Глава 15

Дверь за ней закрылась.

Я не спешил. Внутри у меня всё стояло по местам, план отработал, оставалось снять результат, и снимать его следовало холодными руками. Я сел за стойку, сложил перед собой ладони и посмотрел на Смолину.

— Переделать, — повторил я. — Трижды. На каком основании, Екатерина Андреевна?

Краем глаза я видел диспозицию флангов. Ксюша застыла у стеллажа, прижав к груди журнал записи. Саня стоял у двери подсобки и беззвучно молился всем богам логистики разом, чтобы Петрович не раскололся и чтобы девчонки с приёмки внезапно забыли русский язык.

Смолина сделала два шага от двери и остановилась напротив стойки. Прядь так и липла у неё к виску, но голос уже возвращался в рабочий регистр, слово за словом.

— На основании клинической картины, Михаил Алексеевич. Докладываю по порядку. Результат срочной панели — маркер эфирной нестабильности положительный. Я ознакомилась с бланком на месте выдачи. Результат категорически не соответствует состоянию животного.

— Вот как.

— Именно так. Я осматривала его, я держала его в руках. Я пальпировала конечность по всей длине, включая зону старого перелома, и зверь позволил мне это сделать без седации и даже без фиксации. Зверь с врождённой нестабильностью фона так себя не ведёт. Никогда. Нестабильный фон, это гипервозбудимость, это паническая моторика при любом контакте, он бы бился в коробке до травмы. А этот сидел у меня под руками и шевелил носом.

Она выложила всё это по-врачебному пронумерованными фразами, и с каждой фразой я мысленно ставил галочки. Клиническое мышление, есть. Доверие рукам и глазам выше доверия бумаге, есть. Упрямство, сейчас проверим объём.

— Допустим. И вы потребовали пересдачу.

— Я потребовала повторный анализ из того же образца. Маркер положительный. Тогда я потребовала повторный забор реактивов и калибровку анализатора, у них по журналу калибровка была утром, но я настояла. Третий результат, положительный. Лаборатория стояла на своём до конца.

«Ещё бы она не стояла», — подумал я с тёплым чувством к Петровичу. Человек с таким упорством держал оборону против синдикатской выучки, что премию ему следовало выписать в двойном размере и рыболовными снастями.

— Три положительных подряд, — подвёл я. — Из аккредитованной лаборатории. — Так точно.

Смолина шагнула к стойке и положила передо мной бланк. Разгладила смятый край ладонью и отступила на шаг.

Дальше она молчала и смотрела на меня.

Она всё понимала, я видел это по глазам. Понимала, что означает этот лист по протоколу, уведомление в ГосВетНадзор, изъятие, и короткая казённая процедура в конце, о которой в документах пишут словом «утилизация».

Понимала, что решение принимает главный врач. И стояла передо мной, вытянувшись, взмокшая, с остатками бешенства под кожей, и ждала этого решения, как ждут приговора не себе.

В стационаре тихо журчала поилка. Феликс на жёрдочке изображал чучело так старательно, что не двигались даже перья.

Я взял бланк. Повертел, посмотрел на просвет, зачем-то щёлкнул по печати ногтем. Потом глубоко вздохнул.

— Что ж, — сказал я. — Картина ясная. Маркер положительный, подтверждён трижды, документ официальный. Порядок есть порядок, Екатерина Андреевна. Готовьте уведомление в ГосВетНадзор, бланк подошьёте к карте. Девочке позвоним завтра… пусть попрощается с найдёнышем, время на это надзор даёт, они не звери.

Договорить про гуманность надзора я не успел.

— Нет.

Я поднял глаза. Ледяная броня, которую я неделю изучал на прочность, треснула наконец по-настоящему, со звоном, и из трещины хлынуло.

— Никакого уведомления я готовить не буду, — Смолина говорила быстро, звонко и щёки у неё горели уже без всякой жары. — Вы понимаете, что вы сейчас произнесли? Зверь клинически здоров! Единственный маркер, три раза из одной лаборатории, при полном несоответствии картине! А даже если фон дикий, есть стабифон! Курс капельниц! Амбулаторно, две недели, копеечная схема, после курса фон в бытовой норме и зверь живёт дома до старости! Это делают все! Каждый практикующий фамтех в этом городе прокапывает таких найдёнышей тихо и пишет «норма», потому что протокол писали десять лет назад, когда стабифона не существовало! Я ушла из Синдиката, чтобы лечить зверей, а не вот это вот всё! Не подшивать детских кроликов под утилизацию, потому что бумажка велела!

— Вот так, значит, — сказал я негромко и поднялся из-за стойки. — Против протокола идёте. Против закона, Екатерина Андреевна. Ради кролика.

— Да!

Ответ вылетел мгновенно, и по глазам было видно, что она уже посчитала цену этого «да». Испытательный срок и вся её аккуратная жизнь на новом месте легли сейчас на стойку рядом с бланком.

А потом её понесло на последнем дыхании, уже без расчёта,

— И знаете что. Я к вам шла работать, потому что о вас говорят — «этот лечит». «Этот вытаскивает». Он не такой как все. Я две недели смотрела, как вы работаете, и верила, что попала к врачу. И я разочарована, что вы не такой!

Стало тихо. Саня у подсобки перестал дышать. Ксюша прижимала журнал к груди с такой силой, что пружина переплёта отпечаталась бы на ней насквозь.

Я усмехнулся, взял со стойки смятый бланк и разорвал его пополам.

— Поздравляю, Екатерина Андреевна. Экзамен сдан.

Она смотрела на половинки бланка у меня в руках и не понимала. Я сложил половинки ещё раз и отправил в корзину.

— Никакого ГосВетНадзора не будет. Никто у девочки кролика не заберёт. Прокапаем, пересдадим анализ, зарегистрируем через клинику-партнёра как здорового пета, и через месяц про эту историю будут помнить только ваши нервы. А сегодняшний вечер был проверкой. Мне нужно было увидеть, что вы сделаете с таким бланком в руках. Наедине с ним, без подсказок и без правильных слов, которые вы отлично умеете говорить. Я увидел.

До неё доходило слоями. Сначала ушло бешенство, а на освободившееся место пришла злость уже другого сорта, адресная.

— Вы… — она втянула воздух. — Вы отправили меня в лабораторию. В жару. Вы стояли тут и изображали «порядок есть порядок». Вы… водили меня, как… Это была постановка⁈

— От первого до последнего гудка, — согласился я. — И я был вынужден, потому что слова проверяются делом, а цена вопроса в этом заведении слишком высока для собеседований. Зато теперь я могу допустить вас до всех тайн этого пет-пункта. До всех, Екатерина Андреевна.

Злость на её лице споткнулась на полном ходу. Слово «всех» она поймала рефлекторно и точно, и я почти услышал, как под выучкой заворочалось профессиональное любопытство пополам с простым человеческим фактом, ей только что выдали доверие. Заработанное.

— Тайн, — повторила она уже другим голосом, примеряясь к слову.

И тут её сгребли.

Первым не выдержал Саня, налетел справа, облапил вместе с сумкой, приподнял от пола и объявил на всю приёмную:

— Наша! Екатерина Андревна, вы наша, я так и знал, я Ксюхе ещё в понедельник говорил!

— Добро пожаловать в команду! — Ксюша подлетела слева, обняла поверх Саниных ручищ, и очки её уткнулись Смолиной куда-то в плечо.

Смолина окаменела в этом двойном захвате, с руками по швам. Обниматься она очевидно не умела. Но и команды «отставить» не подала. Постояла, покосилась на макушку Ксюши, на сияющего Саню, и её ладонь, помедлив, осторожно легла Ксюше на спину.

С жёрдочки за этим наблюдало «чучело» совы. У «чучела» подрагивало левое веко.

Домой Смолина уходила уже в сумерках, с прямой спиной и с лицом, на котором эмоции опять были разложены по ящикам, только ящики эти, по-моему, закрывались теперь неплотно. У двери она обернулась.

— Курс найдёнышу начнём завтра. Схему я подготовлю к утру, — и после короткой заминки добавила: — Спокойной ночи. Всем.

«Всем» относилось, судя по направлению кивка, ещё и к чучелу совы. Чучело не отреагировало, выдержка у него была на месте.

А сразу после щелчка замка клиника ожила. Феликс развернулся на жёрдочке, встряхнулся всем корпусом, распушился до боевого объёма и провозгласил:

— Отбой маскировки! Личному составу, вольно!

От стены у стеллажа отделился кусок стены и пополз по ней вниз. На полпути кусок из серо-бурого сделался травянисто-зелёным, обзавёлся выпученными глазами и оказался Паскалем.

— Я всё слышал, — сообщил он, устраиваясь на спинке стула. — Она кричала. Громко. Я чуть в вентиляцию не ушёл от греха.

Ксюша уже гремела в подсобке чайником. Чай после таких вечеров шёл у нас процедурой, и разливали его по-серьёзному, с сушками из Саниных стратегических запасов. Я сел, обхватил свою кружку ладонями и просто грел о неё руки.

Дольше минуты отдыха мне не отпустили.

— Михаил Алексеевич, — Ксюша устроилась напротив, и по тому, как она выпрямилась, я понял, сейчас будет протокол. — А почему вы ей про поддельный анализ не сказали? Она же теперь думает, что кролик правда больной. Она схему на завтра готовить села!

— Пусть готовит. Схема ей полезна, кролику не повредит.

— Я серьёзно!

— И я серьёзно, — я отпил чаю. — Не сказал, чтобы она не знала всего моего коварства. Начальник должен оставаться загадкой, Ксюша. Хотя бы частично.

— Это нечестно! — Ксюша даже сушку отложила, что означало высшую степень принципиальности. — Человек вам сегодня в лицо кричал про спасение зверей! Человек работой рискнул, вообще всем! А вы ей… половину правды. Она честно прошла, а вы с ней нечестно!

Крыть было особенно нечем, и я привычно укрылся за должностью.

— Вскроется в своё время. Не всё сразу, у неё сегодня и так переизбыток впечатлений.

Ксюша посопела, всем видом обозначив, что вопрос лишь отложен и внесён в некий внутренний реестр моих грехов, который она вела, я подозревал, с самого первого дня.

— Слушайте, — Саня, до этого гипнотизировавший сушку, поднял голову. — А мне вот чего непонятно. Как лаба-то три раза ложняк выдала? Она же их калибровать заставляла, я Петровича знаю, он под нажимом плывёт… — Саня полез в карман за телефоном и издал стон. — О чёрт. Он на беззвучном был. С обеда! Тринадцать пропущенных!

Он листал экран, и лицо его светлело с каждым движением пальца.

— Петрович… четыре раза… голосовое… — Саня поднёс телефон к уху, послушал и расцвёл окончательно. — Красава! Шеф, он всё по феншую сделал! Говорит, дамочка наша у них там всех разнесла, калибровку требовала, поверку требовала, он ей журналы показывал, актёрствовал, говорит, как в кино! Просит больше так не делать, у него давление!

— Держи, — я достал из кармана тысячную и протянул Сане. — Купишь Петровичу пива. Заслужил честно.

— Есть передать!

— А с кроликом-то что будет? — Ксюша вернулась из своего реестра. — Ну вот завтра она придёт со схемой. Капать-то что будем, он же здоровый?

— Стабифон и физраствор с витаминами. Курс общеукрепляющий, вреда ноль, польза скромная, но есть. Найдёныш после улицы, ему подкормка эфирного фона лишней не будет. Прокапаем, пересдадим для Смолиной в другой лаборатории, зарегистрируем. Все при деле, зверь в плюсе.

— А девочке что скажем?

— Правду в детской редакции. Нашли слабое место, подлечим, приходите на процедуры. Бесплатно же будем делать.

Ксюша смягчилась. Против счастливой девочки её реестр не работал.

Я отставил кружку и обвёл взглядом своё воинство, от совы на жёрдочке до этих двоих с сушками. Пора было решать следующий вопрос, и я его озвучил:

— Теперь по тайнам. Я обещал допустить её до всех, слово сказано. Вываливать разом не будем, психика у людей не резиновая, идём по нарастающей. Завтра начинаем с самого безобидного.

Все посмотрели на Паскаля.

Паскаль посмотрел за спину, проверяя, нет ли там кого более безобидного, никого не обнаружил и возмутился:

— Почему опять я⁈ Почему чуть что, сразу Паскаль⁈ Меня уже родне показывали! На меня уже совком замахивались!

— Эй-эй, — притормозил я его. — Родне ты сам показался. Там тебя никто не просил. Деловой.

— Потому что ты, товарищ, авангард! — за меня грянул Феликс с жёрдочки митинговым голосом. — Авангарду положено идти первым! Это почётно! Заодно и проверим, как эта гражданка реагирует на говорящий личный состав. На тебе и проверим, авангард.

— Вот именно это мне и не нравится, — пробурчал Паскаль, но спорить с комендантом не стал.

— К тому же у тебя риски минимальные, — добавил я. — Прижмёт: замолчал, слился со стеной, и нет в природе никакого говорящего хамелеона, поди докажи. С остальными такой фокус не пройдёт.

Про остальных, впрочем, мы в этот вечер больше не говорили. Про того, кто спал за фальшстеной, молчали особенно старательно, и Феликс в конце совета только обозначил тему одним движением, повернул голову в сторону стационара, посмотрел и повернул обратно. Рано. Все были согласны, что рано.

Домой я добрался к одиннадцатому часу, а в половине двенадцатого в замке повернулся ключ, и в прихожую вошла Олеся, пахнущая чужим праздником: карамелью и чуть-чуть шампанским, которым её, судя по всему, окатили.

— Не спрашивай, — сказала она с порога. — Юбилей. Пятьдесят лет мужику, торт в три яруса, я его выносила, а именинник решил открыть магнум эффектно. Эффектно получилось.

— Ты в эпицентре стояла?

— Я стояла с тортом. Торт спасла, — она подняла палец, — репутацию заведения спасла, платье пало смертью храбрых.

Я разогрел ей ужин, сидел напротив, пока она ела, и это было ровно то устройство вечера, которое я в прошлой жизни считал выдумкой сценаристов. Люди в моём тогдашнем графике по вечерам дописывали истории болезни.

Отужинав, Олеся отодвинула тарелку, посерьёзнела и сложила руки перед собой.

— Миш. Я ещё раз хочу сказать. Прости меня за сегодняшнее. Я там такого наговорила твоей Екатерине Андреевне… Я потом полдня вспоминала и краснела. Прямо на раздаче стояла и краснела, повара интересовались, не температура ли у меня.

— Тема закрыта, — я накрыл её руку своей. — Ты извинилась там, где наговорила, при всех и по-человечески. Смолина извинения приняла и, по-моему, даже зауважала. Всё, точка поставлена, хватит её расковыривать.

— Точно?

— По моим наблюдениям, ты сегодня самое яркое событие её недели. Было, — я прикинул вечерний экзамен и поправился: — До вечера было.

— Ну и ладно, — Олеся выдохнула и просветлела. — Тогда перехожу ко второму пункту. Пункт называется «кран».

Она встала, прошла на кухню, торжественно открыла и закрыла кран, продемонстрировав тишину, потом указала на карниз и на полку в комнате, как экскурсовод указывает на объекты культурного наследия.

— Полка висит. Кран молчит. Карниз стоит. Я прихожу ночью в квартиру, где всё работает, и знаешь, что я в такие моменты думаю? Что мне достался настоящий мужчина. Вот теперь я это говорю вслух, как собиралась, без скандала и без… В общем, ты настоящий мужчина, Покровский. Официально заявляю.

Титул был вручён на кухне, под гудение холодильника, в двенадцатом часу ночи, и принимал я его в застиранной футболке. Церемонию я бы не поменял ни на одну другую.

— Раз пошли официальные заявления, — сказал я, притягивая её ближе, — напоминаю про должок. Ресторан на набережной. Ты, я, никакой шавермы, меню без картинок.

— Помню, — она устроила подбородок мне на макушку. — А ты дату скажи.

— Дату скажу, как только Смолина с Денисовым встанут в полный график. И тогда мы с тобой возьмём настоящий выходной. Первый. Целый день, представляешь? С утра и до утра.

— Врёшь ведь.

— Немножко, — признал я. — Но вдохновенно.

Она рассмеялась мне в волосы, и смех этот перешёл в тишину особого рода, из тех, что заканчивают разговоры. Я поднял голову, и она меня неторопливо поцеловала, пальцы её прошлись по моей шее вверх, зарылись в волосы на затылке.

До спальни мы добирались дольше, чем позволяла планировка, потому что по дороге нам дважды попалась стена и один раз дверной косяк. Платье, уже погибшее на банкете, окончательно пало в коридоре. В спальне горел только уличный фонарь сквозь листву, по потолку ходили тени от лип, и в этом рябом свете Олеся была тёплая под ладонями и вся моя, длинный день с его экзаменами и бланками стёрся из меня начисто.

* * *

Утром я пришёл в клинику к восьми и обнаружил, что пришёл последним.

Ксюша раскладывала журнал и карточки. Саня гремел в стационаре поилками.

Смолина за столом в ординаторской вычитывала собственноручно расписанную схему капельниц с таким лицом, с каким генштаб вычитывает план наступления. А у дверей, среди нераспечатанных коробок, обнаружился Денисов со стремянкой и планшетом описи.

— Кирилл, — сказал я вместо приветствия. — Напомните мне, какое у нас сегодня число.

— Четверг, Михаил Алексеевич, — Денисов сделал вид, что вопрос был про день недели, и не преуспел.

— Четверг. Второй из двух дней отгула, которые я тебе выдал за переработку на аукционе. Отгула, Кирилл. Это такой день, когда человек находится где угодно, кроме места работы. Что ты здесь делаешь в восемь утра?

Денисов замялся.

— Не усидел, — сознался он наконец. — Я пробовал. Честно пробовал… Я сегодня подумал, наркозный аппарат привезли вчера, четырнадцать мест по накладной, принять надо по описи, сверить комплектацию, там же контур, испаритель, мониторный блок… Кто, если не я? Саня в комплектации не разбирается, а вы на приёме.

Звучало это убедительно ровно до того момента, когда мимо нас прошла Ксюша со стопкой карточек. Проходя, она глянула на Денисова, на коробки, фыркнула вбок и произнесла вполголоса, себе под нос, но с идеальной дикцией:

— Ага, конечно. Наркозник. Как же…

И проследовала дальше, к стойке, с самым нейтральным выражением лица.

Денисов порозовел скулами и уткнулся в опись. Я посмотрел ему в макушку, потом на стойку регистрации, за которой шуршала схемами Смолина, и сделал у себя в голове пометку, убрал ее в ящик, который назывался «не сегодня» и был у меня самым вместительным.

— Принимай по описи, раз пришел, — сдался я. — Но пятница тогда полная, и попробуй только явиться.

— Есть не являться! — с готовностью соврал Денисов.

Утро покатилось дальше. Ксюша позвонила маме девочки насчёт найдёныша, изложила правду в детской редакции, курс укрепляющих капельниц, десять визитов, и, судя по звукам из трубки, на том конце этому расписанию обрадовались как абонементу в парк аттракционов.

К презентации я подготовился без репетиций, зато с расстановкой. После утреннего приёма, в окно перед обедом, я собрал всех в стационаре и прикрыл дверь.

Пуховик дремал на своей подстилке в углу и на сборище отреагировал одним ухом. Феликс сидел на стеллаже с осанкой музейного экспоната.

Паскаль ждал на смотровой платформе, серо-бурый, слившийся со столешницей до полной неотличимости, и выдавал его только нервный глаз, вращавшийся на триста шестьдесят градусов.

— Екатерина Андреевна, — начал я. — Вчера я обещал допустить вас до тайн этого заведения. Слово держу. Начнём с первой.

Смолина стояла посреди стационара с планшетом наперевес, в полной готовности, по-моему, к чему угодно, к подпольной операционной или к сейфу с двойным дном. Я повёл рукой в сторону платформы.

— Прошу.

Она посмотрела на платформу. Потом внимательнее. Серо-бурое пятно на столешнице лениво шевельнулось.

— Хамелеон, — констатировала она. — Видела уже. Этого. Жирного. Он у вас по стационару перемещается, я полагала, это чей-то пациент на передержке. Это и есть тайна? Нарушение условий содержания рептилий?

Дальнейшее заняло секунды полторы.

Слово «жирный» упало на платформу, и Паскаля от него повело волной. По серо-бурой шкуре прокатился багровый, следом ядовито-оранжевый, цвета сменялись с частотой аварийной сигнализации, глаза перестали вращаться и уставились на Смолину оба, что у хамелеонов означает крайнюю степень душевного волнения.

— Жирный⁈ — рявкнул Паскаль тонким, дребезжащим от обиды голосом на весь стационар. — Да у меня кость просто широкая! А ты поближе посмотри, не сдерживай себя! Поближе!

Наступила тишина той разновидности, которую я в прошлой жизни слышал в ординаторской после слов «а теперь посмотрите на снимок внимательнее».

Смолина стояла неподвижно. Планшет в её руках медленно поехал вниз и остановился на полпути. Лицо у неё постепенно вытягивалось.

Хамелеон. Говорящий.

Мы приготовились ко всему. Ксюша держала наготове стул и воду, Саня занял позицию у двери, отсекая путь возможного бегства, Денисов профессионально встал так, чтобы успеть подхватить падающую женщину. Команда отработала бы и обморок, и попытку немедленного увольнения.

К тому, что произошло, команда готова не была.

Смолина моргнула. Сунула планшет под мышку. И у неё загорелись глаза.

Броня вместе с ровным тоном разом осыпалась, и через стационар к платформе шагнул исследователь в чистом виде, со сведёнными к переносице бровями.

— Говорящий, — выдохнула она. — Полноценная артикулированная речь. Смысловая. С интонированием!

И она сгребла Паскаля с платформы в обе руки.

— Э! — успел сказать Паскаль.

Больше он ничего сказать не успел, потому что его перевернули кверху брюхом и уверенным движением открыли ему рот.

— Надо же… — бормотала Смолина, заглядывая туда с расстояния в ладонь. — Нёбная структура изменена… зубной ряд… а связочный аппарат, это же надо, откуда у него резонанс… Какой экземпляр. Какая артикуляция!

Пальцы её тем временем прощупали Паскалю горло, снаружи, профессионально и цепко, после чего хамелеон был перевёрнут обратно, осмотрен вдоль хребта и приподнят за основание хвоста.

— Поосторожнее там! — возопил Паскаль, суча всеми четырьмя лапами. — Эй! Эй! Я вообще-то присутствую! Шеф! Шеф!

Команда стояла в оцепенении. Мы готовились успокаивать испуганную женщину, а спасать, судя по всему, предстояло хамелеона. Саня у двери беззвучно открывал и закрывал рот.

Ксюша прижимала к груди стакан воды, приготовленный для пострадавшей, и по лицу её было видно, что она прикидывает, не выпить ли его самой. Денисов смотрел на происходящее с чистым исследовательским восторгом, встретившего коллегу.

Пуховик приподнял голову с подстилки, оценил обстановку и укрыл нос хвостом.

«Шумно мелкого крутят! Мелкий сам виноват, кто его за язык тянул!»

Я дал науке ещё некоторое время, после чего громко откашлялся:

— Кхм-кхм.

Смолина замерла. Посмотрела на свои руки, в руках висел Паскаль, вытянувшийся всем телом и вцепившийся в её рукав всеми доступными конечностями. Осознание того, что она творила последнюю минуту, проступало на её лице вместе с румянцем.

Она аккуратно поставила Паскаля обратно на платформу. Поправила на нём взъерошенный гребень, пригладила его один раз по голове почти виновато. Выпрямилась. Одёрнула халат. И произнесла полностью восстановленным тоном:

— Умеете удивлять, Михаил Алексеевич.

После чего развернулась и вышла из стационара с прямой спиной, и планшет снова сидел у неё под локтем как влитой. Команда, помедлив, потянулась следом, Саня на выходе оглянулся на Паскаля с выражением глубокого сочувствия.

Я задержался. Паскаль сидел на платформе, вцепившись в край, гребень дыбом, и цвет его гулял от зелёного к серому и обратно, не в силах определиться.

— Шеф, — сказал он трагическим шёпотом. — Что это было? Меня за хвост! Меня в рот смотрели! Без анестезии!

— Не боись, — я почесал ему загривок. — Это было признание твоей уникальности. Просто в её исполнении. Привыкай, она теперь наша.

— Пусть признаёт словами! На расстоянии!

Я выдал ему сверчка за храбрость и уже шёл к двери, когда со стеллажа, дождавшись полной тишины и лично убедившись, что в стационаре нет посторонних, свесился Феликс.

— Товарищ главврач, — прошипел он конспиративным шёпотом, и в круглых глазах его стоял настоящий ужас, без всякой риторики. — Ни за что. Слышите? Ни за что не говорите этой… этой маньячке, что я тоже говорящий. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Я всё видел. Она смотрела мелкобуржуазному элементу в рот. Лично наблюдал.

— Вот и помалкивай, — усмехнулся я. — Лучшая конспирация, комендант, это дисциплина.

— Есть дисциплина, — с чувством ответил Феликс и на всякий случай окаменел обратно.

Дневной приём шёл плотно, и к полудню стало окончательно ясно то, о чём я догадывался последний месяц, клиника из своих стен выросла.

В приёмной сидели шестеро. У стойки ждала очередь из двоих, за стеной у Алишера тянули силовую, и перфоратор перекрывал каждый второй телефонный звонок. Парнишка забирал волнистого попугая после вчерашней эндоскопии, попугай в клетке выглядел похудевшим и одухотворённым, а извлечённые магниты ехали домой отдельно, в баночке, на память. Ксюша разрывалась между стойкой и стационаром, и разрывалась уже на пределе, я видел, как она дважды переспросила фамилию и один раз чуть не выдала карту кота владельцу шпица.

В коротком зазоре между пациентами я перехватил её у стойки.

— Ксюша. Где твоя тётенька из поликлиники? Ты её на сегодня с утра звала, я помню.

— Звала, — Ксюша сникла. — Обещала прийти к девяти. Сейчас почти час. Телефон не берёт… Михаил Алексеевич, а вдруг она передумала? Почитала про нас, испугалась зверей и передумала. У неё же четырнадцать лет стажа, её же в любую регистратуру возьмут, зачем ей мы…

— Зачем ей мы, узнаешь у неё лично, — сказал я. — Дыши. Работаем.

Приём покатился дальше. Прошли кошка с колтуном и щенок на вторую прививку, потом дама с хорьком интересовалась, бывают ли у хорьков депрессии.

В стационаре тем временем шла первая капельница найдёныша. Девочка примчалась сразу после школы, с рюкзаком, и теперь сидела возле лотка, где под тёплой лампой лежал кролик с катетером в ушной вене, она вполголоса читала ему список его достоинств. Смолина стояла над капельницей, сверяла скорость по своей схеме с секундомером и на девочкин вопрос, поправится ли он совсем-совсем, ответила, что при такой группе поддержки прогноз уверенно благоприятный. Кролик дремал, за время процедуры он, кажется, записал в свои и её.

«…капает… тёплая лампа… эти двое рядом, можно спать…»

Перфоратор за стеной взял паузу, и в клинике на пару минут установилось подобие тишины.

В этой тишине дверь с колокольчиком распахнулась настежь, ручкой в стену.

На пороге, заполнив проём по ширине и почти по высоте, стояла Тётя.

Именно так, с большой буквы, монументальной комплекции, над которой явно трудились годы и пироги, с причёской-башней, залитой лаком до прочности фортификационного сооружения, и с сумкой размером с саквояж полевого хирурга. Боевой настрой читался с трёх метров без всякой эмпатии.

Она обвела приёмную взглядом полководца, принимающего высоту, набрала воздуха и голосом, перекрывшим бы любой перфоратор на этой стройке, осведомилась:

— Ну шо, хде тут ваши звери⁈

Головы повернулись к ней все разом. Человеческие, кошачьи, собачьи и одна хорьковая.