Глава 11

Взяв всё, что нужно, Ксюша встала к морде.

Она сделала это без команды, сама, как делала уже сотню раз, положила обе ладони псу на скулы, наклонилась к самому уху и застыла. Пес, который должен был биться, хрипеть и рвать зубами воздух, потому что боль в разорванном бедре не оставляла ему других вариантов, вдруг длинно выдохнул, со стоном, и затих.

Смолина это увидела, она как раз набирала седацию и сбилась с ритма, глядя, как под чужими ладонями гаснет агония. Потом ритм вернулся.

— Владелец! — крикнула она через открытую дверь. — Сколько минут от удара? Сознание терял? Рвота была?

— М-минут десять… не терял, нет! Скулил сначала, пока везли, потом перестал!..

— Хорошо, что не терял. Плохо, что перестал, — вполголоса прокомментировала она и подняла шприц к свету.

— Доза с поправкой на кровопотерю, минус тридцать процентов от расчётной, — она плавно ввела препарат в катетер, на счёт, глядя на секундную стрелку. — Спит. Время четырнадцать двадцать две. Начали.

Дальше Ксюша смотрела на работу, какой никогда не видела.

Шеф оперировал как жил, разговаривал с пациентом, ругался на сосуды, импровизировал. Смолина оперировала как машина, у которой вместо души загружен учебник, и страшно было то, насколько это оказалось красиво.

Зажим лёг на сосуд с первого захода. Ревизия раны прошла по слоям, сверху вниз, без единого возвратного движения. Лигатура, узел, второй, контроль. Пальцы её не искали и не сомневались, они знали, и Саня, подававший инструменты, поймал этот ритм со второй минуты и дальше работал молча.

— Иглодержатель. Шить будем послойно, фасцию отдельно, — голос Смолиной звучал ровно, без единого лишнего слова. — Ксения, как морда?

— Спит, — Ксюша не отнимала ладоней. — Дышит ровнее.

— Хорошо дышит. Продолжаем.

Посыпалось всё на двадцать шестой минуте.

Монитор пискнул, сменил тон, и цифры давления поехали вниз, шестьдесят на сорок, пятьдесят пять. Кровопотеря догнала, организм держался на резервах и резервы кончились ровно посередине шва.

Руки Смолиной остановились.

Ксюша знала, что написано в протоколах на этот случай, потому что Денисов когда-то заставил её выучить алгоритмы наизусть. Падение давления на столе при кровопотере, стабилизация инфузией, операцию свернуть до жизнеспособного минимума, пациента немедленно в стационар высшего уровня с реанимационной поддержкой. Не рисковать дошиванием.

Смолина смотрела на монитор.

Ксюша видела её глаза над маской и видела, как в них проходит расчёт, весь, целиком, расстояние до Обводного, время погрузки, тряска, минуты. И итог расчёта, короткий — не довезём.

— Струйно вторую колбу, — сказала Смолина. — Ксения, следите за мордой и говорите мне пульс каждые тридцать секунд. Дошиваем.

И она осталась.

Она нарушила протокол по которому училась. Нарушила молча, без объявлений и без колебаний в руках, и следующие одиннадцать минут в операционной существовали только игла, слои и голос Ксюши, отсчитывающий пульс. На последнем узле давление стояло на восьмидесяти и держалось.

— Швы наложены, — Смолина выпрямилась и повела плечами, снимая с них одиннадцать минут. — Жив. Повязку, тепло, капельницу не снимать. Караул у стола до вечера.

Она отошла, стягивая перчатки, и в этот момент с жёрдочки в приёмной, через открытую дверь, ей вслед раздалось «угу».

Долгое. Глубокое. Ни на одно из четырёх утренних не похожее, и Ксюша, успевшая за день выучить классификацию, поняла его мгновенно, потому что перевода тут не требовалось, так на её памяти комендант не отзывался ещё ни об одном человеке с улицы. Это было «угу» номер пять. Уважение.

Смолина замерла. Постояла. И ничего не сказала.

Владелец пса плакал у стойки, не стесняясь, комкая бланк назначений, и порывался целовать руки всем троим по очереди. Саня отпаивал его водой и сиял. Ксюша диктовала график перевязок и чувствовала, как у самой подрагивают колени, теперь, когда стало можно.

Смолина мыла руки. Долго, тщательно и смотрела при этом не на руки.

Она смотрела в зеркало над раковиной, в котором отражалась приёмная, Саня со стаканом, Ксюша с журналом, жёрдочка у стены. И когда она заговорила, голос у неё был будничный, тем страшнее прозвучало содержание.

— Санитар со шваброй, — сказала она, — У которого руки операционного брата. Подача без слов, на ритм, так работают после пары лет в хирургии, а не после курсов уборки. И пёс с разорванной артерией, который не кричал. Потому что вы держали его за морду, Ксения, и он затих. До седации. Раненый, в сознании, — она закрыла воду. — В шоке так не затихают. Я видела шок много раз.

В приёмной стало тихо. Даже владелец перестал комкать бланк.

— Это… это и есть шок, — Ксюша услышала собственный голос со стороны и удивилась, какой он ровный. — Болевой. Ступор. У собак бывает, особенно у дворняг, они терпеливые…

— Ступор, — повторила Смолина.

Она аккуратно вытерла руки, палец за пальцем, повесила полотенце ровно по сгибу. Взяла со стойки свой планшет, открыла, и стилус её двинулся по экрану, коротко, три или четыре строки.

Спорить и переспрашивать она не стала, и подозрения в её лице тоже не было, и вот это было хуже всего, подозрение можно переспорить, а Екатерина Андреевна Смолина просто складывала, факт к факту.

— Перевязка через шесть часов, — сказала она, убирая планшет. — Я останусь до конца смены, посмотрю его сама.

И ушла, а Ксюша осталась стоять у стойки с ощущением, которое не могла назвать. Назвал его вечером Саня, шёпотом, когда Смолина не слышала:

— Ксюх. Она же нас не подозревает. Она нас изучает. Мы у неё в планшете, как больные.

* * *

Профессор Дронов, собственной персоной, во плоти, в старомодном костюме-тройке, с тростью, стоял у дальних рядов витрин и беседовал с распорядителем, а я смотрел на него через зал и переживал редкое для себя состояние, два этажа моей памяти спорили, кому отвечать.

Верхний этаж, этой жизни, помнил простое. Реанимация Центрального Фам-госпиталя, умирающий барсук Тобик, неверный диагноз, интерны по стойке смирно и я, двадцатилетний наглец, публично разносящий заключение живой легенды, потому что у пациента не оставалось времени на субординацию.

Я тогда оказался прав, барсук выжил, а легенда запомнила. Такие люди не забывают ничего и никогда, это было написано у него на спине даже сейчас.

А нижний этаж, помнил другое, и от этого другого делалось не по себе. Сорок лет этот голос звучал с трибун всех конференций моей прошлой жизни. По его атласам я учился резать. Его монография по патологиям Ядра стояла у меня в кабинете на расстоянии вытянутой руки четырнадцать лет, и корешок у неё был затёрт до картона.

Для мальчишки в этом зале Дронов был напыщенным индюком со старой ссадиной. Для старика внутри мальчишки он был учителем, до которого я так и не дорос за целую жизнь, и вот теперь стоял с ним в одном зале, на равных, в костюме, выбранном чужой заботой.

Я поймал себя на том, что машинально оправил лацкан. Жест, которым я сорок лет готовился подойти к нему в кулуарах какой-нибудь конференции, представиться. Так ни разу и не подошёл, сначала не по чину, после недосуг, а там кончилась жизнь.

«Сюрреализм», ‐ тихо констатировал внутренний хирург.

Работаем с тем, что есть.

Уйти дальше в ряды техники я не успел. Ладно, Денисов продолжит этим заниматься. Все-таки это его часть. А я тут за другим. Эх, лучше бы оборудование повыбирал чем вот это всё.

— Михаил Алексеевич! — голос подошёл сбоку, гладкий, ухоженный, с точно отмеренной долей радушия. — Рад. Искренне рад.

Виталий Андреевич Мордвинов, «Алмазный Клык», был в смокинге и в прекрасном настроении, и то и другое сидело на нём одинаково безупречно. Он пожал мне руку, задержав пожатие дольше, и повёл подбородком в сторону дальних рядов.

— Пойдёмте, представлю вас нашему главному светилу. Всеволод Константинович нынче консультирует наш «Клык», гордимся, бережём… — он уже вёл меня через зал, мягко и уверенно, хозяином маршрута. — Хотя, постойте. Я ведь слышал, вы знакомы?

Улыбался он при этом так, будто поджёг фитиль и отступил на шаг, чтобы лучше видеть.

Дронов обернулся на наши шаги.

Взгляд его прошёлся по мне сверху вниз, и я увидел, как в глубине сознания включается картотека. Она у него работала не хуже моей.

— А, — сказал Дронов. Одним звуком, с интонацией, на которую уходит лет шестьдесят практики. — Юноша из реанимации.

— Всеволод Константинович, — я наклонил голову. — Рад видеть вас в добром здравии.

— Взаимно, молодой человек, взаимно. Наслышан. Частная практика, кажется? Пет-пункт? — слово «пет-пункт» он произнёс с той ювелирной вежливостью, с которой произносят «ларёк». — Похвально. Малые формы нынче в моде.

— Малые формы ближе к пациенту, профессор. С четвёртого этажа Центрального не всегда видно, что у зверя с лапой.

Пауза повисла звонкая. Старая ссадина между нами стояла в полный рост, не зажившая ни на миллиметр, он помнил интернов, при которых его разнесли, я помнил барсука, которого он приговорил. Мы смотрели друг на друга с одинаковой ледяной учтивостью, и со стороны это, вероятно, смотрелось безукоризненно светски.

— Господа, — Мордвинов наблюдал за нами с наслаждением коллекционера, у которого на глазах два редких экземпляра встали в стойку. — Чувствую, вечер будет содержательным. Не смею мешать профессиональному диалогу.

Он отошёл, но остался в трёх шагах, у колонны, с бокалом. Дронов смерил меня ещё одним взглядом, сухо кивнул и вернулся к распорядителю.

Я пошёл к своим рядам, неся в затылке оба взгляда сразу, и думал о том, что расклад в этом зале дорисовался до полной ясности. Гольдман, который меня привёл. Мордвинов, который наводил справки и подарил камень. И Дронов, который подписывал здесь что-то, раз стоит у витрин с молодняком. Три силы, и все три сегодня будут смотреть, как я работаю.

Перед торгами объявили фуршет, и зал зажил светской жизнью, при которой все едят стоя и работают ртом в обе стороны, жуют и выясняют.

Гольдман возник рядом со мной из ниоткуда и вовремя.

— Пойдёмте, Михаил, покажу вас паре персон. Не пугайтесь.

Персоны обнаружились у центральной колонны, банкир с лицом, стёртым до купюрной гладкости, и дама в возрасте, при которой состоял молчаливый помощник с папкой. Гольдман представил меня двумя словами:

— Мой личный эксперт.

Слова сработали как пароль. Банкир уважительно наклонил голову, дама оценила меня взглядом заново, с поправкой на сказанное, и оба немедленно потеряли ко мне опасный интерес, приобретя вместо него вежливый. Личная вещь Гольдмана. Не трогать, хозяин следит.

— Постойте-ка, — сказала вдруг дама, прищурившись. — А я ведь вас знаю. Это же вы… Тот стрим, с вепрем! Где санитар зверя голыми руками остановил, весь город смотрел! Так это ваша клиника?

— Моя, — согласился я, отмечая про себя, что слава, оказывается, доехала и сюда, поверх бархата и хрусталя.

— Ирэна Львовна Штерн, — дама протянула руку для пожатия. Лет шестьдесят, серебряная стрижка волосок к волоску, нитка чёрного жемчуга и взгляд заводчицы, которая всё живое, включая собеседников, машинально оценивает по экстерьеру. — Питомник «Штерн», редкие линии. Ваш санитар, к слову, двигался как проводник высшей категории, я пересматривала трижды. Если надумаете продавать контракт на него, звонить мне первой.

— Он не продаётся, Ирэна Львовна. Но визитку возьму, в хозяйстве пригодится.

— Все так говорят, — Штерн усмехнулась и визитку выдала, тяжёлую, с тиснением. — До торгов, господа.

Денисов тем временем осваивал фуршет в своём жанре. Он стоял у стола с канапе, как на минном поле, дважды поменял руку, которой держал тарелку, поправил галстук и, когда я подошёл, спросил шёпотом, косясь на официантов:

— Михаил Алексеевич, а тут… в салфеточку с собой можно заворачивать? Тарталетки с муссом. Я для мамы. Она такое по телевизору только…

— Нельзя, — сказал я. — Но можно попросить официанта собрать бокс, здесь это называется «комплимент гостю», и вам его вынесут к машине с поклоном. Скажите, что вы эксперт господина Гольдмана. И когда пойдешь в технику, делай что хочешь, но выкупи лот сорок семь!

Денисов посмотрел на меня так, будто ему открыли устройство мира, и отправился к официанту, репетируя фразу на ходу.

А ко мне, мягко отрезав от зала, снова подошёл Мордвинов.

— Две минуты, Михаил Алексеевич. По-соседски, — он встал так, что колонна закрывала нас от половины зала, и это было сделано непринуждённо и очень профессионально. — Я ведь слежу за вашими успехами. Мантикора, прямой эфир с Мангустом, теперь вот вепрь, весь в трендах. «Клык» умеет ценить таланты, и ценить существенно. Не хотите ли обсудить сотрудничество посерьёзнее разовых консультаций? Лаборатория, бюджет, доступ к материалам, о которых частная практика может только мечтать.

— Виталий Андреевич, я польщён, — сказал я, и это даже была правда. — Но у меня ремонт. Знаете, как это затягивает, плитка, затирка. Давайте я сначала дострою свою операционную, а мечтать о ваших материалах буду в процессе.

Мордвинов улыбнулся, оценив упаковку отказа.

— Достраивайте. Я терпеливый, — он отпил из бокала и, уже поворачиваясь, уронил, почти без интонации: — Кстати. Тот мой подарок… чёрный камень. Вы разобрались, что это?

Камень лежал в моём сейфе нераспечатанной загадкой, и Мордвинов знал, что я это помню, и спрашивал не про камень.

— Разберусь, Виталий Андреевич, — сказал я. — Когда сочту нужным.

— Ответ, достойный владельца, — непонятно одобрил Мордвинов и ушёл в зал, оставив меня с ощущением, что из всех сегодняшних разговоров этот был самым коротким и самым дорогим.

Я взял с подноса воду и постоял у колонны один.

Из-за колонн, от витрин, глухо и ровно давило. Канал я держал закрытым, наглухо, всем усилием, на которое был способен, но эмпатия такого фона не выключается до нуля, она глушится, как глушится звук за стеной, слова пропадают, давление остаётся.

Я допил воду, поставил бокал и пошёл работать. Дверь эмпатии я умел держать закрытой. Сегодня это входило в стоимость билета.

Элитный молодняк гильдии-распорядителя выставили ближе к торгам, отдельной линией витрин, под лучшим светом.

Смотрелись лоты как с обложки. Щенки цербера с блестящей, будто лакированной шерстью, пара грифончиков с оперением того глубокого отлива, за который платят семизначные суммы, молодая виверна, свернувшаяся тугим глянцевым кольцом. Публика у линии сгущалась, каталоги шуршали, и в графе стартовых цен стояли числа, от которых у Денисова, подошедшего было со мной, запотели очки.

Я попросил у распорядителя допуск к осмотру, положенный экспертам, и пошёл вдоль линии руками.

На третьей минуте мне стало нехорошо.

Снаружи всё блестело. Тонус, шерсть, глаза, реакции, картинка выставочного класса. А под ладонями, в глубине, там, где эмпат с хирургическим стажем читает то, чего не видит сканер выставочного зала, шла другая картина.

Эфирные каналы у щенка цербера отзывались неровно, с мелкой сыпью помех, как отзывается стена, в которой под свежей шпаклёвкой прячется сетка трещин. Блеск был не тонусом.

Блеск был алхимией, стимулятором-полировкой, который выжимает каналы в парадный глянец и держит его месяца три, аккурат до конца гарантийных обязательств, а потом глянец сходит, и трещины, которые он маскировал, разом раскрываются.

Я перешёл ко второму лоту. К третьему. К четвёртому.

Система. Не случайность, а конвейер: одинаковый глянец, одинаковая сыпь под ним, одинаковый срок до беды. Через полгода эти элитные лоты, за которые сегодня будут драться ставками, превратятся в инвалидов по эфирной части, и лечить их будет уже нечем, потому что трещины в каналах молодняка не срастаются, они рвутся.

Я отошёл от витрин, нашёл глазами Гольдмана и подошёл вплотную.

— Давид Маркович. Плохие новости по молодняку распорядителя. Весь топ-сегмент полирован стимулятором, под глянцем микротрещины каналов, схема конвейерная. Через полгода все эти лоты станут инвалидами. Покупатели заплатят за брак цену породы.

Гольдман слушал, не меняясь в лице, только глаза его остывали, градус за градусом, до температуры, при которой принимаются решения.

— Уверенность?

— Полная. Готов показать любому специалисту на любом лоте.

— Остановим при всех, — сказал Гольдман тихо и раскрыл каталог.

Он листнул до раздела молодняка, провёл пальцем по служебной плашке внизу страницы, и палец его остановился. Я проследил. В графе «Осмотрено. Одобрено экспертной комиссией» стояла подпись, размашистая, старомодная, с твёрдым нажимом: «В. К. Дронов», с этим его знаменитым архаичным ером, про который в моей прошлой жизни ходили анекдоты по всем кафедрам.

Разнос молодняка при таком каталоге бил прямо по подписи. По легенде Синдиката, по шестидесятилетнему светилу, лично и публично, при Мордвинове, который эту легенду нынче «бережёт».

Я поднял глаза на Гольдмана, ожидая отбоя.

Гольдман смотрел на подпись, и глаза его сужались, по-охотничьи.

— Тем лучше, — сказал он. — Запомнят все.

Торги открылись бодро, аукционист работал голосом дорогого конферансье, и первые лоты ушли под аппетитный стук молотка. А потом на помост выкатили витрину с щенками цербера, лот двенадцать, гордость каталога.

Ставки взлетели с первых секунд. Табло замелькало, помощники у телефонов зашевелились, цена перевалила стартовую вдвое и продолжала карабкаться, и в этот момент из первого ряда поднялся Гольдман.

— Минуту внимания, — сказал он негромко.

Он умел говорить негромко так, что молоток завис в воздухе. Зал повернулся.

— Прежде чем уважаемое собрание продолжит, — Гольдман поправил манжету, — я хотел бы предоставить слово моему эксперту. Это займёт пять минут и, полагаю, сэкономит присутствующим существенно больше. Михаил Алексеевич, прошу.

И я вышел к помосту, спиной чувствуя, как сходятся на мне взгляды всего зала, от первых рядов до ложи.

Кричать я не собирался. Крик на таких площадках не работает, здесь работает скука, и я говорил скучно, по-семинарски.

— Добрый вечер. Прошу распорядителя открыть витрину, осмотр займёт три минуты и не побеспокоит животных… Благодарю. Итак, смотрите на руки.

Я взял первого щенка, и дальше зал следил за самой недраматичной картиной в мире, человек в вечернем костюме неторопливо прощупывает щенка, комментируя вслух, по-анатомически сухо.

— Вот линия основного канала, прошу заметить реакцию, здоровый канал отзывается волной, этот, как видите, отзывается дрожью, слышите, как зверь вздрагивает на ровном месте? Это вовсе не стресс. Теперь про глянец. Обратите внимание, шерсть блестит равномерно, по всей длине, тогда как блеск здорового животного ложится жиром, прямо от холки и не отражает свет ламп. Далее третий признак, реакция зрачка на нагрузку, даю лапе усилие, зрачок обязан дрогнуть, у здорового молодняка вегетатика живая, здесь стоит стеклом, потому что рецепторы залиты стимулятором. Даже не отреагировал на мои касания.

Я сделал паузу и оглядел всех. Эффект был произведен что надо.

— Что всё это означает в деньгах, — я вернул щенка в витрину и обвёл зал взглядом. — Стимулятор-полировка держит парадный вид около трёх месяцев. Дальше он выходит из организма и открывает то, что маскировал, а это микротрещины эфирных каналов. У этого лота они множественные. Трещины каналов у молодняка не срастаются. Через полгода покупатель получит инвалида по эфирной части, пожизненно, без вариантов лечения. И это не особенность одного щенка, я осмотрел четыре лота линии. Это технология сбыта.

Зал молчал, а потом по нарастающей загудел, гулом, в котором смешиваются возмущение и подсчёт собственных уже сделанных ставок.

Распорядитель гильдии вылетел к помосту, багровый, забыв про светский регистр.

— Да кто вы вообще такой⁈ — голос его сорвался на весь зал. — Весь молодняк прошёл экспертную комиссию! Здесь подпись академика Дронова, вы понимаете, чья это подпись⁈ Вы ставите под сомнение…

Он осёкся сам. Потому что зал уже не смотрел на него. Зал, весь, рядами, поворачивался к дальнему креслу у колонны, в котором сидел сухой старик в костюме.

Дронов поднялся.

Он шёл к помосту долго, не торопясь, и зал расступался перед ним и замолкал полоса за полосой. У витрины он остановился, смерил взглядом меня, распорядителя, щенков.

— Сканер, — сказал он в пространство, и сканер ему принесли бегом.

Старик работал долго. По-своему, по-дроновски, как на моей памяти он работал всегда, полная петля диагностики, без сокращений, канал за каналом, с перепроверкой.

Зал стоял. Аукционист забыл про молоток. Я смотрел на руки, которые держали датчик всё так же твёрдо, и ловил себя на студенческом желании не мешать.

Дронов выключил сканер. Постоял над витриной. И медленно, тяжело кивнул.

— Молодой человек прав, — голос его прозвучал негромко, но услышан был в последнем ряду. — Множественные микроповреждения эфирных каналов, маскированные стимулятором. У всех четырёх осмотренных особей. — Пауза. Следующие слова он произнёс раздельно, вбивая каждое — Анализы, представленные мне гильдией на подпись, этой картине не соответствуют. Ни один из них.

Он повернулся к распорядителю, и вот тут я впервые увидел, как выглядит ярость человека, которому терять нечего, кроме имени, а имя только что попытались украсть.

— Мою подпись, — сказал Дронов, — поставили под фальсификацией. Эта подпись означала, что звери здоровы. Я снимаю её. Публично. И я разберусь, чьи это анализы, обещаю это всем присутствующим и особенно тщательно.

Дальше собрание превратилось в разбирательство. Аукционист объявил снятие всей линии молодняка с торгов, распорядителя увели под локотки его же коллеги, публика гудела и требовала пересмотра прошлых сделок, кто-то у телефонов уже диктовал юристам.

Из третьего ряда поднялась Ирэна Львовна Штерн и голосом, поставленным на выводках, объявила, что её питомник замораживает все действующие контракты с гильдией и требует независимого переосмотра пары, купленной весной, «вот этим молодым специалистом, раз уж он здесь».

Молодой специалист сдержанно поклонился и мысленно внёс в календарь ещё один выезд. Гильдия тёмного ромба, ещё утром рассчитывавшая тихо сбыть товар до слухов, была казнена при полном зале, за четверть часа, моими руками и подписью Дронова, под негромкое слово Гольдмана.

Я поднял глаза на ложу.

Мордвинов сидел, откинувшись, смотрел на всё это с выражением глубочайшего эстетического удовлетворения и лично мне, беззвучно аплодировал. Распродажа имущества после такого скандала прошла в темпе, который аукционист даже не пытался притормаживать, публика хотела домой, к юристам и телефонам.

После снятия линии молодняка устроители объявили перерыв, и основной зал загудел вполголоса, разбившись на кружки: скандал требовалось переварить, пересказать и оценить в деньгах.

Я в этом не участвовал. У меня в другом конце здания второй час работал Денисов, и я пошёл его проведать.

Торги оборудованием шли в малом зале, и он был другой планетой. Меньше, темнее, без бархата и струнных: ряды складных стульев, помост с одиноким молотком, техника вдоль стен под простыми ярлыками.

Публики набралось десятка три, и та была моя: халаты в душе, пиджаки по случаю, лица людей, пришедших считать. Пахло здесь смазкой и деньгами малых форм, и после верхнего бархата я вдохнул этот воздух с облегчением.

Денисова я нашёл во втором ряду, в окружении квитанций.

— Михаил Алексеевич! — он вскочил, сияя так, что хотелось выдать ему солнечные очки. — Докладываю. Ваши позиции взял: лот сорок семь, стол, и пятьдесят два, лампа. По обоим легли вчетверо ниже потолка, здесь после вашего выступления цены просели, все же слышали, что творится в большом зале, народ побежал, конкурентов не осталось! И по моему списку: анализатор крови, центрифуга, эфирограф старой серии, всё за треть цены, анализатор в идеальном состоянии, я каждый узел проверил, у них инженер чуть не плакал, когда отдавал…

— Кирилл. Выдохните.

Денисов выдохнул, но сиять не перестал, и я его понимал: человек за один вечер укомплектовал операционную, о которой мечтал.

— И ещё, — он понизил голос и оглянулся на помост. — Через два лота идёт наркозный аппарат. Ингаляционный, с эфирным контуром, «Севмед» последней серии, списан по замене оборудования, а не по износу, я смотрел журнал эксплуатации. Михаил Алексеевич, это же под нашу операционную. Такие в продаже не живут, их с производства расписывают по госпиталям на год вперёд. Но он выйдет за мой потолок, я считал. Немного, тысяч на сорок, но выйдет.

Наркозник с эфирным контуром был позицией, которую я в свой список даже не вносил, как не вносят в список желаний северное сияние. Со старым аппаратом моя новая операционная оставалась операционной наполовину.

— Резерв на внезапное сокровище помните? — сказал я. — Он ровно для этого и лежал. Поднимайте потолок на резерв и берите. Торгуйтесь сами, у вас сегодня рука лёгкая.

— Сам?.. — Денисов посмотрел на меня, перевёл взгляд на помост, и плечи его развернулись. — Есть. Возьму.

Пока он готовился к своему главному бою, ко мне бочком, вдоль стеночки, подкатился юркий человек с потёртым чемоданчиком, из тех, кто кормится при любых торгах, и шёпотом предложил «кое-что для понимающего».

В чемоданчике, в вытертом бархате, лежал набор эфирных микрозондов ручной работы, старой ленинградской школы, с клеймом мастерской, которой не существовало уже лет тридцать. Такими зондами я оперировал в прошлой жизни, и лучше инструмента для тонкой работы по каналам не держал в руках. Конверт с наличными покинул мой карман целиком, и я счёл это лучшей тратой вечера.

Договорить с барыгой про происхождение набора я не успел, да и не собирался: правило вечера действовало и в малом зале.

— Михаил Алексеевич? — у ряда возник человек в сером, из распорядителей, с той вежливой неотложностью в голосе, по которой понимаешь, что вопрос не обсуждается. — Господин Гольдман просит вас в основной зал. Срочно. Вы нам нужны.

Я оглянулся на Денисова. Денисов уже смотрел на помост взглядом человека, идущего на кафедру, и во мне он не нуждался.

— Потолок плюс резерв, ни рублём выше, — сказал я ему в спину и пошёл за серым.

Вели меня через фойе, и в фойе, у стойки с экранированными боксами, на перерыве выдавали телефоны: очередь из трёх человек, охранник с планшетом, короткая процедура под роспись.

Я свернул к стойке на автомате, между двумя мыслями о том, зачем я понадобился Гольдману срочно. Сорок первый номерок, роспись, телефон лёг в ладонь, и большой палец нажал кнопку сам, привычным движением, без участия головы.

Экран ожил. И высыпал.

Уведомления пошли столбиком, подряд, и из всего столбика в меня первой ударила верхняя строка: «Ксюша, пропущенных вызовов: 6».

Время звонков: с четырнадцати десяти до четырнадцати сорока.

Сердце ухнуло вниз, разом, до подошв. Шесть звонков за полчаса, а потом тишина до самого вечера, и тишина эта была страшнее звонков: либо всё решилось, либо решать стало нечего.

— Михаил Алексеевич, нас ждут… — начал серый.

Я его уже не слышал. Я набирал на ходу, отвернувшись от стойки, от серого, от всего этого фойе с его хрусталём, и считал гудки. Первый. Долгий, бесконечный. Второй.

— Михаил Алексеевич! — голос Ксюши ворвался в ухо с полуслова, живой, и от первых же её слов отлегло ровно наполовину. — Всё хорошо, все живы, но…