёный, почтовые ящики заменили на новые.

Перед дверью родительской квартиры я стоял, как студент перед пересдачей, и никак не мог заставить себя нажать кнопку звонка.

Смешно. За две жизни я входил без стука в операционные, где счёт шёл на минуты, докладывал министерским комиссиям и ассистировал светилам, от одного имени которых у ординаторов потели ладони. А тут стоял перед обитой коричневым дерматином дверью, держа торт на сгибе локтя, и сердце колотилось так, что пакет с казаном в правой руке отзывался дрожью.

За этой дверью меня ждала мама, которую я в этой жизни видел мельком, в самые первые, мутные после переноса дни, когда больше всего боялся сказать что-нибудь не то и выдать себя с головой. Тогда я сбежал от разговора, сославшись на учёбу. И с тех пор отделывался редкими звонками.

Я выдохнул и нажал кнопку.

За дверью протопали быстрые шаги, замок провернулся дважды, и дверь распахнулась настежь.

— Мишенька!

Мама в этой жизни оказалась моложе, чем я её помнил. Лёгкая, загорелая, в льняной тунике, с распущенными волосами, в которых седина глядела скорее украшением. Она обхватила меня руками, привстав на цыпочки, у меня перехватило в груди так, что пришлось пережидать, уткнувшись подбородком ей в макушку.

— Приехал, — сказала она.

— С годовщиной, мам, — выговорил я. — Тридцать пять лет, это вам не шутки!

— Свет, ну ты его хоть в квартиру впусти! — прогудел из глубины квартиры отцовский бас. — Человек с грузом стоит!

Мама отступила, оглядела меня с ног до головы, отдельно задержавшись взглядом на букете, и просияла. Цветы я, к собственной гордости, купил сам, как было велено.

Я внёс своё хозяйство в прихожую и с облегчением опустил казан на тумбочку.

— Это вам. С годовщиной. Тут подарок и торт, Олеся пекла, — я запнулся, сообразив, что имя вылетело раньше времени.

— Олеся, — мама с удивлением подняла бровь. — Так. Об этом мы ещё поговорим за столом, и подробно. Разувайся, все уже собрались.

Из зала вышел отец, широкий, бородатый, в растянутой футболке, облапил меня и хлопнул по спине так, что торт спасло только чудо.

— Ну здоров, пропащий! — пробасил он. — Возмужал! Идём, а то без нас всё съедят.

В зале был накрыт стол, знакомый мне до последней трещины на полировке, раздвинутый по-праздничному, с крахмальной скатертью и маминым парадным сервизом, тем самым, из серванта, давнего года выпуска. За столом сидели гости.

— Мишка! — первым поднялся дядя Володя, мамин брат. — Ох ты ж, вымахал! Лена, глянь, помнишь, он у нас по двору на трёхколёсном гонял?

— Ой, Мишенька, — тётя Лена всплеснула руками. — Совсем взрослый. Как работа? Мама говорит, ты по зверушкам пошёл?

— По зверушкам, — подтвердил я, пожимая руки и целуя щёки.

— А это Варя, помнишь Варю? — мама подвела меня к худощавой женщине с короткой стрижкой. — Мы с ней на йогу вместе ходим. И Ваня, её сын.

Варю я не помнил ни в одной из жизней, но кивнул со всей возможной сердечностью. Ваня, подросток лет четырнадцати, с наушником в одном ухе, поднял на меня глаза, буркнул «здрасте» и вернулся к телефону.

Расспросы покатились по накатанной. Как доехал, как учёба, как здоровье, не похудел ли. Я отвечал, улыбался и ловил себя на странном раздвоении. Старик во мне умилялся каждому вопросу, потому что помнил, каково это, когда спросить уже некому. Молодой ёрзал на стуле и мечтал, чтобы его оставили в покое.

Спасение выкатилось из-под стола.

Именно выкатилось. Из-под скатерти выплыл пушистый шар размером с хорошую тыкву, дымчато-серый, с прижатыми ушами где-то на экваторе и янтарными глазами, утонувшими в меху. Шар прокатился по паркету, притормозил у моих ног и уставился.

— Мехалина! — Ваня мгновенно ожил и вынул наушник. — Иди сюда, маленькая!

— Котобок, — с уважением сказал я, присаживаясь на корточки. — Таких красивых ещё не встречал.

Мехалина обнюхала мою ладонь и милостиво позволила почесать себя где-то в районе подбородка, если у этой геометрии был подбородок. Профессиональный глаз тем временем работал без спроса. Экстерьер отличный, шерсть блестит, глаза чистые. И килограмма два лишнего веса, не меньше. Под пальцами, там, где у котобока полагалось прощупываться цепочке эфирных узлов, пружинил ровный слой сала, узлы заплыли и еле теплились. Раскормлена ветчиной безбожно.

— Она у нас особенная, — Ваня оживился так, будто в нём переключили тумблер. — Редкая порода! Их всего ничего. Она умеет катиться с горки по прямой, я ролики снимаю, у неё двести подписчиков уже.

— Вижу, — согласился я и от дальнейших комментариев воздержался. Праздник есть праздник, лекции о лишнем весе подождут.

Все расселись. Стол у мамы, как всегда, ломился, салаты шли слоями, и первые четверть часа разговор состоял из передай, положи и попробуй вот это.

Потом мама отложила приборы, сцепила пальцы под подбородком и посмотрела на меня взглядом следователя по особо важным делам.

— Так, — сказала она, и стол притих в предвкушении. — Теперь рассказывай. Кто такая Олеся.

— Олеся, — я понял, что отступать некуда, — это девушка, с которой мы вместе живём. Она повар. Торт — её работа, сама пекла, вам в подарок.

— Живёте, — повторила мама. Пауза у неё была выдержана безупречно. — Вместе. И давно?

— Порядочно, мам. Снимаем. Завтра, кстати, смотрим квартиру побольше.

— Квартиру, — мама прикрыла глаза, что-то прикидывая. — Так. Аура у этой истории хорошая, я чувствую. Но на смотрины ты её привезёшь. В ближайшие выходные.

— Свет, отстань от парня, — вступился отец, накладывая себе третью порцию оливье. — Повар! Ты слышала? Мужик с голоду не помрёт. Считай, партия.

— А клиника? — тётя Лена подалась вперёд. — Светочка говорила, у тебя целая клиника своя! Это же надо, в твои-то годы!

— Пет-пункт, — поправил я. — Небольшой. Два врача, ассистент, администратор. Лечим магических питомцев.

— И как, — отец глянул на меня, и в добродушном басе прорезалась отцовская бухгалтерия, — концы с концами сходятся? Аренда, налоги, вот это всё?

— Сходятся, пап. На аренду хватает, на зарплаты тоже, сейчас второе помещение под расширение ремонтируем. Приезжайте, покажу. У нас там снежный барс живёт, между прочим.

— Барс! — восхитилась Варя, и разговор, к моему облегчению, свернул на зверей, а дядя Володя поднял рюмку и произнёс тост за молодых, которые не сидят на шее, а сами шевелятся. Мехалина всё это время курсировала под столом от ноги к ноге, собирая дань с каждого сердобольного. Ваня, воровато оглянувшись на мать, спустил ей кусок ветчины, и котобок, довольно заурчав, укатился с добычей в сторону кухни.

Дядя Володя как раз дошёл до середины истории про соседский колодец, когда с кухни раздался визг.

Визг был дикий, с шипением и подвыванием, и следом загрохотала посуда, что-то покатилось, зазвенело и хлопнуло. Я сорвался со стула первым, рефлексы двух жизней сработали единогласно.

Навстречу мне из кухонного проёма пушечным ядром вылетела Мехалина. Шерсть стояла дыбом во все стороны, отчего шар стал вдвое больше, лапы работали, не касаясь паркета. Она пронеслась мимо меня, с разгону взлетела Ване на руки и вжалась в него, мелко дрожа всем своим желеобразным телом.

На кухне было пусто. Опрокинутая миска с водой докручивала последний оборот на линолеуме, с сушилки свисало сброшенное полотенце, а на полу валялся кусок ветчины, недоеденный и брошенный в панике. Зверь, бросивший еду, напуган всерьёз, это я знал по работе. Я заглянул за холодильник и под стол, пока подтягивались остальные.

— Да бывает, — дядя Володя оглядел разгром. — Тени своей испугалась, они такие.

— Или огурца! — хохотнул отец. — Я видосы смотрел, коты от огурцов до потолка сигают. Свет, у нас огурцы на кухне лежали?

— Мехалина не кошка! — оскорблённо крикнул из зала Ваня. — Она Котобок! Она огурцов не боится, она их ест!

— Вот и я говорю, странно, — Варя вернулась к столу, оглядываясь на сына. — Она у нас вообще ничего не боится. К ней соседский алабай однажды сунулся, так она его сама с участка выкатила.

Ваня тем временем прижимал свой дрожащий шар к груди и наглаживал его обеими руками, шепча что-то успокоительное в прижатое ухо. Шерсть на Мехалине медленно и неохотно опадала.

Пока родня, посмеиваясь, поднимала миску и вытирала лужу, я присел рядом с Ваней и легонько, самым краешком, приоткрылся эмпатии. От дрожащего шара плеснуло ужасом пополам с обидой.

«…зелёное!.. там зелёное было!.. из воздуха!.. прямо из воздуха, из ниоткуда!..»

Я почесал Мехалину за прижатым ухом, успокаивая, а внутри у меня неприятно похолодело. Зелёное, из ниоткуда. Перекормленному котобоку с заплывшими узлами могло померещиться что угодно, звери с ожирением вообще склонны к тревожности, это я знал по опыту. Одна беда, конкретно это видение до дрожи напоминало мне одного конкретного пациента, оставленного на другом конце города в запертой клетке.

В запертой ли, кольнуло меня. Я вспомнил Санину манеру закрывать замки одним пальцем и велел себе не накручивать. Праздник же. У родителей годовщина. Всё хорошо.

Мы вернулись за стол, отшутились, налили по новой. Мама пошла на кухню за компотом.

Крик раздался опять.

Кричала мама, и от этого крика у меня внутри всё оборвалось. Она вылетела из кухни, белая как скатерть, прижимая ладонь к груди, и осела на подставленный отцом стул.

— Там… — она хватала воздух ртом. — Там ящерица! Огромная! Зелёная! На столе, прямо возле хлебницы! Я потянулась, а она как прыгнет!

Отец переменился в лице мгновенно. Добродушный бородатый гик исчез, у стула стоял собранный мужик с тяжёлым взглядом.

— Где? — коротко спросил он, уже разворачиваясь. По дороге к кухне он выдернул из подставки в коридоре металлический совок на длинной ручке и перехватил его, как биту.

Я пошёл следом, и нехорошее предчувствие шло в ногу со мной.

Кухня встретила нас всё той же пустотой. Отец, сопя, посветил телефоном под шкафами, отодвинул хлебницу, заглянул за плиту и в зазор у трубы.

— Ушла, зараза, — процедил он и опустил совок. Потом покосился на дверь в зал и понизил бас. — Слушай, Миш. Тут такое дело. Мать месяц назад на даче ужик тяпнул, за палец, когда она клубнику полола. Ужик, ерунда, а ей так плохо стало, что скорую вызывали, еле откачали. С тех пор у неё на ящериц и змей фобия, трясёт от одного вида. А пугаться ей нельзя категорически. Сердце у неё, сам знаешь какое.

— Знаю, — сказал я. И даже больше, чем ты думаешь, договорил я про себя, потому что в той, другой жизни это самое сердце я знал по выпискам, кардиограммам и одному страшному звонку, о котором вспоминать себе запрещал.

— Ну вот, — отец потёр бороду. — Ты пока молчи про ящерицу, я скажу, что померещилось. Хотя откуда в квартире ящерица, не пойму. Форточки с сетками, я сам весной перетягивал.

— Может, с балкона, — предложил я. Версию с балконом я не одобрял сам, но отцу требовалось хоть какое-то объяснение, а правду выкладывать было рано.

— Может, — с сомнением согласился он. — Ты вот что. Ты же по зверям у нас. Если эта зелёная зараза ещё раз мелькнёт, ты уж среагируй по-своему, по-профессиональному. А то я совком, боюсь, только сервант расколочу.

Он ушёл в зал успокаивать маму, а я остался на кухне. Постоял. Потом присел на корточки и негромко, сквозь зубы, сказал в тёмную щель под кухонным гарнитуром:

— Паскаль. Это ты? Выходи. Я не сержусь. Пока не сержусь.

Тишина. Я потянулся эмпатией и упёрся в пустоту. Толку от этого не было никакого. Обычного зверя я бы почуял за стеной, но Паскаля моё чутьё не видело в упор даже с полуметра, пустота была его родной стихией.

— Если ты здесь и напугаешь мою маму ещё раз, — сообщил я, — от возмедия тебе не убежать.

Он не ответил. Я поднялся, велел себе успокоиться и признать очевидное. Может, и правда померещилось. Обоим. И котобоку, и маме. Бывают же совпадения.

Совпадения такими не бывают, отозвался во мне старый хирург, который за много лет не встретил ни одного честного совпадения.

Дальше праздник покатился своим чередом, только я в нём уже участвовал вполуха. Я ел, поддакивал, смеялся в положенных местах, а сам прислушивался к каждому шороху из кухни и коридора. Нервы были натянуты.

Мехалина, кстати, разделяла мою настороженность целиком. С Ваниных колен она больше не слезала ни за какую ветчину, сидела, вжавшись в хозяина, и оба глаза у неё безостановочно обшаривали плинтусы. Раз за разом её взгляд цеплялся за угол у кухонной двери, и всякий раз, проследив за ним, я ничего там не находил. От этого «ничего» становилось только тревожнее.

После горячего мама хлопнула в ладоши и объявила подарки.

Начал отец. Он с загадочным видом удалился в спальню и вернулся с бархатной коробочкой, внутри которой на подушечке лежал кулон, золотая капля с зелёным камнем на тонкой цепочке.

— Свет, ну, с годовщиной, — сказал он, отчаянно смущаясь. — Тридцать пять лет ты меня терпишь. Камень под твои глаза выбирал.

Мама ахнула, расцеловала его и тут же потребовала застегнуть цепочку у неё на шее. Пока отец сражался с замочком, она вручила ответный подарок, плоскую коробку в строгой чёрной бумаге. Отец надорвал обёртку и издал звук, который я последний раз слышал от Сани при виде эфирографа.

— Коллекционка! — взревел он на всю квартиру. — Юбилейное издание! Свет! Ты же говорила, что это деньги на ветер!

— Деньги на ветер и есть, — со вздохом подтвердила мама. — Но раз в тридцать пять лет можно.

— Тут артбук! Тут фигурка вождя орды! Мишка, ты понимаешь, что это такое⁈

— Смутно, пап.

— Эх ты. Ничему я тебя не научил. Двадцать лет человеку, а он вождя орды в лицо не знает. Вот выйду на пенсию, засядем с тобой на даче, я тебе расскажу.

— Договорились, пап.

Мама и тётя Лена переглянулись с одинаковым выражением, в котором смирение много лет назад победило всё остальное.

Дядя Володя с тётей Леной подарили триммер для дачи, солидный, в фирменном кейсе, и мужская половина стола немедленно провалилась в обсуждение лески, ножей и кромки вдоль забора. Отец с дядей успели поспорить, чем брать крапиву за баней, и сошлись на том, что по такой крапиве нужна не леска, нужен диск, а лучше два, и мама с тётей Леной вернули их за стол только обещанием чая. Варя с Ваней преподнесли набор силиконовых форм для выпечки, и мама тут же пообещала опробовать их на шарлотке.

Ваня, к моему удивлению, тоже подготовился. Он вытащил из рюкзака самодельную открытку, на которой был нарисован улыбающийся шар с ушами, и подписано «35 лет. Мехалина поздравляет». Мама растрогалась чуть не до слёз и пообещала повесить на холодильник.

Настала моя очередь. Я сходил в прихожую и внёс казан, держа его перед собой в обеих руках.

— Ого! — стол оживился.

— Это от меня. С годовщиной, — я водрузил чугунную махину в центр стола, предусмотрительно сдвинув салатницы. — Для дачи. Мне сказали, что главное на даче плов, а я спорить не рискнул.

Отец приподнял крышку, заглянул внутрь и расплылся.

— Чугун! — с чувством пробасил он, оглаживая бок казана. — Литой! Ты смотри, и рис! Свет, глянь, девзира настоящая, ферганская! Всё, решено, на следующих выходных зову Володьку, ставим казан на летнюю печку и делаем плов по всей науке. Ну, сын. Ну, угодил.

Мама тоже подошла, положила ладонь на чугунный бок и прикрыла глаза с видом дегустатора.

— Хорошая вещь, — вынесла она вердикт. — Тяжёлая. У чугуна энергетика заземляющая, еда из него силу держит. Не то что эти ваши тефлоны.

— Вот! — Ксюшиными интонациями отозвалось у меня в голове, и я мысленно пообещал передать ей мамину рецензию слово в слово.

— А это что за коробочки? — мама вытянула из казана две восточные коробки и просияла. — Ой, рахат-лукум! Обожаю! Мы с папой в Турции когда были, в отпуске, я тогда его килограммами ела, помнишь, Лёш?

— Помню, — хмыкнул отец. — Чемодан на обратном пути помню, поднять не мог.

Мама потянула крышку первой коробки, заглянула внутрь, и улыбка у неё сделалась озадаченной. Она наклонила коробку над столом. На скатерть высыпалось облачко сахарной пудры. Больше в коробке не было ничего.

— Пустая, — удивилась она и взялась за вторую. — И эта… тоже пустая?

За столом повисла пауза, а потом дядя Володя грохнул кулаком по столу и загоготал так, что зазвенел сервиз.

— Ну, Мишка! Ну, студент! — он вытирал выступившие слёзы. — По дороге всё и схомячил! Не удержался! Ох, не могу, коробки-то привёз, отчитался!

— Володя! — укоризненно одёрнула его тётя Лена, но уже смеялась сама. Смеялись все, даже Ваня оторвался от телефона и хрюкнул. Мама, отсмеявшись, погладила меня по руке и заверила, что коробки тоже очень красивые, а сладкое мне в моём возрасте нужнее.

Я сидел, улыбался деревянной улыбкой и половины не слышал. В ушах у меня щёлкали костяшки счётов. Коробки я лично укладывал в казан полными, вес их помнил в ладонях. Зелёное из ниоткуда на кухне. Ящерица у хлебницы. И вот теперь кило лукума, испарившееся из-под чугунной крышки.

Сомнений не оставалось. Сытый и наглый Паскаль был здесь, в этой квартире, и показаться на глаза собирался только тогда, когда сам сочтёт нужным.

Как он сюда попал, я уже понимал. Чугунная крышка прилегала неплотно, для твари, которая продавливается в дверную щель, зазор под ней был воротами. Тёплая тёмная нора, полная сладостей, и бесплатная доставка через весь город у меня под рукой. Безбилетник выбрал маршрут со знанием дела.

Оставался вопрос, что делать. Устраивать облаву при гостях означало объяснять, откуда у моего пет-пункта нелегальный говорящий хамелеон шпионской породы. Не устраивать означало ждать, когда он снова попадётся на глаза маме с её сердцем. Я покосился на маму, смеявшуюся над чем-то рядом с Варей, и выбрал третье. Найти первым, тихо.

Я выбрался из-за стола под предлогом размять ноги и ушёл на кухню. Медленно ее осмотрел. Заглянул за штору, в зазор между холодильником и стеной, в нишу под мойкой, простучал костяшкой цоколь гарнитура. Пусто. Ни движения, ряби на обоях, ни малейшего сбоя в рисунке кафеля, где маскировка выдала бы беглеца.

— Учти, я терпеливый, — тихо пообещал я. — А Феликс ещё терпеливее.

Кухня осталась при своём мнении. Я на пробу оставил на краю стола кусочек зефира из вазочки, отступил к двери и выждал, глядя на приманку боковым зрением. Зефир никого не заинтересовал. Разумеется. Зачем твари, умявшей кило лукума, размениваться на зефир.

— Мальчики! — донеслось из зала. — Чай накрываем! Лёша, Миша, несите торт, который Олеся испекла! Посмотрим, что за мастерица!

Мы с отцом сошлись у тумбочки в прихожей. По дороге он успел вполголоса доложить мне, что мама успокоилась, давление в норме, а про ящерицу решено официально считать, что это была игра света от гирлянды на балконе напротив.

Отец потёр ладони, ухватил коробку с двух сторон, оторвал от тумбочки и удивлённо крякнул.

— Ничего себе тортик, — просипел он, перехватывая ношу поудобнее. — Килограмм на пять тянет, не меньше! Что она туда положила, свинца?

Пять килограмм.

В голове у меня щёлкнуло так, что отдалось в затылке. Коробку я вёз на коленях через весь город. Коробка была лёгкой. Полтора кило вместе с картоном, от силы два. Я это знал руками, коленями, всем своим телом, и то же самое тело сейчас докладывало мне, что отец несёт в зал совсем другой вес.

— Пап, стой! — я рванулся следом. — Стоп! Не открывай!

Поздно. Отец уже опустил коробку в центр стола, на расчищенное место между чашками, и с видом фокусника потянул крышку вверх.

— Прошу!

Гости дружно подались к коробке и разом застыли.

Торта в коробке не было. Совсем. На картонном дне, среди рассыпанных крошек бисквита, лежали смятые останки кремовых роз, размазанные широкими уверенными мазками, и одинокая ягода малины сиротела в углу, чудом уцелевшая при разгроме.

— Миш, — отец поднял на меня глаза, в которых боролись недоумение и восхищение. — Ты чего… и торт по дороге сточил⁈

— А почему коробка тогда такая тяжёлая была? — нервно хихикнула мама, и смешок у неё вышел натянутым.

Я стоял над разорённой коробкой и молчал. Говорить я не мог, потому что все слова, которые рвались наружу, при маме и гостях произносить не следовало.

Паскаль, думал я, глядя на размазанный крем. Только появись сейчас. Только посмей.

Из пустой коробки, прямо из воздуха над крошками, раздался тонкий, сытый, безмятежный чих.

— Апчхи-и-и!

Воздух над картонкой пошёл рябью, и посреди кремовых руин, обретая цвет от хвоста к морде, проступил Паскаль. Раздутый, как дирижабль, с белыми от крема лапами и сложенными на спине крыльями. Он сонно облизнул перепачканную кремом морду, посмотрел на два ряда окаменевших лиц и громко икнул.

Завизжали одновременно мама, тётя Лена и Варя, на три голоса. Мехалина сорвалась с Ваниных колен и укатилась под сервант. Я закрыл глаза и обречённо выдохнул.

А отец, не говоря ни слова, поднялся во весь рост и потянулся за металлическим совком.