Глава 16

Первым опомнился хорёк, он нырнул хозяйке за пазуху, только хвост мелькнул. Остальная приёмная продолжала смотреть на дверной проём, и я вместе со всеми.

— Любовь Степановна! — Ксюша вышла из-за стойки навстречу, и в голосе её облегчение боролось с лёгкой контузией. — Вы пришли! Я уж думала…

— Та шо думать, деточка, я ж сказала буду, — женщина внесла себя в приёмную, и помещение сразу сделалось процентов на двадцать меньше. — С утра не сложилось, ты извини. Пока внучку в лагерь снарядила, пока та ваша маршрутка, шоб ей пусто, два круга по промзоне… Ну та я ж тут. Показывай, куда садиться, где у вас тут людей на работу берут.

Ксюша повела её в подсобку, где ещё с утра были составлены два стула и заготовлен, я знал, список вопросов на два листа, выверенный по какой-то статье «Как проводить собеседование».

Ксюша готовилась к этому событию как к экзамену, трижды переставляла стулья, дважды перечитывала свой список и один раз спросила меня, не слишком ли строгим он вышел.

Приём я перекинул на Смолину, благо запись к обеду поредела, поймал Ксюшу за локоть на пороге подсобки и сказал ей на ухо единственное, что собирался говорить:

— Правило такое, стойка твоя, значит, и решаешь ты. Я просто сижу рядом и молчу.

— А если я…

— Не если. Твой сотрудник, твой выбор. Работай.

И мы сели, Ксюша со своим списком, напротив кандидатка, я сбоку, в зоне видимости, но вне игры.

Вблизи Любовь Степановна производила впечатление сложносоставное. Причёска-башня возвышалась над кофтой в мелкий цветочек по-прежнему фортификационно, но на коленях лежали сложенные руки, в руках комкался носовой платочек с вышитым уголком.

И вся боевая мощь, ворвавшаяся в дверь пять минут назад, куда-то делась, замаскировалась под мирный ландшафт. Передо мной сидел эталонный божий одуванчик лет пятидесяти пяти от роду.

— Расскажите о вашем опыте работы, — начала Ксюша по списку, официальным голосом.

— Ой, та шо там рассказывать, — Любовь Степановна махнула платочком. — Регистратура, четырнадцать лет. Сперва у себя в Ростове-на-Дону, а потом уже тут, как к дочке перебралась. Сидела себе в уголочке, бумажечки перекладывала. Талончики, карточки. Дело нехитрое, деточка, это ж не как у вас тут, у вас медицина, наука.

Говор у неё был оттуда же, с Дона: мягкий, домашний, с «шо» и «та», и любая канцелярская фраза в этом говоре звучала как приглашение к столу.

— А… объём? Сколько врачей было в поликлинике?

— Та у меня на окошке шесть сидело. Терапевты два, хирург, лор, окулист и невролог ещё, шоб его, с его почерком. Это ж я так, записывала только. Ну и когда талончики задваивались, я разводила, шоб люди не ругались. Ну и картотеку помнила, а то ж девочки молодые ищут карточку по полчаса, а я ж помню, где чья лежит, чего искать.

Я сидел молча, как обещал, и переводил про себя с одуванчикового на русский. Одно окно на шесть врачей. Ручное разруливание двойной записи. Картотека на несколько тысяч душ, которую она держала в голове, потому что так быстрее. В моей прошлой жизни за такой объём полагались две ставки и вредность, и тянули его далеко не все.

Ксюша, судя по тому, как она делала пометки, услышала ровно то, что ей сказали, скромная женщина, бумажечки. Список повёл её дальше.

— Работа у нас нервная. Бывает очередь, все устали, кто-то начинает скандалить. Как вы действуете в конфликтной ситуации?

Любовь Степановна посмотрела на неё с мягким удивлением.

— Та какие скандалы, сыночек, — сказала она, отчего-то адресуясь ко мне, и спорить с «сыночком» не хотелось совершенно. — Люди ж хорошие. Устали просто. С ними по-доброму надо. Я по-доброму скажу, и всё, и тихонько сидят.

Сказано это было мягко. Ласково даже. И по моей спине прошёл короткий холодок. Я знал этот тон по прошлой жизни, по лучшим из заведующих, им не просят, им констатируют устройство мира, и мир, как правило, не спорит.

Ксюша ничего не заметила и поставила галочку.

— Так, теперь важное. У нас специфика, животные. В том числе крупные, аномальные, всякие. Вы как к этому относитесь? Не боитесь?

— Зверей? — Любовь Степановна всплеснула платочком. — Та господь с тобой, деточка. У нас в поликлинике и не такие сидели. К нам дед Капустин ходил, царство ему небесное, здоровый был дед, так он с гусем ходил. Везде. Гусь у него был заместо семьи, нервный такой гусь, серый. В очереди щипался, у лора со стола ложечки эти блестящие воровал. Девочки визжали, санитарка шваброй махала. А я ему один раз в глаза посмотрела, гусю, и говорю: Гоша. Сядь. И шо ты думаешь? Сел. И потом всегда возле моего окошка сидел, деда ждал, меня охранял. Так шо звери, это ж даже лучше, чем люди, деточка. Звери понимают с первого раза.

Байка была рассказана в лицах, с гусиным шипением в нужном месте, и подсобка, включая меня, прослушала её с удовольствием. Отдельным пунктом я отметил себе финальную фразу и то, как она была произнесена. Гусю хватило одного взгляда. Запомним, Гоша.

Ксюша дошла до конца списка, и я увидел по её лицу, сейчас будет каверза. Свой коронный вопрос она готовила отдельно и заметно им гордилась.

— Последний вопрос. Представьте, приходит клиент, утверждает, что записан на сейчас. В журнале его нет. За ним очередь из пяти человек, все по записи, а клиент повышает голос и требует принять немедленно, потому что у зверя, с его слов, всё серьёзно. Ваши действия?

Вопрос был хороший, с двойным дном, в нём конфликт, ошибка записи, чужая паника и медицинская сортировка сплелись в один узел. Я бы сам такой задал.

Любовь Степановна даже платочек комкать перестала.

— Та шо тут представлять, деточка, это ж вторник любой. Значит, смотрим. Сначала на зверя гляну, если ему правда худо, то какая уже запись, зову врача, остальным по-доброму объясню, люди ж с животными пришли, они понимают, что такое «худо». А если зверь сидит огурцом, а худо только хозяину его нервам, то я хозяина тихонько в сторонку, водички налью, журнальчик дам, скажу, сейчас всё выясним, найдём вас, не переживайте. И пока он водичку пьёт, запись подниму, может, он на завтра записан, может, девочка до меня ошиблась, всяко бывает. Найду, куда его поставить, шоб и очередь не обидеть. Ну и всё.

Она развела руками, обозначая исчерпанность темы, и вернула платочек на колени.

Каверза, любовно выстроенная Ксюшей, была пройдена насквозь, причём в правильном порядке, зверь прежде всего, бумага в самом конце. Судя по лицу Ксюши, она и сама не до конца поняла, что сейчас произошло, но пометку поставила размашистую.

Я сидел, молчал, как обещал, и усмехался про себя. Знаю я этот тип людей. В каждой большой системе, где мне доводилось служить, на самом нижнем этаже обязательно сидел такой вот тихий человек с платочком.

И держалось на этом человеке больше, чем на половине приказов главврача. Спектакль передо мной разыгрывали блестящий, с полной самоотдачей, и антракта я решил не объявлять.

Ксюша сложила листы, выпрямилась и посмотрела на меня. Во взгляде был вопрос.

Я кивнул. Один раз, без комментариев, решение её, я обещал.

Ксюша просияла, обернулась к кандидатке и произнесла с торжественностью, которую репетировала, подозреваю, со вчерашнего вечера:

— Любовь Степановна. Мы приглашаем вас на испытательный срок. Выход завтра, к восьми. Оформление по всем правилам, белая зарплата, график обсудим.

— Ой, та спасибо ж вам, — Любовь Степановна поднялась, и платочек прижался к груди. — Спасибо, добрые люди. Не подведу. Я работу люблю, вы не смотрите, шо я тихая.

Она попрощалась с Ксюшей за руку, мне поклонилась по-старинному, кивком, собрала свою сумку-саквояж и пошла к выходу через приёмную.

И вот тут, у самой двери, произошло то, ради чего я досидел до конца.

На мгновение, не больше, Любовь Степановна приостановилась и окинула взглядом приемную. Одним.

Цепким, жёстким, инвентаризационным взглядом хозяйки, принимающей запущенное хозяйство, стойка, углы, журнал, стул с расшатанной ножкой, стопка карточек, положенная криво. Взгляд прошёлся по всему этому, всё посчитал, всё запомнил и вынес какой-то внутренний вердикт.

После чего Любовь Степановна снова стала одуванчиком, поправила платочек и вышла, тихонько прикрыв за собой дверь.

— Какая женщина! — выдохнула Ксюша, когда колокольчик отзвенел. — Михаил Алексеевич, вы видели? Душевная, спокойная, опыт четырнадцать лет! Она нас всех в порядок приведёт, но по-доброму! Я же правильно решила, да? Скажите, что правильно!

— Правильно, — сказал я совершенно искренне. — Выбор отличный. Поздравляю с первым закрытым наймом, администратор Мельникова. Сработано чисто, список толковый, кейс грамотный, решение по существу.

Ксюша зарделась и унеслась к стойке заносить в график на завтра, а я остался сидеть с чаем и с ехидной мыслью, которую решил не озвучивать.

Завтра этот одуванчик выйдет на смену, осмотрится, повяжет платочек потуже, и к среде мы узнаем, что именно расцветает из таких одуванчиков на плодородной почве. Что-то с корневой системой на всю регистратуру и с шипами по периметру, я полагал. Ксюшино лицо в этот момент я собирался рассмотреть отдельно и не спеша.

Сюрпризы, запланированные на завтра, дело редкое и приятное. Рабочий четверг покатился дальше на этой позитивной ноте.

Ближе к полудню на приём принесли ежа в дуршлаге.

Дуршлаг был эмалированный, с ручкой, ёж в нём лежал идеально свёрнутым шаром, а принесла всю конструкцию сухонькая бабушка в панаме, отрекомендовавшая пациента Кузьмой.

— Третий день не разворачивается, — доложила она. — Ни на молочко, ни на жука. Соседка говорит, помер, а он фыркает. Помершие не фыркают, я считаю.

Диагностика заняла минуту. Браслет показал эфирного ежа первого уровня в добром здравии, а ладони, положенные на колючий шар, доложили остальное: зверь был зажат в спазм, сплошной, от носа до хвоста, как кулак, который забыли разжать.

«…гремит… там снаружи гремит… тут темно и не гремит…»

— У вас дома шумно последние дни? — спросил я бабушку.

— Та не у меня, у соседей сверху! Стены долбят с понедельника, окаянные, у самой голова дуршлагом…

Она осеклась и посмотрела на посуду в своих руках. Я тактично промолчал.

Лечение свелось к рукам и терпению: тепло ладоней, ровный фон уверенности в загривок, две минуты тишины. Шар дрогнул, развернул сначала нос, следом всё остальное и оказался упитанным ежом с выражением глубокой обиды на мироздание.

— До конца ремонта переселите его в ванную, там тише, — сказал я. — Миска воды, тряпка в углу, и не трогать. Развернётся насовсем.

Шестьсот рублей за осмотр бабушка отсчитывала с уважением, а Кузьму унесла, накрыв дуршлаг панамой. От греха.

Ну а после обеда позитивная нота получила оркестровую партию.

К крыльцу, заняв половину улицы, подьехал чёрный автомобиль, такой, у которого дверь открывает отдельный человек. Отдельный человек дверь открыл, и в клинику вошёл клиент, о котором Ксюша успела шепнуть только «ой».

Клиент был в шёлковом шарфе при тридцатиградусной жаре, в очках с жёлтыми стёклами и с переноской из белой кожи в обеих руках. Переноску он нёс перед собой бережно.

— Мне сказали, только к вам, — объявил он с порога вместо приветствия. — Давид Маркович сказал, в городе есть один человек, и это вы. У меня горе.

Горе размещалось в переноске и было предъявлено на смотровом столе, эфирный фенёк. Существо размером с котёнка, ушастое до анатомического неправдоподобия, с искристой дымкой вдоль палевого хребта. Породу я знал по справочникам, редкость коллекционного класса, счёт таких зверей в стране шёл на десятки.

— Он чихает, — трагически сообщил клиент. — Матовым.

Я попросил уточнить. Клиент уточнил, и картина сложилась следующая, фенёк этой линии чихает бриллиантовой пылью. Ядро зверя на выдохе кристаллизует эфир в облачко микроскопических алмазных искр, ювелирной ценности ноль, зато эффект на приёмах, по словам владельца, невыносимый. Три дня назад фенёк стал чихать тускло. Матово. Без искры. Владелец обошёл двух специалистов, у обоих зверь бился в истерике, осмотреть его не смогли, и Давид Маркович дал мой адрес.

— Посмотрим, — сказал я и протянул к переноске руки, раскрытыми ладонями вверх.

Фенёк смотрел на меня философскими глазами. Эмпатия донесла ровный, чуть обиженный фон.

«…щекочет… в носу щекочет… блестящее моё — где?..»

Обижался он, судя по всему, на собственный нос. Я осторожно взял зверя, положил на бок, придержал голову, он позволил, потому что мои руки к тому моменту уже сказали ему всё необходимое. Отоскоп с носовой воронкой, свет, наклон. В правом носовом ходе, в трёх миллиметрах от входа, сидело инородное тело с гранёной поверхностью.

— У вас дома есть стразы? — спросил я, не отрываясь от воронки.

— У меня дома всё есть, — с достоинством ответил клиент и осёкся. — Погодите. Костюм для выставки… Он его грыз! Я думал, он его просто грыз!

Дальнейшее заняло несколько минут, из которых три ушли на то, чтобы Ксюша подала изогнутый москит и лоток, а зверь получил от меня в загривок порцию уверенного спокойствия. Сам страз вышел с первой попытки, плавно и лёг в лоток со стеклянным щелчком.

Фенёк сел, потряс ушами, посмотрел на всех присутствующих по очереди и чихнул.

Крошечное облачко вспыхнуло над смотровым столом, искрящееся всеми цветами сразу, повисело немного и осело.

Клиент плакал. Не фигурально, он снял жёлтые очки, промокнул глаза концом шёлкового шарфа и объявил, что впервые за три дня дышит полной грудью.

Пятикратный тариф.

Сколько там… двадцать пять? Прекрасно. И вот это, — десять тысяч легло сверху, — от Маркиза лично. За возвращённый блеск.

Маркиз в переноске чихнул ещё раз, бриллиантово, на прощание и они ушли.

День шёл так, что хотелось постучать по дереву. Репутация работала на нас, деньги шли, за стеной у Алишера гудела чистовая отделка, и даже Смолина, кажется, начала здороваться на полтона теплее. Ни туч, ни звонков с неизвестных номеров. Я мысленно постучал по дереву дважды.

Ближе к пяти в приёмную зашёл Алишер, через проём будущего перехода, отряхнув пыль ещё на той стороне.

— Михаил Алексеевич. Есть минута? Докладываю, чистовую закончим со дня на день. Хочешь, посмотри, пока светло.

Я хотел.

Новое крыло встретило нас запахом свежей краски и той особенной гулкостью, какая бывает у помещений, ещё не заставленных жизнью. Стены стояли ровно, выкрашенные в спокойный светлый тон, потолочные панели давали бестеневой рассеянный свет, и пол, шершавый, тёплого серого цвета, тот самый, из-за которого Алишер развернул фуру, лежал без единого перепада.

— Тут вторая смотровая, — Алишер вёл рукой по воздуху. — Тут твоя лаборатория, розетки силовые, вытяжка. А тут…

Он открыл дверь в дальнее помещение и посторонился.

Я вошёл и остановился посреди будущей операционной.

До этого дня она существовала в виде чертежа и статьи расходов. Теперь вокруг меня стояли четыре стены, размеченные под монтаж. С выводами под бестеневую лампу по центру потолка и с местом под стол, которое я узнал сразу.

Потому что сам отмечал его крестом на бетоне три месяца назад. Помещение было выстроено под мою руку. Я стоял в его середине и впервые видел свою операционную наяву, в масштабе один к одному.

В прошлой жизни у меня были операционные лучше, оснащённее, с ламинарными потоками воздуха. Ни одна из них не была моей.

— Нравится? — спросил Алишер, выждав сколько положено.

— Слов нет, — честно сказал я.

— Это хорошо, когда слов нет, — кивнул он. — Когда слов много, значит, что-то криво.

Алишер разлил из термоса чай, тёмный, с чабрецом, в два железных подстаканника. Пили стоя, среди штабелей плитки, и разговаривали мало. Про силовую, которую уже протянули, про даты, про то, что фуру со скользкой плиткой поставщик принял назад без скандала.

Финальный расчёт за этап я перевёл ему тут же, с телефона, копейка в копейку по смете, и Алишер, дождавшись уведомления, спрятал телефон и вытащил из бытовки пакет.

— Магарыч, — сказал он. — За те два дня задержки. Чурчхела, орех грецкий, жена вязала. Не спорь, так положено.

Мы пожали руки. Рукопожатие это стоило любого акта приёмки.

К семи вечера приём выдохся. Последней записью дня у Смолиной значилась перевязка, в смотровой шуршало и звякало, а мы с Ксюшей устроились за стойкой, наступил тот самый вечерний час затишья, который мы в последнее время повадились тратить на строительство будущего.

— Значит, смотрите, — Ксюша листала список, составленный с её всегдашней основательностью. — Завтра-послезавтра приходит транспорт от Давида Марковича, привезут остальные лоты, лабораторный комплект, одиннадцать мест, и центрифугу отдельно. Ставить пока некуда, чистовая не сдана, значит, складируем в малом зале, я место разметила. Наркозник Кирилл принял по описи, всё сошлось, четырнадцать мест, комплектация полная, он акт подписал и лично коробки перемотал скотчем ещё раз, я видела.

— Узнаю почерк.

— Теперь докупка, — Ксюша перешла на следующий лист. — Стеллажи в лабораторию, четыре штуки по шесть восемьсот. Смотровая кушетка, двенадцать. Шкаф медицинский под замок, восемь пятьсот. Стулья, лампы настольные, мелочь всякая, я посчитала, пятьдесят четыре тысячи всё вместе, если брать без фанатизма.

— Бери без фанатизма. Фанатизм у нас уже потрачен на плитку.

Ксюша фыркнула и застучала по клавиатуре, перенося цифры в свой файл. Я смотрел на её списки, на разметку малого зала, на строчку «операционная, монтаж», и мысли мои сами собой ушли туда, за стену.

Ленинградские микрозонды лежали у меня в ящике стола, завёрнутые в тот же вытертый бархат, в котором приехали с аукциона. Я мысленно их вынул, разложил на будущем инструментальном столике, справа от стола, под правую руку, и примерил первый зонд к воображаемому каналу.

Инструмент лёг как влитой. Всё сходилось, крыло, штат, оборудование, очередь за дверью, тётя с платочком.

Складывалось. Слишком хорошо складывалось, без зазоров, и старик внутри меня, переживший достаточно пятилеток, поднял голову и негромко напомнил, что именно так, без зазоров, обычно выглядит затишье перед бурей.

Я отмахнулся. Зря.

Я был в стационаре, когда в закрытую дверь постучали. Ксюша пошла открывать, глянула через стекло и вернулась быстрым шагом, с лицом, с которого разом стёрлись все списки.

— Михаил Алексеевич, — сказала она вполголоса. — Там к вам… с проверкой, говорят. Это она.

Уточнять, кто «она», не потребовалось. За матовым стеклом двери стоял силуэт, знакомый мне по одному из самых нервных вечеров моей жизни, прямой, сухой, с папкой под локтем. Антонина Викторовна Комарова, ГосВетНадзор, собственной персоной.

В приёмной стоял общий столбняк, со стеклянными глазами.

Потом я поднялся, и столбняк кончился.

— Режим тишины, — сказал я негромко, и меня услышали все, кому положено. — Полный. Работаем, как учились. Саня, стеллаж. Ксюша, плёнку. Кирилл, ты принимаете гостью через минуту, тяните.

Клиника пришла в движение бесшумно.

Феликс снялся с жёрдочки первым и спланировал к двери стационара, не издав ни звука. У фальшстены, пока Саня отпирал дверцу «кладовки», комендант обернулся, оглядел приёмную и произнёс с достоинством кадрового военного:

— Спокойно, товарищи. В моей практике это уже третья эвакуация. Действуем по уставу, личный состав в укрытие, наружное наблюдение на мне.

— Какое наружное, ты внутрь идёшь! — просипел Саня.

— Внутреннее наружное, — отрезал Феликс и скрылся за дверцей.

Паскаля снимали со шкафа вдвоём. Хамелеон вцепился в полку всеми конечностями и ныл шёпотом, что за стеной дует и что это произвол. Внутрь его внесли вместе с куском обоев, которые он прихватил для моральной поддержки.

За дверцей, в тёплой темноте у кварцевого купола, глубоко спал тот, кого эта эвакуация касалась больше всех и кто о ней так и не узнал.

Дверцу прикрыли. Саня в одиночку, с утробным звуком, переставил к ней стеллаж с расходниками. Ксюша набросила сверху два рулона плёнки и прислонила ведро с валиками, добившись композиции «ремонт, не влезай». Отошла, оценила, поправила валик.

Мы выдохнули, я кивнул, и Денисов, всё это время громко и мучительно искавший у двери ключи, наконец их нашёл.

Комарова вошла, и с порога стало ясно — она другая.

Я помнил её по прошлому визиту, спесь и желчь, летевшая брызгами. Сейчас в клинику вошла спокойная, корректная, почти вежливая женщина с папкой, поздоровалась со всеми кивком, предъявила удостоверение раскрытым и дала прочитать.

— Добрый вечер. Плановый обход по новому регламенту. Правила учёта эфирно-активных препаратов и маркировки холодильного оборудования, вступили месяц назад, переходный период. Проверяем всех по списку, вы в списке. Займу минут двадцать.

Всё это было произнесено спокойно, без нажима, и по спинам моей команды я видел, что это пугает их сильнее любого крика. Крик мы уже проходили и умели отбивать. С вежливостью никто из нас дела не имел.

— Проходите, Антонина Викторовна, — сказал я. — Журналы на стойке, препараты в стационаре, холодильник там же.

И она пошла.

Ходила она неторопливо и смотрела так, как не смотрят на холодильники. Взгляд её работал по помещению слоями, мебель, углы, площади, дверные проёмы, стойка, свежая штукатурка у перехода в крыло.

Журнал учёта она листала внимательно, но между страницами глаза её дважды уходили поверх журнала, в глубину клиники, и возвращались обратно. В смотровую она заглянула коротко, увидела Смолину над перевязкой, спросила «новый сотрудник?», получила от Ксюши папку с документами, пролистала, кивнула и вернула без единого вопроса.

Она пришла не за холодильниками.

Она пришла осматриваться, и осматривалась профессионально, по описи, как утром это делала совсем другая женщина, только у той в описи была стойка с кривыми карточками, а у этой, я чувствовал, графы были другие.

В стационаре она провела дольше всего.

Холодильник с препаратами был открыт, температурный журнал сверен с датчиком, маркировка изучена флакон за флаконом. Пуховик из вольера следил за ней молча, одними глазами, и его хвост лежал неподвижно, что означало у барса высшую степень недоверия.

«…пахнет казённой бумагой… не наша… смотрит, как считает…»

А потом Комарова сделала два шага в сторону дальнего угла, к стеллажу с расходниками, к плёнке и ведру с валиками, и остановилась в трёх метрах от загороженной дверцы.

Я стоял у входа в стационар и держал лицо. За тонким листом гипсокартона, в трёх метрах от инспектора ГосВетНадзора, сидели говорящая сова, говорящий хамелеон и спящий дракон.

Комарова посмотрела на стеллаж. На плёнку. На незашпаклёванный стык у потолка.

— Ремонт, — сказала она без вопросительной интонации.

— Расширяемся, — подтвердил я. — Складируем, где можем.

Из-за стены, на самой границе слышимости, донеслось сухое, неодобрительное, почти беззвучное:

— … обыск без ордера…

Сердце у меня пропустило такт. Комарова не шевельнулась, с её стороны это, надо полагать, сошло за шорох плёнки. Она постояла ещё секунду, развернулась и пошла к выходу из стационара, и я поклялся себе провести с комендантом отдельную беседу о значении слов «режим тишины полный».

Своё она в итоге нашла. За стойкой, разложив журналы, Комарова спокойно, без торжества, указала, журнал учёта ведётся по форме, утратившей силу месяц назад, маркировка на холодильнике старого образца, без цветового кода. Всё это она зафиксировала, заполнила бланк и подвинула мне.

— Предписание. Устранить в течение суток, отчёт по этой форме. Нарушение типовое, у вас переходный период, штраф не выписываю.

Я расписался. Нарушение и вправду было типовое, новые формы месяц как родились, и вёл их по-новому, подозреваю, один надзор. Не за этим она приходила, и мы оба это знали.

У самого выхода Комарова остановилась. Повела носом, в сторону перехода, откуда тянуло свежей краской. Посмотрела туда же, поверх стеллажей, долгим оценивающим взглядом.

— Богато расширяетесь, — сказала она. — Операционную готовите, судя по вытяжке. Клинику бы вам тогда открывать, Покровский. По-хорошему.

— Без вас разберёмся, Антонина Викторовна.

Она кивнула. Без обиды и желчи. Похоже она была удовлетворена тем, за чем приходила. И вышла. Замок за ней Ксюша заперла.

Некоторое время мы стояли молча и слушали, как за стеклом удаляются шаги.

Потом Саня с Денисовым разобрали баррикаду, и из-за дверцы, в порядке строгой очерёдности, вышли политзаключённые. Феликс шествовал первым, с высоко поднятой головой, всем видом демонстрируя, что эвакуация прошла образцово и лично он не сомневался. Паскаль выполз следом, волоча свой кусок обоев, и с ходу затребовал сверчка за моральный ущерб.

— Комендант, — сказал я, проверив, что Смолина нас не слышит. — «Обыск без ордера» — это по твоему режим тишины?

— Это был внутренний монолог, — с достоинством ответил Феликс. — Уставом не запрещён.

— Внутренний монолог был слышен окружающим.

— Значит, у гражданки инспектора отличный слух, и это надо занести в её характеристику, — отрезал комендант, но глазом всё-таки моргнул виновато.

Ксюша тем временем стояла у стойки над предписанием и мрачнела на глазах.

— Бумажки перепишем за вечер, — сказал я ей. — Форма новая, содержание старое, работы на час. Это укус, Ксюша, до удара ей далеко.

— Да я не про бумажки, — она подняла голову. — Михаил Алексеевич, она же неспроста пришла. Вы же видели, как она смотрела. Она не журналы смотрела, она нас проверяла. Помяните моё слово, она ещё попьёт нам крови.

Возражать было нечем, мерила, и именно нас. Я прошёлся вдоль стойки, туда и обратно, и решение, зревшее с того самого дня, когда девочка с коробкой спросила «а у вас нельзя?», дозрело окончательно и попросилось наружу.

— Да. нам нужно думать в сторону клиники, — сказал я, и все повернулись. — Пора бы ужи и подаваться.

— Клиника это круто! А вывеску знаете какую сделаем… — начал Саня от окна, куда отошёл жестикулировать.

И осёкся на полуслове.

Я видел, как он смотрит через улицу. Как медленно опускается его поднятая для жеста рука. Лицо у Сани сделалось таким, что голоса в приёмной погасли сами, без команды.

— Шеф, — сказал он не своим голосом. — Сюда. Быстро.

Мы оказались у окон.

Через улицу, напротив нас, стояло здание, в котором распологались наши конкуренты из «Здорового Ядра», тёмный и пустой уже который месяц, с витринами в разводах и объявлением «аренда» на дверях. Так вот, объявления больше не было.

Витрины горели чистым тёплым светом. А на фасаде, над входом, двое рабочих на подъёмнике стягивали серое полотнище с новенькой вывески, дорогой, с золочёными литерами, которых я отсюда не разбирал, да и не в литерах было дело.

В двери под вывеской входили люди. Двое, в хороших костюмах, летних, дорогих, входили неторопливо, по-хозяйски. Первый придержал второму дверь, и второй, проходя, поправил манжет жестом, который я уже видел однажды, у этого самого здания, в день, когда его обладателя вели под локти в микроавтобус.

Флаберович. И Якубс. Живые и свободные, отглаженные до хруста.

У самой двери Флаберович задержался. Обернулся, неторопливо, всем корпусом, и посмотрел через улицу, прямо на наши окна, будто заранее знал, где мы стоим.

Висела пауза.

Потом он широко, от души улыбнулся и помахал нам рукой, приветливо и издевательски, пальчиками.

И скрылся за дверью.

В приёмной стояла полная тишина, только Пуховик в стационаре глухо, утробно зарычал.

— Какого хрена?.. — сдавленно сказал Саня.

От авторов:

Дорогие читатели! Авторы вместе с коллективом Пет-пункта Покровского благодарят Вас за поддержку. Паскаль просил отдельно передать, что Ваш лайк для него также сладок, как и эклер. Мы сперва не хотели передавать, но он сильно настаивал.

А продолжение уже выложено ...