Глава 7

Дальше всё происходило одновременно, и скорость событий стремительно нарастала.

Мама увидела Паскаля, побелела и с коротким пронзительным вскриком осела на стул, хватаясь за грудь. Тётя Лена завизжала и одним прыжком, которого я не ожидал от женщины её комплекции, оказалась на диване вместе с ногами.

Дядя Володя выронил вилку вместе с наколотым салатом. Мехалина, едва пришедшая в себя, издала утробный мяв и укатилась под сервант с грохотом боулинговой партии.

Из-под серванта тонко подвывало, и сквозь общий бедлам до меня докатилась паническая эмпатическая волна:

«…оно вернулось!.. оно в коробке жило!.. я говорила, я всем говорила!..»

А отец уже был в движении. Добродушного бородатого гика в растянутой футболке больше не существовало, к столу шагал разъярённый глава семьи с металлическим совком, перехваченным двумя руками, как боевой топор.

— Ах ты ж тварь зелёная! — взревел он. — Я тебе дам мать пугать!

— Папа, нет!

Совок описал дугу и с размаху обрушился на стол. Паскаль взвизгнул и сиганул вбок из-под самого удара. Удар пришёлся в коробку. Картон лопнул, чашки подпрыгнули, и остатки крема веером разлетелись по скатерти, по сервизу и по парадной рубашке дяди Володи.

— Караул! — заорал Паскаль дурниной, приземляясь на спинку стула. — Кожаные совсем с катушек слетели! Убивают!

После этого вопля в комнате стало тихо. Гости, и без того пришибленные явлением из торта, уставились на ящерицу, которая разговаривала. Варя беззвучно открывала и закрывала рот. Сердце у меня оборвалось и покатилось вниз, пересчитывая рёбра. А вместе с ним и конспирация, легенда, вся выстроенная по кирпичику жизнь.

Обдумать масштабы провала мне не дали. Отец выдернул совок из руин коробки и пошёл на второй заход.

Погоня по трёхкомнатной квартире с участием невидимки, берсерка и хирурга с зашитой ногой достойна отдельной монографии. Я бы её написал, если бы не был занят непосредственным участием.

Паскаль слетел со спинки стула и дал по квартире широкий круг. Летел он погано. Полтора кило чужого лукума и торта тянули его к земле, крылья молотили воздух с отчаянием перекормленной курицы, и держался он на высоте табуретки, задевая брюхом бутылки на полу.

— Стой! — гремел отец, ломясь следом и снося стулья. — Стой, кому говорю!

Требование было по меньшей мере спорным, учитывая занесённый совок, и Паскаль не останавливался. Он плюхнулся на ковёр и побежал, на ходу вспыхнув всей гаммой ковровых узоров, бордовым, бежевым, с ромбами. У стены он взял вертикаль и пошёл по обоям, перекрашиваясь в голубенький цветочек. По цветочку размазанной кляксой он обогнул сервант, за которым голосила Мехалина, и нырнул под стол.

— Папа, стой! — я бросился наперерез, и зашитая икра отозвалась первым злым уколом. — Не смей его бить! Это мой пациент!

Молодое тело неслось легко, ему погоня даже нравилась, оно жило такими вещами. Старик внутри на бегу прикидывал совсем другую арифметику. Удар металла по хрупкому черепу, отец с трупом разумного существа на руках и с этим грузом до конца жизни, мама с её сердцем при виде расправы. Проигрывали в этой задаче все, и решать её следовало до удара.

— Твой кто⁈ — переспросил отец.

Отвечать было некогда. Паскаль вылетел из-под скатерти прямо под ноги дяде Володе, тот шарахнулся, отец замахнулся, дядя Володя с неожиданной прытью ушёл нырком, и совок просвистел над его лысиной, срубив в конце салфетницу.

Второй круг прошёл через спальню. Оттуда донёсся грохот, звон и отцовский рык, и обратно они вылетели уже втроём, Паскаль, отец и настольная лампа, которую отец зацепил локтем и теперь волок за собой на проводе, не замечая. Лампу я поймал у самого пола и положил на комод, чувствуя себя вратарём.

На заднем плане тётя Лена, не слезая с дивана, обмахивала маму журналом и причитала. Варя металась между ними и кухней со стаканом воды. Праздничный стол стоял разгромленный.

— Лови его на кухне! — азартно ревел отец. — Заходи слева! Отрезай от коридора!

Отрезать от коридора не удалось. Паскаль проскочил у меня между ног, чиркнув хвостом по ботинку, вильнул в прихожую, и там его ждал подарок судьбы. Входная дверь какого-то дьявола оказалась приоткрытой. То ли забыли закрыть за мной, то ли специально кого-то ждали.

Незапертые двери сегодня определённо складывались в тему дня.

Зелёный зад с крыльями просочился в щель и исчез. Отец с рёвом рванул дверь на себя и вывалился на лестничную клетку. Я выскочил следом, и уже на площадке услышал за спиной мамино слабое «Лёша, куда вы⁈».

Мы бежали вниз. Где-то на нижних пролётах цокали по ступеням когти, отец грохотал ботинками пролётом ниже, перепрыгивая через две ступени с совком наперевес, и я нёсся за ним, держась за перила и стараясь приземляться на здоровую ногу.

На четвёртом этаже у меня в кармане зазвонил телефон.

Рефлекс сработал раньше здравого смысла. Я выудил трубку, ткнул в зелёное и зажал её плечом, не сбавляя хода.

— Михаил Алексеевич!!! — ударило мне в ухо Ксюшиным паническим голосом, на такой громкости, что я чуть не промахнулся мимо ступени. — Беда! Паскаль пропал! Клетка пустая, Саня забыл убрать! Мы всё обыскали, но потом… До нас дошло. Рахат-лукум, который к чаю, он сожрал, коробка пустая! Мы тут подумали… Михаил Алексеевич, мне кажется, он к вам в казан залез! Вы там будьте аккуратнее, вдруг он выскочит!

Пролётом ниже грянул металлический лязг, посыпалась штукатурка. Отец промазал по беглецу и снёс совком угол стены. Мимо меня проскакали белые крошки.

— Да знаю я, Мельникова! — рявкнул я в трубку. — Знаю! Выскочил уже! Он сейчас прямо передо мной бежит! По лестнице! Всё, отбой, я занят!

— Он ЧТО⁈ Ребята, он у Михаила Алексеевича! Он там!

В трубке на заднем плане грянуло Санино «да ладно!», следом каркнуло требовательное «Трибунал! Судить перебежчика трибуналом!», и я понял, что поисковый штаб в полном составе.

Дослушивать я не стал, сунул телефон в карман. В голове мельком отметилось, что теперь хотя бы моим не придётся его искать.

Внизу беглеца ждал тупик.

Тяжёлая дверь с домофоном была закрыта, и открыть её самостоятельно Паскаль не мог при всех своих способностях. Он с разгону ударился в железо, отлетел, метнулся вправо, влево, понял, что деваться некуда, и забился в угол.

Там он сжался в комок, часто дыша и даже не пытаясь маскироваться. На маскировку у обожравшегося беглеца уже не оставалось сил.

Даже с лестницы было видно, как ходит ходуном его раздутый бок. Загнанный зверь в углу, страх в чистом виде, без примесей. Такое я за свою практику видел сотни раз, и всегда от этого зрелища у меня внутри что-то щёлкало.

— Попалась, — выдохнул отец, сходя с последней ступени.

Он надвигался на угол медленно, дыша, как после кросса, и глаза у него горели азартом, которого я у своего отца никогда не видел. Совок пошёл вверх.

— Сейчас я из тебя, мразь зелёная, коврик сделаю…

Дальше я перестал думать. Сработало то, что нарабатывается десятилетиями у операционного стола, когда у пациента падает давление и на размышления времени нет.

Я оттолкнулся от перил, в два шага перекрыл площадку, прокушенная икра полыхнула так, что в глазах поплыло, и в момент, когда совок пошёл вниз, моя ладонь легла отцу на запястье и намертво заблокировала удар. Совок замер в считаных сантиметрах от зажмуренной зелёной головы.

— Ты чего, Мишка⁈ — отец рванул руку, не понимая. Силы в нём было много, но рычаг и захват были мои. — Пусти! Чего ты мне не дал её прихлопнуть⁈ Ты глянь, какая здоровенная! Она мать до приступа довела!

— Отец, — голос у меня сел на октаву ниже. — Папа. Посмотри на меня.

Он посмотрел и осёкся.

Не знаю, что он увидел в моих глазах. Я держал его запястье, говорил тихо и раздельно.

— Остынь. Немедленно. Это живое существо. Оно наелось торта и умирает от страха. Мы не забиваем животных железными совками.

Отец моргнул. Ещё раз. Рука под моей ладонью обмякла, азарт вытекал из него на глазах. Он перевёл взгляд на угол. В углу, вжавшись в бетон и прикрыв голову передними лапами, трясся перепачканный кремом Паскаль, одно крыло у него нелепо топорщилось. Страшного в нём было ровно столько же, сколько в ёлочной игрушке.

— Ну да, — севшим голосом сказал отец и опустил совок. — Живое. Оно ж… живое, ёлки.

Он посмотрел на совок в своей руке так, будто увидел его впервые, и его крупно передёрнуло.

— Господи. Миш. Я ж чуть его не убил. Вот этой вот железкой, живую тварь. Я ж котов люблю, я видосы про них смотрю каждый вечер. Что на меня нашло-то, а?

— Адреналин на тебя нашёл, — я осторожно вынул совок из его пальцев. — Ты решил, что этой штукой напугали твою жену, и пошёл защищать семью. Это нормальная реакция, пап.

Он потёр лицо обеими ладонями, и из-под ладоней донеслось:

— А чего он огромный-то такой? И… он же сказал что-то. Человеческим голосом. Или мне уже мерещится?

— Не мерещится. Порода такая, копирует звуки, как попугай, он телевизора наслушался. Потом расскажу подробнее. Сейчас иди наверх, к маме, — я развернул его за плечо в сторону лестницы. — Сейчас ты ей нужнее. Дай воды, накапай корвалола, тридцать капель, посчитай пульс. Скажи, что мы справились и всё кончилось. Справишься?

— Справлюсь, — отец кивнул, помолчал и добавил, уже поставив ногу на ступень: — Ты это. Хорошо, что перехватил. Спасибо.

И он тяжело пошёл наверх, постарев лет на пять. Я смотрел ему вслед, пока за поворотом перил не исчезла его спина, и думал, что впервые в жизни командовал собственным отцом. Судя по тому, как легко он подчинился, голос старика Покровского пережил перенос без потерь.

Я повернулся к углу.

Паскаль решил, что настал его черёд, и на всякий случай прикинулся бетоном. Получилось у него погано, серый цвет шёл пятнами, поверх которых предательски розовели кремовые разводы.

Я взял его за шкирку и поднял на уровень глаз. Весил паразит как хорошая гиря, изнутри него булькнуло.

— Ты что здесь делаешь, вредитель? — спросил я. — Какого лешего ты за мной увязался? Ты понимаешь, что ты сегодня устроил?

— Торт! — пискнул Паскаль, растопырив лапы и болтаясь в моей руке всем своим раздутым существом. — Лукум! Сладкое, доктор! Я не хотел! Оно само!

— Само, — я встряхнул его, и внутри снова булькнуло. — Кило лукума само, торт сам. А ну рассказывай по порядку, как ты…

Договорить мне не дал телефон. Он разразился звонком, требовательным и длинным, и я, не глядя, выудил его свободной рукой. Ксюша, наверно опять. Сейчас начнётся: как он, где он, цел ли, поймали ли, кормить ли Пухлежуя успокоительным.

Я ткнул в зелёное и гаркнул в трубку:

— Я ЗАНЯТ!

Сбросил, и сунул телефон обратно в карман. Совесть кольнула, я пообещал себе перезвонить ей и вернулся к допросу.

— Значит так, — Паскаль повис в моей руке с видом кающегося грешника и зачастил: — Доктор, я всё скажу! Я сладкоежка! Больной, натурально больной! У меня как сахар рядом, так крышу сносит начисто! В лаборатории нам наверно глюкозу в награду давали, за выполненные задания, понимаете? Условный рефлекс! Я не соображал, что делаю, я как в тумане был, я…

Договорить ему снова не дали. На этот раз домофон.

Он пискнул, лязгнул замок, и дверь открылась. В подъезд, спиной вперёд, втягивая за собой тележку с авоськой, вошла старушка в плюшевой жилетке и цветастом платке, из тех несокрушимых бабушек, на которых держатся все подъезды страны. Она развернулась вместе с тележкой и оказалась с нами нос к носу.

— Здрасьте, — сказал я на автомате.

— Здрасьте, — сказал Паскаль на том же автомате, вися у меня в руке.

Пауза вышла звенящая. Бабушка застыла и вытаращила на нас глаза.

Взгляд её медленно прошёл по мне, спустился по моей руке и остановился на зелёном крылатом существе размером с кошку, которое только что вежливо с ней поздоровалось. Мы с Паскалем скосили глаза друг на друга, и в обоих взглядах читалось одно и то же слово — ПРОВАЛ!

Соображать пришлось быстро.

— Я чревовещатель! — выпалил я и для убедительности пошевелил Паскалем в воздухе. — Артист разговорного жанра! Тренируюсь на кукле, голос ставлю! Решил вот пошутить, простите великодушно!

Паскаль сориентировался мгновенно, спасибо шпионской закалке. Он обвис, остекленел глазами и принялся кивать головой с механической размеренностью, изображая куклу с таким старанием, что перекивал бы любой театр.

Узнал я её с первого взгляда. Баба Саня из сорок второй, гроза третьего подъезда, не изменившаяся ни на волос. Она вычисляла куряших на лестнице по одному щелчку зажигалки и однажды выгнала веником сантехника, который показался ей подозрительным. Врать ей следовало быстро и убедительно.

Бабушка перевела дух, махнула на меня рукой.

— Тьфу на тебя, шутник! — в сердцах сказала она. — Я уж думала, кот заговорил, чуть сердце не выскочило! Ходят тут, людей пугают… — она прищурилась на Паскаля и покачала головой уже с чистым осуждением: — А кота-то за что изуродовал? Нахрена ты его в зелёный покрасил, изверг? И крылья какие-то нацепил, тьфу, срамота.

Она похоже не поняла, что Паскаль изображал куклу, и подумала что он кот.

— Это костюм! — я уже пятился к лестнице, прижимая «куклу» к груди. — Мы на парад костюмов идём! На конкурс! Простите, баб Сань, опаздываем!

— Ишь ты, признал, — подобрела она на полтона. — Мишка, что ли, Покровских? Вымахал-то. Парад у них, — тележка заскрипела к лифту, и вслед нам поплыло ворчание: — Что за молодёжь пошла, прости господи. Котов красят. В наше время такого не было…

Мы поднялись на пролёт выше и перевели дух только между этажами. Паскаль всё ещё по инерции кивал.

— Отставить кивать, — велел я. — Снято. Гениально сыграно, кстати. Где научился?

— Курс «Неодушевлённый предмет», — скромно сказал Паскаль. — Базовая подготовка. Я ещё вешалку могу и корягу.

— Коряга нам сегодня ещё пригодится, — пообещал я, начиная подъём. — Восемь этажей, запоминай легенду на ходу. Правило номер один, заруби на своём зелёном носу. Никогда, ни при каких обстоятельствах не разговаривай при посторонних. Ты нелегал. Тебя услышат, донесут, и приедут люди, против которых твоя лаборатория покажется санаторием. Тебя в казённую клетку, меня в тюрьму, клинику под снос. Дошло?

— Дошло, — Паскаль повесил голову. — Я же не хотел. Оно от страха вырвалось, когда железкой по столу. У меня инструкции стёрлись все, как ваш этот заорал.

— Этот, — я вздохнул, — мой отец, между прочим. Ладно. Рассказывай про сладкое. С самого начала — ты любишь сладкое.

Паскаль завозился, устраиваясь у меня на сгибе локтя поудобнее, наглец осваивался на глазах.

— Ну, значит, сижу я, — начал он. — Скучно. В клетку вы меня не отнесли. Ну, думаю, решили свободу дать, как и обещали.

— Обещали, — кивнул я. — Свобода по графику — как и договаривались, утром ты в клетке, вечером гуляешь. И никак не за пределами пет-пункта.

— Да-да, это я помню, — закивал Паскаль. — Ну мало ли передумли. В общем, тут заносят коробку. И запах, доктор, вы не представляете, какой запах! Роза, пудра, рахат этот лукум! Ну я и поплыл. Думал, одну штучку возьму, кто считать будет. А очнулся, когда коробка кончилась.

— Кило. Одна штучка…

— Помутнение! — с достоинством сказал Паскаль. — Я же объясняю, медицинский случай! А потом чую, из большого чёрного горшка на столе тоже сладким тянет. Ну я под крышку просочился, там темно, лукум лежит. Рай. А потом горшок как поедет куда-то! Я сижу, ем, качает, хорошо-о. В сон клонит. Приехали, слышу, голоса. А потом торт учуял. Доктор, это был лучший торт в моей жизни. Я в нём сидел. Внутри. И ел. Изнутри. Понимаете масштаб?

— Масштаб я видел, — сказал я. — На картонке. И семья моя видела. И до инфаркта мою маму ты чудом не довёл.

Паскаль увял и прижал крылья.

— Я это, — пробормотал он. — Извиниться могу. Хотите, я ей спляшу? Нас учили, отвлекающий манёвр номер четыре, называется «весёлая зверушка».

— Упаси боже. Наказание я тебе придумаю позже, в пет-пункте. И вот ещё что. Раз у тебя рефлекс на сахар, будем лечить, ты теперь мой пациент, а не только квартирант. Назначаю режим. Сладкое будешь получать по норме, из моих рук, за дело, как в лаборатории, только без электродов. Заработал, получил. Стащил, месяц на несолёных сверчках. Это понятно?

— Как заработал? — оживился Паскаль, мгновенно переходя от раскаяния к торговле. — Что делать надо? Я могу смотреть, слушать, сквозь щели ходить. Могу корягу, вешалку. Расценки какие?

— Расценки обсудим позже.

Я остановился перед дверью квартиры, взял его двумя руками, разворачивая мордой к себе. Погоня вышла такая, что у меня едва швы не разошлись. Но благо, всё в порядке.

— Слушай, весёлая зверушка. Сейчас мы войдём. Там перепуганные люди и женщина с больным сердцем, которую надо отучить тебя бояться, иначе она с этим страхом будет жить. Твоя задача простая. Молчать. Сидеть смирно. Выглядеть безобидно. Ни звука, ни писка, что бы ни происходило. Всё остальное сделаю я. Понял меня?

— Понял, — прошептал Паскаль и втянул голову. — Молчу. Я умею.

Я выдохнул, поправил на локте несколько килограммов живого веса, из которых честная треть была тортом, и открыл дверь.

Мама полулежала на диване, бледная, с мокрым полотенцем на лбу. Тётя Лена обмахивала её всё тем же журналом, Варя стояла рядом со стаканом воды, отец сидел на подлокотнике и держал маму за руку. Дядя Володя у окна нервно вертел сигарету. Ваня с Мехалиной на руках забился в кресло, и оба круглыми глазами уставились на дверь.

При виде меня мама приподнялась, но, разглядев мою ношу, снова побелела и вжалась в спинку дивана.

— Убери! — сказала она. — Миша, убери его, ради всего святого!

— Миш, ты чего его назад притащил! — поддержала тётя Лена, замахиваясь журналом издали. — Выкинь на улицу эту страсть!

Отец промолчал, только нахмурился и посмотрел на меня вопросительно, мол, тебе виднее.

Я прошёл на середину комнаты, встал под люстрой, чтобы Паскаля было видно целиком, во всей его нелепой перекормленной красе, и спокойно заговорил, тем тоном, которым успокоил не одну сотню людей.

— Мам. Посмотри на меня. Дыши. Никто никого не выкинет, сейчас я объясню почему. Если я его унесу, ты до конца жизни будешь вздрагивать от каждой зелёной тени, на даче, в траве, у пруда. Так устроена фобия, она кормится избеганием. А если ты один раз посмотришь на свой страх вблизи и увидишь, какой он на самом деле, страх кончится. Это работает, мам. Это медицина, а я всё-таки врач.

— Он же… — мама сглотнула. — Он огромный. Он говорил. Я слышала, он кричал человеческим голосом!

Стол вопросительно притих. Я был готов.

— Звукоподражание, — ровно сказал я. — Как у скворца или попугая. Эта порода копирует звуки, из-за этого их и разводят. Он наслушался телевизора и в панике выдал всё подряд.

Паскаль на моих руках изобразил максимально бессмысленное существо. Глаза его разъехались в разные стороны, челюсть отвисла. Переигрывал, конечно, но публика была не театральная.

— Смотри на него, мам, — продолжал я, медленно подходя ближе. — Просто смотри. Это хамелеон. Он ест сладкое и спит. Сегодня он унюхал торт, залез в коробку и целиком его съел, потому что обжора. Характер у него, как у человека после диеты. Соблазнился и пал. Вот и вся его страшная тайна. Он не кусается, не жалит и боится тебя в сто раз сильнее, чем ты его.

— Это правда, — неожиданно подал голос отец. — Свет, я его в углу видел, вблизи. Он там от страха в комок сжался и лапами голову закрыл. Жалкий, как котёнок под дождём. Я ж на него с совком шёл, дурак старый, до сих пор стыдно.

— А я собак боялся, — вдруг сказал дядя Володя от окна. — Свет, помнишь? После того как меня цепной за ногу хватанул. Годами по другой стороне улицы ходил. А потом Ленка щенка принесла, и всё. Погладил раз, и как отрезало.

— И я с пауками так же, — вставила Варя. — Психолог заставила паука в руках подержать. Ревела, но держала. Теперь хоть бы что.

Зал работал на меня, лучшей группы поддержки не найти. Мама слушала, переводя взгляд с одного на другого, и ее рука на груди понемногу разжималась.

— Давайте так, — предложил я. — Сначала все остальные. По очереди, по одному поглаживанию. А ты, мам, просто смотри.

Первым, конечно, вызвался Ваня. Он ссадил Мехалину в кресло, подошёл и осторожно провёл пальцем по зелёной спине.

— Прикольный, — сообщил он. — Тёплый. А чего он такой толстый?

— Обожрался он, — коротко ответил я.

За Ваней потянулись остальные. Варя погладила и хихикнула. Дядя Володя потрепал по загривку с грубоватой мужской лаской, как треплют чужую собаку. Тётя Лена долго примеривалась, коснулась одним пальцем, взвизгнула, коснулась ещё раз и осталась довольна. Отец погладил молча и основательно, как бы извиняясь за совок.

Паскаль сидел смирно, только глаза безостановочно вращались, отслеживая каждую руку, и время от времени косили на меня с немым вопросом, всё ли он правильно делает.

— Хотя бы изобрази, что тебе нравится, — наклонившись, шепнул я ему сквозь зубы.

Паскаль понял задачу. Он мгновенно перевернулся у меня на руках кверху брюхом, разбросал лапы в стороны и подставил публике круглое зелёное пузо, туго набитое тортом, всем своим видом изображая абсолютное блаженство и доверие.

Зал дрогнул и пал.

— О-ой, — простонала тётя Лена. — Ой, какой ми-и-илый!

— Пузико! — восхитилась Варя. — Смотрите, он пузико подставляет, как собачка!

Его начали тискать. Он стоически терпел, изредка подрагивая лапой, когда пальцы попадали в особо чувствительное место, и мужественно изображал игрушку. Я держал его на вытянутых руках и чувствовал себя ассистентом фокусника.

Мама поднялась с дивана.

Она подошла маленькими шагами, остановилась в метре, посмотрела на зелёное пузо, на растопыренные лапы. Она протянула руку и отдёрнула её на полпути. Постояла, сжав губы, я видел, чего ей стоит каждое движение, и протянула снова.

Ладонь легла на тёплое пузо. Паскаль, умница, не шелохнулся.

— Тёплый, — удивлённо сказала мама. — И правда тёплый. А я думала, они холодные и склизкие.

— Сухой и тёплый, — подтвердил я.

Мама провела ладонью раз, другой, губы у неё дрогнули и поползли, она засмеялась. Смех начался неуверенно и окреп до настоящего, со слезами, которые бывают, когда отпускает долгий зажим.

— Дурак ты зелёный, — сказала она нежно Паскалю. — Напугал меня до полусмерти, обжора. Весь торт съел, ирод. Как тебя только не разорвало.

Потом она сделала то, чего я не ожидал даже при самом благоприятном прогнозе. Она забрала его у меня с рук. Просто взяла, охнув от веса, перехватила поудобнее и понесла к дивану, на ходу выговаривая ему за торт, за лукум и за свои нервы. Паскаль лежал у неё на руках пластом, вверх пузом, и на морде его было написано, что жизнь удалась окончательно.

— Миш, — мама подняла на меня глаза, продолжая наглаживать зелёное пузо, — а он чей вообще? Твой, из клиники?

— Наш, — сказал я чистую правду. — Пациент на реабилитации. Сегодня сбежал и увязался за мной. Точнее, за тортом.

— А порода какая? — Ваня уже сидел рядом с диваном на корточках и снимал Паскаля на телефон. — Я такого ни в одном справочнике не видел. Можно я его для канала сниму? У меня подписчики с ума сойдут.

— Нельзя, — отрезал я, пожалуй, резче необходимого, и тут же сбавил тон: — Порода редкая, краснокнижная, снимать таких запрещено, чтобы браконьеров не наводить. Извини, Вань. Закон.

Ваня расстроенно убрал телефон. О соцсетях с нелегалом в кадре не хватало только подумать.

— Краснокнижный, — с уважением протянул дядя Володя. — А жрёт, как санаторный. Слушай, Мишка, а он у тебя в клинике так и живёт?

— Живёт, — подтвердил я. — И проживание отрабатывает. Мышей гоняет.

Паскаль на маминых коленях приоткрыл один глаз, всем своим видом выражая протест против клеветы, но зачёт по молчанию держал твёрдо.

Отец поймал мой взгляд и молча показал мне большой палец. Инцидент был исчерпан.

Праздник, как ни странно, только выиграл от него. Разгромленный стол сообща привели в порядок, чай всё-таки накрыли, к чаю мама достала стратегический запас вишнёвого варенья, и о происшествии уже рассказывали друг другу со смехом, наперебой, украшая подробностями.

Дядя Володя в пятый раз показывал, как он уходил от совка нырком. Паскаль дремал у мамы на коленях, и она машинально гладила его, как кота.

— Значит, договорились, — отец обстоятельно загибал пальцы. — На следующих выходных вы с Олесей к нам на дачу. Обкатываем казан, ставим плов по всей науке, Володька привозит мангал. И зверя своего зелёного бери, пусть на травке погуляет, мать вон уже прикипела.

— Только Олесю сначала на смотрины, — напомнила мама, не отрываясь от поглаживания. — Я испеку что-нибудь. В силиконовых формах, — она кивнула Варе, и обе засмеялись.

Я слушал, как они делят мои выходные, и не возражал. В прошлой жизни я бы отдал что угодно за один такой вечер, с делёжкой выходных, с вареньем и с мамой, живой и смеющейся, на расстоянии вытянутой руки.

Я сидел, пил чай и понемногу отпускал. Нога ныла, впереди маячило объяснение с командой и транспортировка обожравшегося нелегала домой, но здесь и сейчас всё сложилось.

— А давайте его как-нибудь назовём, — предложила вдруг тётя Лена, разглядывая спящее зелёное пузо. — Ну что он у вас безымянный, пациент и пациент.

— У него есть имя, — сказал я. — Паскаль.

— Паскаль, — уважительно повторил отец. — Хм. Язык программирования такой был, я на нём в институте писал. Хорошее имя. Строгая типизация, никаких сюрпризов.

Я поперхнулся чаем. Если бы отец знал, сколько сюрпризов помещается в этой строгой типизации, он бы забрал свои слова назад вместе с совком.

Телефон зазвонил, когда я потянулся за второй чашкой.

Я посмотрел на экран мельком, раздражённо, готовя для Ксюши успокоительную сводку, жив, цел, до неприличия сыт, завтра привезу. Палец уже ткнул в зелёное.

— Да что там ещё у вас⁈

В трубке помолчали. А потом заговорил голос, от которого моё раздражение осыпалось. Ровный, негромкий, с выверенными паузами голос человека, не привыкшего повторять дважды.

— Михаил, — сказал Гольдман. — Надеюсь, вы уже решили все свои мелкие проблемы, с которыми кричат в трубку. И больше не будете на меня рычать и бросать трубки. Потому что ждать дольше я не могу. Вы нужны мне. Срочно.