Глава 8

Я поставил чашку на стол и вышел в коридор, прикрыв за собой дверь в зал. Голоса и смех остались за дверью, а со мной остался телефон и голос, который не тратил слов впустую.

— Слушаю вас, Давид Маркович. Что случилось?

— ЧП, Михаил, — Гольдман говорил отрывисто, и я понял весь масштаб произошедшего. Обычный его лоск, паузы, выверенные формулировки, всё это осыпалось, остался голый каркас человека в беде. — Бросайте всё. Мой лучший серебристый грифон бьётся в конвульсиях. Никого не подпускает. Полчаса назад был здоров, сейчас крушит всё, до чего дотягивается. Мои лучшие фамтехи разводят руками и предлагают на выбор транквилизатор слоновьей дозой или усыпление. Оба варианта меня категорически не устраивают.

Я прислонился к стене. Праздничное тепло выветривалось из меня с каждым его словом.

— Симптомы. Коротко, — ответил я.

— Ярость и хрип. Мечется, ломает вольер. Фамтехи со сканерами близко подойти не могут, кричат про спонтанное разрушение Ядра. Я в это не верю, зверь был идеален ещё утром, я лично смотрел. Михаил, если вы его спасёте, я заплачу любые деньги, называйте цифру сами. Куда прислать машину?

Спорить, торговаться, задавать лишние вопросы было некогда, зверь с разрушающимся Ядром живёт может погибнуть в любой момент — и это меня интересовало куда больше денег. Потому что такое Ядро и вовсе может взорваться.

Я продиктовал адрес родителей.

— Машина будет через пять минут, — сказал Гольдман и отключился без прощания.

Пять минут. За дверью зала взорвались смехом, дядя Володя как раз добрался до кульминации какой-то истории, и стало слышно, как мама просит его перестать, потому что у неё уже болят щёки. Тридцать пять лет они шли к этому вечеру, и вечер удался, с ящерицей в торте, с погоней, со всем.

Я сунул телефон в карман и пошёл портить людям праздник. Утешало одно, праздники заканчиваются в любом случае, а вот пациент с детонирующим Ядром заканчивается только одним способом.

Когда я вошёл, по моему лицу всё было понятно и без слов.

— Как уезжаешь? — мама приподнялась с дивана, и Паскаль у неё на коленях недовольно завозился. — Миша, десятый час всего!

— Экстренный вызов, мам. Прости. Очень тяжёлый пациент, счёт уже идет на минуты, за мной уже выслали машину, — я говорил и одновременно собирался, рассовывая по карманам телефон и ключи. — Такая работа. У хирургов не спрашивают, удобно ли им.

Последний довод подействовал, в нашей семье уважение к слову «хирург» было наследственным. Мама вздохнула и махнула рукой, отец крякнул с пониманием, дядя Володя уважительно поднял брови, мол, вон как у парня дело поставлено, машину высылают.

Оставался Паскаль. Обожравшийся, отяжелевший, разомлевший от маминых поглаживаний, он лежал у неё на коленях кверху пузом и всем своим видом сообщал, что никуда отсюда не поедет до конца времён.

— Извини, мам, — я подошёл и аккуратно взял его на руки. Весил он теперь как хорошая кошка. — Пациенту пора на процедуры. У него строгий график приёма таблеток, пропускать нельзя.

— Ох, бедолага, — мама напоследок погладила зелёное пузо. — Лечись давай. И не объедайся больше.

Паскаль скорбно прикрыл глаза, изображая мученика медицины. Артист.

— Пап, — я обернулся к отцу. — У тебя рюкзак какой-нибудь найдётся? Мне его нести не в чем, а на руках через проходную неудобно.

— Обижаешь, — отец уже разворачивался к коридору.

Он загремел антресолями и достал старый туристический рюкзак цвета выгоревшего хаки, с алюминиевой рамой, брезентовыми лямками и биографией, которую можно было читать по заплаткам. Судя по слою пыли, последний раз он ходил в поход очень давно.

— Держи. Мы с ним весь Карельский перешеек прошли. Вещь вечная, ещё твоим… — отец осёкся на слове «детям», покосился на маму и закончил: — Ещё послужит, короче.

Я отнёс рюкзак и хамелеона в коридор, подальше от глаз, расстегнул клапан и поставил Паскаля рядом. Хамелеон заглянул внутрь, отшатнулся и прижал крылья.

— Я туда не полезу, — свистящим шёпотом заявил он. — Там воняет старыми носками! И ещё чем-то! Чем-то страшным!

— Полезешь как миленький. Или поедешь в пакете из-под казана, выбирай.

— Произвол, — просипел Паскаль, но выбор сделал правильный. Уже наполовину скрывшись в брезентовом нутре, он высунул голову для последнего раунда: — А компенсация? За моральный ущерб?

— Ты торт ел изнутри. Твоя компенсация выплачена на год вперёд.

— Чёрствый вы человек, доктор.

Запихивал я его силком, придерживая крылья и утрамбовывая раздутое пузо, а он упирался всеми четырьмя лапами, икал кремом и бормотал про конвенцию о правах разумных существ, о которой явно услышал от Феликса. Я застегнул клапан, оставив щель в ладонь, для воздуха и переговоров.

Прощание вышло скомканным, зато тёплым. Мама сунула мне пакет с остатками салатов со словами: «Олесе передашь», отец стиснул руку и напомнил про дачу и плов, тётя Лена расцеловала в обе щеки, а Ваня попросил, если что, иметь его в виду насчёт редких зверей для канала. Уже от лифта я услышал, как мама говорит кому-то в глубине квартиры, что мальчик совсем не жалеет себя на этой работе.

Знала бы она, куда именно я сейчас еду. И главное, с кем.

Из рюкзака за спиной икнуло.

Машина ждала у подъезда, она впечатляла. Чёрный внедорожник размером с мою смотровую, с тонированными стёклами, стоял с работающим двигателем точно напротив двери, и возле него, заложив руки, ждал человек в костюме, по осанке которого профессию можно было не уточнять.

— Михаил Алексеевич? — он открыл мне заднюю дверь, не дожидаясь ответа. — Поехали. Пробок нет, будем за двадцать минут.

Салон внутри был кожаный. Я устроил рюкзак рядом с собой на сиденье, пакет с салатами в ноги, и мы мягко тронулись.

Город за тонированным стеклом стоял светлый, июньский, наполовину белонощный. Водитель ехал по вечерним улицам процентов на двадцать выше разрешённого и втрое увереннее любой скорой. Похоже, слово «срочно» в структурах Гольдмана понимали буквально.

Первые пять минут прошли спокойно. На шестой рюкзак ожил.

— До-ок, — донеслось из щели под клапаном, жалобно и с подвыванием. — Меня укачивает. Меня сильно укачивает. Я сейчас этот торт обратно верну. Весь.

— Терпи, — процедил я, наклонившись к клапану и делая вид, что поправляю лямку. — Дыши глубже. И не смей возвращать торт. Вообще не смей. Понял?

— Куда я его дену тут? Мне плохо. О-ох!

— Держи в себе! Терпи, говорю. Осталось пятнадцать минут.

— Пятнадцать, — рюкзак издал стон умирающего. — Я не доживу. Похороните меня в коробке из-под торта.

Охранник на переднем сиденье неторопливо поднял взгляд, и в зеркале заднего вида мы встретились глазами. Взгляд у него был профессионально нейтральный, но задержался на мне чуть дольше положенного. Со стороны картина того стоила, пассажир вполголоса ругается со своим багажом, а багаж ему отвечает.

— Рация, — пояснил я, похлопав по рюкзаку. — Рабочая, ветеринарная. Ловит помехи, вот и фонит голосами. Не обращайте внимания.

— Понял вас, — ровно ответил охранник и вернулся к дороге. Судя по невозмутимости, в этой машине возили и не такое.

— Унизительно, — тихо проворчала «рация». — Я бывший офицер разведки, между прочим. Меня в мешках не возили даже при задержании.

— Ещё слово, — шепнул я в щель, — и я застегну молнию до конца. Будешь дышать носками.

Рация заглохла, и я получил десять минут тишины на подготовку.

Первым делом я отписался Олесе. «Экстренный вызов от Гольдмана, подробности завтра, не жди, ложись, квартиру завтра в пять смотрим по плану, люблю». Короткий ответ в её стиле пришёл быстро: «Аптечку взял? Позвони, как закончишь, хоть в три ночи».

До самых ворот из рюкзака доносилось только страдальческое сопение и редкое иканье.

Питомник «Золотой питомец» я представлял себе иначе. Воображение рисовало что-то среднее между конефермой и элитным посёлком, ряды вольеров, газоны, таблички. Действительность началась с двойных ворот, шлюза с досмотром, который для нас свелся к взмаху пропуском водителя, и трёхметрового забора, поверх которого вместо колючки шла частая эфирная сетка, мерцавшая в темноте бледно-голубыми искрами.

А потом за деревьями поднялся купол.

Геодезический, из шестиугольных панелей на стальном каркасе, он вставал над парком, как второе небо, подсвеченный изнутри тревожным дежурным светом. Размерами сооружение было сравнимо с цирком, и до меня только теперь стало доходить, зверей какого калибра держит у себя Давид Маркович.

Изнутри купола шёл звук.

Я услышал его ещё через закрытые окна машины, а когда дверь открылась, звук ударил в полную силу. Скрежещущий клёкот, низкий, с металлическим обертоном, от которого вибрировала грудная клетка и что-то ныло в пломбах. Так могла бы кричать циркулярная пила размером с дом. Между клёкотом слышались тяжёлые удары, будто по территории работала свайная машина.

У машины нас ждал управляющий, немолодой мужчина в накинутом поверх пижамной рубашки пиджаке. Лицо у него было цвета его же седины.

— Господин Покровский? Скорее, прошу вас. Он только что снёс вторую скалу.

Мы почти побежали. По дорожке мимо тёмных вольеров, откуда провожали нас десятки встревоженных глаз, мимо охраны, которая занимала позиции с длинными эфирными парализаторами наперевес, к боковому входу под купол. Питомник не спал. В одном из вольеров переливалась и тихо гудела стая эфирных павлинов, сбившихся в плотный ком, из другого за нами следил кто-то крупный, кошачий, с глазами как две плошки расплавленного золота.

Звери чувствовали чужую панику лучше любого человека, и весь «Золотой питомец» этой ночью стоял на ушах. Рюкзак прыгал у меня на плече, из него сдавленно икало в такт шагам.

— Кормление шло штатно, — на бегу докладывал управляющий, задыхаясь. — В двадцать один десять смена услышала грохот. С тех пор он не подпускает никого. Двоих кормачей едва успели эвакуировать, одного он зацепил крылом, вскользь, слава богам, рёбра целы. Пробовали успокаивающий газ через вентиляцию, куда там, он при его массе как валерьянка слону. Пробовали любимого кормача через громкую связь, стало хуже. Ветслужба в панике, господин Гольдман запретил стрелять до вашего приезда, но если пойдёт на купол…

Он не договорил. Под куполом грянул удар такой силы, что дрогнула земля под подошвами, и с ближайшей панели посыпалась какая-то труха.

Мы поднялись внутрь по железной лестнице, на защищённую смотровую площадку, широкий балкон с бронированным остеклением, нависавший над главным вольером. Перила лестницы мелко дрожали под ладонью в такт ударам снизу, и с каждой ступенькой эта дрожь поднималась по руке выше, пока не поселилась где-то под ключицей.

И там, наверху, я впервые увидел пациента.

Вольер оказался целым ландшафтом под куполом. Искусственные скалы, песчаная арена, сухие деревья для присады, поилка размером с бассейн. Посреди этого великолепия, в туче поднятой пыли и пуха, бесновался серебристый грифон.

Я две жизни лечил зверей, но таких пациентов у меня ещё не было.

Он был размером с микроавтобус, и это без учёта крыльев. Крылья, каждое с гаражные ворота, молотили воздух, поднимая ветер, который дошёл до нашего балкона и толкнул меня в грудь через открытую створку. Серебристое оперение на груди и шее стояло дыбом, задняя, львиная половина тела ходила буграми мышц, а когти передних лап, каждый с мою ладонь, с визгом вспарывали искусственную скалу, кроша её, как пенопласт. Черный, загнутый, клюв размером с хороший якорь, разевался в том самом скрежещущем клёкоте, и при каждом крике зверя шатало.

— Бастион, — сказали рядом.

Это был Гольдман. Он стоял у стекла, и я не сразу его узнал. Безупречный Давид Маркович был без галстука, в наспех застёгнутой рубашке, держался за поручень так, что побелели костяшки. За его спиной жались двое в фирменных комбинезонах ветслужбы, у обоих в руках дрожали планшеты со сканерами.

— Гордость питомника, — продолжал Гольдман, не отрывая глаз от вольера. — Производитель линии, чемпион породы, я растил его с птенца. Он у меня с руки ест, Михаил. Ел. Я вернулся с совещания, когда мне позвонили, и он меня не узнал. Смотрел сквозь меня. Полчаса назад, во время кормления, он внезапно взбесился. Мои специалисты, — он повёл подбородком назад, и в этом жесте было всё, что он думал о специалистах, — утверждают, что это спонтанное разрушение Ядра. Предлагают транквилизатор. Или сразу усыпление, чтобы не мучился.

— Ядро не разрушается спонтанно за полчаса у здорового зверя, — сказал я, глядя вниз.

— Вот и я так думаю, — Гольдман коротко глянул на меня. — Поэтому вы здесь. Если он пробьёт купол и уйдёт в город, его положат из крупного калибра на первом же проспекте, и хорошо, если только его. Купол рассчитан на многое, но не на него в таком состоянии. Сделайте что-нибудь, Покровский. Стрелять транквилизатором я запрещаю до последнего. У него аллергия на всю эту химию. Мало того что это удар по здоровью, он потом выпадает из строя на месяцы, а это прямые убытки, у меня на его линию расписана очередь на два года вперёд.

Я покосился на него. Вот и пойми этих бизнесменов. В одной фразе у него умещалась искренняя, ничем не прикрытая тревога за зверя, которого он растил с птенца, и очередь на два года вперёд. Что перевешивало, знал только он сам.

По периметру балкона и на технических мостиках выше я насчитал шестерых с длинными парализаторами, и все шестеро, не опуская, вели стволами за серебристой тушей. У старшего из них рация не умолкала, он вполголоса докладывал кому-то дистанции и углы. Охота была готова начаться по одному слову, и это слово пока держал при себе человек рядом со мной.

В воздухе вольера висела серебристая взвесь. Пух. Он летел с грифона при каждом ударе крыльев и оседал медленно, как снег, и от этого снегопада всё происходящее делалось ещё неправдоподобнее.

Бастион с разбегу ударил грудью в опорную колонну, и весь купол загудел, как колокол.

— Время, Михаил, — тихо сказал Гольдман.

Один из ветслужбы, набравшись храбрости, сунулся ко мне с планшетом.

— Вот, доктор, свежий скан, снимали с дрона. Смотрите, эфирная активность Ядра зашкаливает по всем контурам, красная зона! Это классическая картина распада, в учебнике…

— В учебнике, — я мягко отвёл планшет в сторону, — та же картина у зверя в панике. Зашкал активности показывает, что Ядро работает на пределе, а не то, почему оно так работает. Причину ваш дрон не покажет. Ее надо смотреть вблизи.

— Вблизи⁈ — фамтех поперхнулся. — К нему⁈

Я уже осматривал ярусы. Ниже балкона, метра на четыре, вдоль стены вольера шла техническая галерея, забранная решёткой из эфирных прутьев, судя по голубоватому отливу. Надо полагать для кормления и уборки. От зверя она защищала, а мне большего и не требовалось, для того, что я собирался сделать, нужна была дистанция контакта, а не броня.

— Мне нужно вниз, на галерею, — сказал я Гольдману. — Одному.

Гольдман посмотрел на меня и кивнул охране без единого вопроса. За это я почти его зауважал, за умение не мешать специалисту, которого сам же и позвал.

Рюкзак я прихватил с собой, оставлять его без присмотра рядом с любопытной ветслужбой было бы верхом легкомыслия.

Вниз вела винтовая лесенка. С каждым витком клёкот становился ближе и физически тяжелее, на середине спуска рюкзак на плече завозился.

— Док, — голос из-под клапана растерял всю сонливость. — Док, а что там такое орёт? Оно большое? По звуку оно очень большое. Давайте не пойдём туда, где оно орёт.

— Работа у нас там, — сказал я.

— У вас там работа, — уточнил Паскаль и затих, только вцепился всеми лапами во что-то внутри рюкзака.

На галерее клёкот уже бил по ушам. Я встал у решётки, поставил рюкзак у ног и взялся за эфирные прутья. Они были тёплые и мелко гудели.

Бастион прошёл мимо.

Он пронёсся вдоль галереи в трёх метрах и поток воздуха от крыльев ударил в решётку, сорвал с меня всякую уверенность и швырнул в лицо песок с арены. В этом звере было тонны полторы живого веса, и весь этот вес сейчас не помнил себя.

Я упёрся ногами, закрыл глаза и широко открылся, всей эмпатией, какая была.

Меня снесло.

Волна чужого ужаса вошла в меня. Колени подломились, я удержался только на прутьях, повиснув на руках, а в голове, вытеснив все мои собственные мысли, билось чужое и огромное:

«Нечем дышать! Режет! В горле режет! Задыхаюсь! Воздуха!»

Я усилием отцепился от связи и сполз по решётке на пол галереи, хватая ртом воздух. Дышалось тяжело, чужое удушье ещё сидело в моей груди фантомной болью. Из рюкзака высунулась встревоженная зелёная морда.

— Док? Вы чего? Вы серый весь.

— Порядок, — просипел я, поднимаясь по прутьям. Руки тряслись. — Сиди внутри.

Отдышавшись, я поднялся и приоткрылся снова, уже по-рабочему, тонкой щёлочкой, как приучен, взяв чужую панику на мониторинг, а не в себя. Через щёлочку тот же ужас шёл ровным давящим фоном, и сквозь него, если вслушиваться, пробивалось главное. Ощущение преграды. Рези на вдохе. Инородного, застрявшего, того, что зверь всем существом пытался вытолкнуть и не мог.

— Док, — зашептал рюкзак, когда я отлип от решётки. — Что с ним? Оно бешеное?

— Оно не бешеное. Оно подавилось.

— Подавилось, — повторил Паскаль с глубоким, выстраданным сочувствием существа, которое сегодня само ело торт. — Это я понимаю. Весь его ужас.

Порядка не было, зато была ясность. Ядро тут было ни при чём. Никакого распада, никакой магической патологии, никаких красных зон из учебника. Зверь задыхался. Чисто физически, как задыхается человек с куском мяса в трахее, и от удушья, от кислородного голода его перепуганная магия шла вразнос, детонируя по всем контурам. Паника плюс асфиксия. Разгром и зашкал на сканерах были следствием.

Теперь, зная, что искать, я видел в его буйстве рисунок.

Между заходами на скалы Бастион резко, судорожно дёргал шеей, вытягивал её, разевал клюв шире крика и делал горлом характерное волнообразное движение, которое я видел у сотен животных, от кошек до эфирных питонов. Он пытался отхаркнуть. Раз за разом, безрезультатно, и с каждой неудачей паника накрывала его с новой силой, и он снова бросался крушить скалы, потому что ничего другого его гаснущий от гипоксии мозг предложить не мог.

Хрип. Я вслушался в его дыхание между клёкотом. На вдохе к дыханию примешивался тонкий свист. Просвет есть, но перекрыт больше чем наполовину. Пока перекрыт частично, зверь жив. Сместится, встанет плотнее, и счёт пойдёт на минуты.

Я вернулся по винтовой лестнице на балкон.

— Чем вы его кормили? — с ходу спросил я у ветслужбы. — Сегодня, вечером. Точно, по граммам.

— Премиум-линейкой эфирной говядины, — залепетал тот, что со сканером. — Всё по протоколу, двадцать шесть кило, обвалка ручная, мы кости отдельно…

— Кости отдельно, — повторил я, глядя вниз, на арену.

Взял сканер у ветеринара и через него увидел. С помощью увеличения.

У дальней стены, в пыли, валялись останки тренировочного манекена. Здоровенной ростовой куклы на стальной раме, из тех, на которых отрабатывают атаки ловчие звери. Манекен был разодран в лоскуты, набивка разлетелась по всей арене, а грудной щиток куклы, и от него не хватало куска. Хотя это я разглядел с большим трудом.

— Это что? — я ткнул пальцем.

— Тренажёр, — упавшим голосом сказал управляющий. — Атакующий манекен. Он его вчера… то есть его должны были убрать после вечерней тренировки, но Бастион его затрепал и утащил на скалы, к нему побоялись лезть, решили, утром краном…

— Из чего щиток?

Управляющий молчал. Ответил второй фамтех, тихо, уже понимая:

— Композит. Кевларовые пластины на полимере. Он же должен держать удар когтя…

— Поздравляю, — сказал я. — Ваш грифон во время кормления доигрался с манекеном и отхватил от щитка кусок. Кусок ушёл в глотку. Судя по хрипу и по тому, что зверь жив до сих пор, пластина встала поперёк дыхательного эфирного клапана и наполовину перекрыла просвет. Он задыхается. А кислородное голодание у эфирного зверя раскачивает магию, Ядро пытается компенсировать удушье и идёт вразнос. Вот и весь ваш спонтанный распад из учебника.

На балконе стало тихо, насколько бывает помещении, где орёт полуторатонный грифон.

Гольдман очень медленно повернулся к управляющему. Голос его вернулся к обычной негромкой ровности, управляющий сделался на тон белее.

— Манекен должны были убрать после тренировки. Вчера. Кто принял решение оставить его в вольере до утра, мы установим завтра, и я лично поговорю с этим человеком о цене его удобства. Сегодня все свободные руки работают на доктора Покровского.

— Кевлар, — он снова коротко прикрыл глаза. — В глотке. У Бастиона.

— Объясните, — потребовал Гольдман. — Я должен понимать, что происходит с моим зверем.

— Дыхательный эфирный клапан, — я показал на собственном горле, — это у крупных пород узел на стыке трахеи и магических контуров. Через него дыхание питает Ядро напрямую, поэтому любой затык в этом месте бьёт сразу по двум системам, по лёгким и по магии. Пластина стоит в просвете ребром и держится на мышечном тонусе, как заноза в сжатом кулаке. Пока зверь в сознании и глотка в тонусе, просвет наполовину открыт, он дышит, худо, со свистом, но дышит. Со временем ткани отекут, и просвет закроется сам. Часа два-три у нас есть. Может, меньше. И это, Давид Маркович, была хорошая новость.

— Хорошая⁈ — взвился фамтех со сканером. — Да если там инородное тело, мы к нему не подойдём! Вы его видели⁈ Он в аффекте, он галерею гнёт! Он любого, кто сунется в вольер, порвёт на куски, там шприц достать не успеешь! Надо глушить транквилизатором, полную дозу, и пока лежит…

— Пока лежит, — перебил я, — он умрёт.

Фамтех осёкся. Я обвёл взглядом балкон и стал объяснять то, что мне самому стало ясно ещё внизу, на галерее, и от этого холодело.

— Транквилизатор расслабляет мускулатуру. Всю, включая мышцы глотки и дыхательного клапана, которые сейчас, в тонусе, худо-бедно держат просвет и не дают пластине лечь плашмя. Уберите тонус, и пластина сядет плотно. Полная обтурация. Зверь под наркозом даже не забьётся, он просто тихо задохнётся во сне, за две, максимум три минуты, и никто из вас не успеет ни трахеотомию ему сделать, ни клюв разжать. Стрелять транквилизатором в задыхающегося зверя означает его убить.

— Тогда что вы предлагаете? — спросил Гольдман. — Вы описали задачу, в которой нельзя стрелять, усыплять и нельзя подойти. Я привык, что у задач есть решения. Я за это плачу.

— Решение есть, — сказал я, и слова вышли сами, без взвешивания. — Дайте мне пять минут подумать, как его не угробить.