Глава 14

В клинике было слышно только мастифа. Барон шумно и мокро дышал в дренаж, с присвистом облегчения, и на этом звуковом фоне контейнер в руках Олеси казался предметом из другой пьесы.

Первым делом я закончил с дренажем, две полоски пластыря крест-накрест, проверить ход трубки, придержать край повязки. Только после этого я разогнулся и отступил от стола. Много лет работы имеют свои плюсы, тело сначала доводит манипуляцию до конца, потом участвует в личной жизни.

— Так, — сказала Олеся.

Слово было короткое, а интонация длинная. С такой интонацией она когда-то выставляла из кафе пьяного бугая, и бугай, помнится, ушёл сам.

— Нет, вы продолжайте, — она аккуратно поставила контейнер на стойку, звук вышел тихий и оттого страшный. — Я не вовремя, да? У вас тут… производственный процесс. Вижу. Плотный такой процесс, спина к спине не пролезешь.

— Олеся…

— А вы, — она перевела взгляд на Смолину, и я физически ощутил, как сместился прицел, — быстро осваиваетесь, я смотрю. Недели не отработали, а уже в такой, скажем, тесной связке с руководством. Удобная поза для планёрок. Практичная.

Смолина выпрямилась над столом. Перчатки на ней были в сукровице по самые манжеты, и она подняла руки согнутыми в локтях, стерильным жестом хирурга, которому некуда их деть, и так и стояла с поднятыми руками посреди приёмной. Лицо у неё пошло багровым от воротника вверх, ровной волной, и я впервые за все дни увидел, как с этого лица сошла невозмутимость.

Из стационара на голоса вылетела Ксюша и застыла в дверном проёме.

Владелец Барона вжался в стойку регистрации и смотрел в прейскурант.

«…не болит… хорошо-о… почему тёплые люди лают?.. вожак, скажи им, пусть не лают…»

Вожак. Спасибо, Барон. Хоть кто-то в этом помещении верил в мой авторитет.

Олеся набрала воздуха для следующей очереди, и я понял, что она наговорит того, за что ей будет тошно до вечера. Прерывать не стал. Есть кровотечения, которые надо дать отвести, зажимать их на полуслове себе дороже.

— Я ему обед везла, — сообщила она Смолиной таким тоном, каким предъявляют вещественные доказательства. — Полку он мне прикрутил, кран починил, я думала какой мучжина. Еду сказать спасибо. Захожу. А человек тут греется об коллег в рабочее время. Об новеньких. Со стажем у вас, наверное, всё хорошо, да? Опыт чувствуется.

— Олеся, — сказал я.

Сказал без оправданий, обычным своим тоном. Её переполняли эмоции. И для женщин это нормально, быть слишком эмоциональными.

— Подойди сюда.

Она осеклась. В сценарии скандала такой реплики не предусмотрено, там дальше по тексту полагается «ты всё не так поняла». Она моргнула, посмотрела на меня, на мои перчатки, тоже в сукровице по манжеты, и пошла к столу, уже догадываясь, что картина вблизи окажется хуже для неё самой.

— Смотри, — я развернул бестеневую лампу. — Знакомься. Барон, мастиф, семьдесят один килограмм живого веса. Вот это, — я показал зажимом на выбритый пах, на дренаж, на границу вскрытой полости, — абсцесс. Был. Размером с твой кулак, глубокий, между бедром и брюшной стенкой, зреющий вторую неделю, температура у пса под сорок. Доступ к нему существует один, снизу и сзади, под углом, в живой ткани, у зверя, который от боли выдёргивался из рук. Такого пациента на столе держат всем телом. Екатерина Андреевна держала. А я работал в единственной точке, из которой туда достаёт инструмент.

Олеся смотрела на дренаж. По трубке шло, зрелище было доходчивое, из тех, что заменяют часовую лекцию.

— Прижаться пришлось, потому что на вытянутых руках лезвие гуляет, — закончил я. — Гуляющее лезвие в гнойной полости калечит. Вот, собственно, вся страсть, которую ты застала.

Барон выбрал этот момент, чтобы поднять голову, оглядеть собравшихся мутными от седации глазами и вывалить язык. Язык был размером с полотенце.

«…тёплая… этой можно чесать меня… пусть чешет…»

Хвост его стукнул по столу два раза, тяжело, как швартовый канат.

Остывала Олеся так же, как вспыхивала, без переходных стадий. Я видел, как это произошло, по глазам, семьдесят один килограмм пациента, свежий шов, дренаж, лоток с инструментами, окровавленные перчатки в двух экземплярах, и вся картина, которую она себе досочинила от двери, целиком осыпалась, а на её месте встала другая, обыкновенная, рабочая. И стало ей, судя по лицу, стыдно в квадрате, за сцену вообще и за формулировки в частности.

— Ой, — сказала она тихо.

Ёмкое медицинское резюме. Подписываюсь.

Она повернулась к Смолиной. Та уже опустила руки и стояла у стола с планёрочной, но багровость ещё не сошла со скул.

— Екатерина Андреевна… Простите меня, пожалуйста. То, что я вам наговорила, было мерзко. Вы работали, а я… Простите. Правда.

Извинялась Олеся без вихляний, полным предложением и глядя в глаза.

Смолина помолчала. Стягивала перчатки, свернула их одну в другую, отправила в бак, всё это молча, и пауза уже начинала звенеть, когда она наконец повернулась.

— Забудьте, — сказала она. И вдруг добавила, с непонятно откуда взявшейся интонацией живого человека, — Признаю, из дверного проёма биомеханика силовой фиксации выглядела… весьма неоднозначно. Я бы тоже сделала неправильные выводы.

Мы все переваривали услышанное. Ксюша в дверях издала звук зажатого носом смешка. Первая трещинка во льду.

Владелец Барона отклеился от прейскуранта, расплатился за вскрытие с седацией и за перевязочные, пять восемьсот по чеку, тысячу положил сверху со словами «за представление доплачиваю» и отбыл.

Барона мы свели со стола вчетвером. Он норовил облизать всех участников конфликта по очереди, примирение понимал широко.

Олеся мыла руки у раковины дольше, чем требовалось. Неловкость с неё ещё не сошла, я видел это по плечам.

— Я же чего приехала, — сказала она. — Полка. И кран. Я утром встала, а кран молчит. Ты не представляешь, как это, когда столько времени капал, а теперь нет. Я стояла и слушала. Я тебе обед привезла, речь заготовила. Про настоящего мужчину, между прочим. А вместо речи устроила вот это.

— Бывает, — я махнул рукой. — Считай, что речь я услышал. В авторском пересказе.

Она фыркнула, развернулась, и мы обнялись, прямо там, между раковиной и стойкой.

Контейнер она распаковывала с той серьёзностью, с какой сапёры разминируют. Внутри были котлеты с пюре и малосольные огурцы в отдельной баночке, порезанные вдоль. Я сел за стол в подсобке и ел без всякой сдержанности, а Олеся сидела напротив, подперев щёку, и смотрела на этот процесс со сложным выражением, в котором виноватость постепенно проигрывала теплу.

Посреди второй котлеты мне некстати вспомнилась столовая Госпиталя, линия раздачи, где котлета глухо стучала о тарелку, и много лет той жизни я считал такой стук нормой. Я дожевал и на всякий случай посмотрел на Олесю ещё раз.

Дверь распахнулась с ноги, колокольчик издал звук короткого замыкания, и в приёмную влетел Саня с пакетом размером с подушку.

— Обед прибыл! — объявил он с порога. — Брал по головам, всё посчитал! Мне с двойным мясом, Ксюхе без лука, Екатерине Андревне классику, потому что я не знал, чего она любит, а классика, это безопасно, шефу…

Он дошёл до подсобки и увидел шефа.

Шеф сидел над опустевшим контейнером и доедал малосольный огурец. Рядом с контейнером стояла Олеся.

Саня застыл. На лице его произошла трагедия, радость логиста, доставившего ценный груз, споткнулась о факт и рухнула.

— Шеф, — сказал он с искренним горем. — Как же так. Я же по головам. Одна же теперь пропадёт. Она же с двойным сыром. Она остынет и всё, шаверма второй жизни не имеет.

— Александр, — сказал я, — ты сейчас произнёс это с такой скорбью. С такой не всякий провожает родственников.

— Так о родственниках, Михаил Алексеич, другие родственники позаботятся, а она, нет!

— Забирай сироту себе на добавку, спасёшь.

Саня просветлел. Двойное мясо плюс двойной сыр, арифметика утешения сошлась у него без остатка.

Обедали вразнобой, Ксюша утащила свою порцию к стойке, чтобы видеть дверь, Смолина ела в ординаторской, аккуратно, над развёрнутой салфеткой, Саня устроился на подоконнике и вёл с шавермой личные отношения. Олеся тем временем прощалась, банкеты в её ресторане шли всю неделю, и до вечерней смены ей надо было ещё успеть выспаться.

— Всё, я побежала, — она чмокнула меня, подхватила пустой контейнер и уже от двери обернулась к Смолиной. — Екатерина Андреевна. Ещё раз извините. И… держите его в тонусе, он когда без присмотра, то питается сухарями и совестью.

— Приложу усилия, — ответила Смолина без улыбки, но и без льда.

Колокольчик отзвенел, и клиника вернулась в рабочее русло. Ксюша записывала на послеобеденное время перевязку и два первичных, Саня уволок тряпку и ведро в сторону операционной, из ординаторской слышался шелест, Смолина заполняла карту Барона.

Я вытер стол в подсобке и поймал себя на том, что стою с тряпкой и думаю вовсе не про запись после обеда.

Думал я про то, что в моей клинике работает человек с выучкой Синдиката, что этому человеку я сегодня доверил спину в прямом смысле слова, и что доверие моё до сих пор держится на ощущении. Ощущениям своим я верил. Но за дверью стационара спал зверь, за которого любая корпорация выдала бы бюджет небольшого города, и ставить его на ощущение я права не имел.

Проверку на руки Смолина прошла. Оставалась другая.

После обеда я оставил Смолину на приёме, Ксюше сказал писать сложное на меня и увёл Саню в новое крыло. Официальная версия звучала как «проверить рабочих», и версия эта не вызвала вопросов ни у кого, включая самих рабочих.

Бригада Алишера заходила со своего входа, с улицы, и по клинике не шастала, за что я был благодарен прорабу, каждый посторонний в моих коридорах старил меня на месяц. Перфоратор долбил несущую с упорством дятла, вышедшего на сдельную оплату.

Алишер обнаружился у оконного проёма, с рулеткой и карандашом за ухом.

— Михаил! — он привычно перекричал перфоратор, не напрягаясь. — Смотреть пришёл? Смотри. Вот тут смотровая вторая будет, тут твоя лаборатория, розетки по проекту, силовую тянем в четверг. Отстаём на два дня. Плитку привезли не ту, я развернул.

— Не ту — это какую?

— Скользкую. Красивая, спору нет, но у тебя тут звери, кровь, вода. Упадёт кто. Я заказал шершавую, разница восемь тысяч, с меня магарыч за задержку.

Вот за это я и платил его бригаде сверх сметы без разговоров. Человек развернул фуру плитки, потому что подумал про чужих зверей на мокром полу.

Я покивал, задал пару вопросов для достоверности, про четверг и про силовую, и увёл Саню в дальний угол, к будущей лаборатории, где перфоратор глушил всё живое и слышно нас было только на расстоянии вытянутой руки.

— Саня. У тебя в лаборатории, куда кровь возим, знакомые есть?

— Обижаете, шеф, — Саня даже оскорбился. — Я же туда всё время катаюсь. Я там почти свой. Меня девчонки на приёмке по имени знают, охранник Толя мне должен за прошлый косяк свой, а Петрович из биохимии со мной рыбачить зовёт. А чего?

— Ничего пока. Слушай внимательно и запоминай, повторять при людях я это не буду.

Саня подобрался. Умение мгновенно переходить из балабола в исполнителя выработалось у него куда более нервной логистики.

— Будь наготове. Сегодня, возможно, скажу и поедешь туда с пробиркой. Обычной пробиркой, обычная кровь. Вместе с ней я дам тебе бумажку, на бумажке будет написано, что должно стоять в бланке результата. Твои знакомые должны сделать анализ честно и распечатать два бланка. Первый, настоящий, с реальными цифрами. Его ты забираешь и везёшь мне в пет-пункт, никому не показывая. Второй бланк, с тем, что написано на моей бумажке. Его они выдадут тому, кто приедет за результатом.

Саня похлопал глазами.

— Так а… кто приедет-то?

— Узнаешь.

— А зачем два?

— Затем.

Саня почесал затылок с усердием, будто чешется мозг.

— Шеф, я ничего не понял, если честно. Совсем. Но раз надо, сделаем, Петрович не откажет, он мне за спиннинг обязан… А это не подстава? Ну, в смысле, никого не подставляем?

— Подставляем, — сказал я честно. — Одного человека. Под суд Покровского.

Он поразмыслил над формулировкой, ничего из неё не извлёк и кивнул с полным доверием. За это доверие я его и держал при себе, хотя аудитор ужаснулся бы такой кадровой политике.

Перфоратор смолк, и в наступившей тишине стало слышно, как в пекарне, Валентина Степановна гремит противнями. Запах сдобы просачивался даже сквозь бетонную пыль, и молодой желудок отозвался на него заинтересованным урчанием, а старик внутри напомнил про две котлеты, съеденные час назад, и предложил не позориться.

Вернувшись на приём, я обнаружил, что смотрю на каждого входящего особенным взглядом.

Мне нужен был случай. Правильный случай для одного узкоспециального экзамена, и до вечера я перебрал с десяток кандидатов, забраковав всех.

Пенсионер с таксой пришёл подстричь когти, восемьсот рублей по прейскуранту и ноль пространства для манёвра. Семейная пара с котом принесла анализы из другой клиники, свежие и хорошие до скуки. Дама в леопардовом палантине притащила шпица с «нервным срывом на почве переезда» и сама пребывала в состоянии, при котором любой эксперимент над её зверем закончился бы бригадой с носилками, причём вызывать пришлось бы даме.

Между этими кандидатами вклинился случай, для экзамена бесполезный, зато украсивший день.

Парнишка лет четырнадцати внёс клетку, в клетке сидел волнистый попугай, и сидел он прижатый боком к прутьям, с выражением глубокого недоумения в круглом глазу. Попугай время от времени с усилием отдирался от прутьев, перебирался на жёрдочку, после чего его плавно, с неотвратимостью физического закона, притягивало обратно.

— Он магниты склевал, — сознался парнишка. — С холодильника. Неодимовые, маленькие такие, штук пять. Мы сначала думали, показалось, а потом он к ложке прилип.

Браслет подтвердил, инородные тела в зобу и мускульном желудке, металл. Птицу оставили на эндоскопию, три пятьсот по прейскуранту, парнишка выдохнул и побежал домой за паспортом птицы.

Феликс проводил клетку взглядом, полным профессионального презрения. По статусу коменданта ему полагалось высказаться о птицах, позорящих отряд совообразных пищевым поведением, и высказывание это распирало его изнутри до дрожи в маховых. Наружу вышло только сдавленное, выстраданное:

— Угу.

Режим «обычной совы» давался ему тяжелее любой диеты.

А я между пациентами косился на Смолину. Она вела приём, писала карты убористым почерком без сокращений, сверялась с планшетом, где у неё был выстроен график перевязок, и мыла руки чаще, чем требовал санминимум. Придраться было не к чему, и это царапало само по себе, я всю прошлую жизнь провёл в системе, где такая выправка оплачивалась из бюджета и подшивалась к отчёту.

Цена моей ошибки в этой женщине дремала в трёх метрах от её планшета, и полагаться тут на симпатию я не мог. Мне требовалось знать, что у неё внутри, под выучкой.

Под самый конец приёма, когда Ксюша уже закрывала журнал, над дверью звякнул колокольчик.

На пороге стояла девочка лет десяти с картонной коробкой в обнимку. Коробка была из-под бананов, с прорезанными дырочками по бокам, и держала её девочка так, как держат вещи дороже всего остального имущества.

— Здравствуйте, — сказала она с порога. — Вы ещё работаете? Мама сказала, если закрыто, тогда прийти завтра и не ныть.

— Работаем, — Ксюша уже выплыла из-за стойки. — А кто это у нас в коробочке?

— Только вы громко не разговаривайте, пожалуйста. Он боится.

Мы приглушились всей клиникой. Девочка поставила коробку на смотровой стол, отогнула картонку и тихо сказала внутрь:

— Вылезай. Тут хорошие. Я рядом.

Из коробки показался нос. За носом последовали усы, круглый глаз и ухо, а потом наружу выбрался целиком пациент, и клиника застыла.

Кролик. Судя по палевой дымке вдоль шерсти и характерному мерцанию у корней ушей, эфирный, дикая линия. Некрупный, с два моих кулака. А за кроликом волочился сизо-серебристый хвост-помпон размером с самого кролика, круглый до неправдоподобия, и при каждом движении хвост колыхался отдельно от владельца, с солидной задержкой.

— Это что за… — начал Саня шёпотом.

Кролик услышал чужой голос и исчез. Именно исчез, нырнул в собственный хвост целиком, головой вперёд, и на столе остался один помпон, из которого торчал кончик носа. Помпон мелко дышал.

— Он так прячется, — объяснила девочка. — Вы не бойтесь, он вылезет. Маленький, вылезай. Это доктор. Помнишь, я говорила про доктора?

Помпон выпустил кролика обратно.

«…тихая рядом… большая нора гремела, теперь тихо… если что — хвост… хвост всегда со мной…»

Философия, между прочим, завидная. Не всякий взрослый носит с собой убежище.

Историю девочка изложила коротко. Нашла его во дворе месяц назад, с лапкой. Лапка висела. Выходила, коробка, тряпки, морковка тёртая, лапку примотала к палочке от мороженого, мама сначала ругалась, потом помогала. Теперь он ручной, живёт на лоджии, и она хочет оставить его насовсем, а для этого, как сказала мама, нужно «оформить по закону», и вот она пришла оформлять, и у неё есть деньги, мама дала.

Я поднёс браслет.

[Вид: эфирный кролик — Класс: Ферал — Ядро: Уровень 1 — Сила 2 / Ловкость 4 / Живучесть 3 / Энергия 2 — Состояние: стабильное]

Осмотр лапки взяла на себя Смолина, и тут случилось то, ради чего стоило дожить до вечера. Кролик не спрятался. Чужие руки легли ему на спину и на заднюю лапу, чужие пальцы прощупали кость по всей длине, а помпон даже не шелохнулся в сторону боевой готовности. Зверь сидел под руками Смолиной смирно, шевелил носом и смотрел на неё с выражением пациента, попавшего наконец к правильному специалисту.

— Перелом здесь был, — она вела пальцем, не поднимая головы. — Диафиз, простой, закрытый. Сросся ровно, ось не ушла. Хорошая шина.

— Это из палочки от мороженого, — уточнила девочка.

— Значит, хорошая палочка, — сказала Смолина без тени улыбки, и девочка просияла.

Я стоял и смотрел на эту картину, на кролика, добровольно сидящего под чужими руками. Звери доверяли ей. С ходу, без прикормки. За такое доверие в моей прошлой жизни платили огромные деньги и всё равно не могли купить, потому что зверя, в отличие от комиссии, невозможно обмануть отчётностью.

С регистрацией вышла заминка. Ксюша полезла в требования, поводила пальцем по экрану и погрустнела, оформить ферала в петы имеет право только лицензированная клиника, с занесением в реестр. Мы под эту категорию не подпадали и про те чистые бланки Смолиной знать пока не нужно. Да и опасно оформлять новых петов по прайсу.

— А у вас нельзя? — девочка перевела взгляд с Ксюши на меня. — Мама говорит, вы лучшие.

— К сожалению, нельзя, солнышко, — Смолина ответила раньше меня, и голос у неё смягчился. — Мы пет-пункт. Оформляют клиники. Мы можем сделать все анализы для оформления, а бумагу выдаст клиника, это недалеко и недорого.

Лучшие в городе. Мама права, девочка, и от этого только обиднее, диагноз мы тебе поставим любой сложности, а бумажку выдать не имеем права. Заноза с формулировкой «статус заведения» засела под лопаткой. Я наклеил на неё бирку «разобраться позже». Позже, Покровский. Не при ребёнке.

Анализы для регистрации мы взяли тут же, стандартная панель, кровь из ушной вены. Кролик перенёс процедуру в хвосте, снаружи оставался нос, и нос этот девочка гладила пальцем и рассказывала ему про то, какой он смелый.

Кровь я набирал сам. И пока набирал, руки и эмпатия доложили мне всё, что требовалось, фон ровный, Ядро отбивает такт без единого сбоя, пульс чистый. Здоровый зверь. Полностью, до последнего маркера.

План сложился пока я подписывал пробирку, целиком и со всеми ходами, и азарт от него отдался в пальцах знакомым покалыванием.

— Результаты завтра, позвоним, — сказал я девочке. — Панель я оформлю срочную, чтобы вам с мамой два раза не ходить. Денег с вас не надо. Кролик останется у вас на время оформления.

— Как это не надо? — насупилась девочка. — У меня есть!

Она отсчитала деньги из нагрудного кармашка и протянула ручку вперед.

— Сегодня акция! — нашлась Ксюша. — Все кролики бесплатно.

— Правда- правда? — засияла девочка.

— Правда, — по-доброму улыбнулся я. Ну не мог я взять с нее и копейки. К тому же её случай будет проверкой для Смолиной. Так что неизвестно еще кто кому денег должен. — Беги домой, завтра за свои петом придешь.

Девчока вприпрыжку побежал на выход. А когда дверь за ней закрылась, я поймал Саню за локоть, сунул ему пробирку и сложенную вчетверо бумажку.

— Пора. Всё, как договаривались. Оформишь как срочную.

Саня развернул бумажку, шевеля губами, прочёл: «Маркер эфирной нестабильности, положительный». Поднял на меня глаза, полные вопросов, не издал ни одного и испарился вместе с пробиркой.

Смолина пришла ко мне ближе к семи, когда приёмная опустела, а Ксюша домывала смотровой стол. В руках у неё был планшет, на планшете открыта карта кролика.

— Михаил Алексеевич. По найдёнышу. Я оформила запрос на срочную панель, лаборатория подтвердила готовность, бланк нужно забрать до закрытия, ребёнку обещали звонок завтра утром. Где Александр? Курьерские функции у нас на нём.

— Сейчас узнаем, — я набрал Саню и включил громкую.

В динамик честно отгудело четыре длинных гудка, после чего женский автомат сообщил, что абонент недоступен.

— Недоступен, — я пожал плечами и убрал телефон. — Значит, едете вы.

— Простите?

— Лаборатория работает до восьми. Бланк нужен сегодня, вы сами только что это сказали.

— У вас для этого существует санитар, — в голосе прорезался металл, тонкой такой проволокой. — Возить биоматериал и бумаги, его функция, я врач, у меня перевязка на девятнадцать тридцать…

— Перевязку сделаю я. Биоматериал санитар уже отвёз. Вам остается только забрать. Порядок вам знаком лучше моего. Не обсуждается, Екатерина Андреевна.

Она смотрела на меня, и я почти слышал, как внутри неё регламент сверяется с регламентом. Придраться было не к чему, всё, что я сказал, было скучной процедурной правдой. Она кивнула, забрала сумку и вышла, ее каблуки простучали по крыльцу с избыточной чёткостью.

Дверь закрылась. Ксюша вынырнула из смотровой с тряпкой в руке и с глазами, круглыми даже по меркам её очков.

— Михаил Алексеевич. Что происходит? Вы же никогда никого не гоняете за бланками, вы же сами говорили, что врач у стола ценнее! Что вы задумали?

Настроение у меня было азартное, того сорта, с каким садятся за большую партию. В прошлой жизни с таким настроением я входил на торги по закупкам, и коллеги в такие дни обходили меня по дуге.

— Подыгрывай, — предложил я. — Так интереснее.

— Я вам не подыгрыватель! — Ксюша швырнула тряпку в ведро и промахнулась. — Я, между прочим, старший администратор! Мне по должности положено знать, что в клинике затевается!

Она подняла тряпку, водрузила её в ведро со второй попытки и встала напротив, скрестив руки. Дуться она умела внушительно, круглые очки работали на образ.

— Ладно, — сдался я. — Рассказываю. Садись, лекция короткая.

Она села на банкетку с готовностью первокурсницы.

— Что такое дикий фон, знаешь?

— Ну… это когда ферал долго дикий и фон нестабильный? Нам на курсах говорили, что это плохо.

— На курсах вам говорили правду, но четверть правды. Смотри. Врождённая нестабильность эфирного фона встречается у диких линий. Такой зверь никогда не выйдет на Сопряжение. Никогда, ни при каком раскладе, канал попросту не формируется на нестабильном фоне. Фамильяра из него не сделать, и это медицинский факт без всяких оговорок.

— Бедненький…

— Не спеши. Дальше начинается интересное. Старый протокол ГосВетНадзора, по которому до сих пор живут все структуры Синдикатов, трактует нестабильный фон шире, такой зверь считается непригодным и к содержанию в жилье. Формально, источник эфирных помех, риск для соседей, петом быть не может. При выявлении маркера протокол предписывает передачу зверя в ГосВетНадзор. Что происходит со зверем дальше, протокол вежливо умалчивает, но очередей на пристройство там не наблюдается.

Ксюша прижала ладонь ко рту.

— А теперь третий слой. Уже лет восемь существует стабифон. Курс капельниц, обычная амбулаторная схема. После курса фон выравнивается до бытовой нормы, сопряжения по-прежнему не будет, зато дома такой зверь живёт спокойнее иного кота, никаких помех, никаких рисков. Здоровый пет. Каждый практикующий фамтех про стабифон знает. И каждый практикующий фамтех, встретив дикий фон у домашнего найдёныша, тихо прокапывает курс и пишет в карте «фон в пределах нормы». А бюрократия пункт в протокол так и не внесла, некому пробивать, незачем, звери с дикими фонами по кабинетам больших клиник почти не ходят.

Ксюша соображала недолго. Я видел по лицу, как у неё сходится, пробирка, бумажка, недоступный Саня, врач, лично отправленный за бланком.

— Вы ей подложите дикий фон, — сказала она. — Кролику. Который здоровый. И она привезёт бланк, где написано, что зверя девочки надо… по протоколу… — Ксюша задохнулась. — Вы её проверяете! На то, что она сделает с таким бланком! Настоящий врач промолчит и прокапает, а синдикатская… в Синдикатах же таких зверей сразу на помойку, без разговоров!

— Экзамен без билетов, — согласился я. — Списать негде, подсказать некому. Бланк официальный, с печатью, из чужих рук, что бы она с ним ни сделала, это будет её собственное решение, из её нутра, без оглядки на моё мнение.

Ксюша помолчала. Потом тихо сказала, и в голосе у неё была та самая твёрдость, которая появлялась у неё над операционным столом:

— А если она не такая, как они? Михаил Алексеевич, я же видела её у стола. Когда Байкал был. У неё давление на мониторе сыпалось, а руки не сыпались. Так не притворяются. А вы её сейчас… как на детекторе.

Возразить мне было нечем.

Саня вернулся в половине восьмого в сиянии выполненного долга.

— Сделал? — спросил я.

— Канеш! Всё чин-чином, Петрович лично оба листа распечатал. Мужики нормальные, даже переспрашивать не стали, чего это мы бланки размножаем. Настоящий вот, — он выудил из-за пазухи сложенный лист и вручил мне с поклоном курьера императорского двора.

Я развернул. Стандартная панель, все маркеры в границах, эфирная нестабильность отрицательная. Здоров, как я и слышал руками. Лист я убрал во внутренний карман халата, поближе к совести.

— А телефон твой где был, деятель?

— Да в кармане валялся. А чего, звонили?

— Звонили, Саня. Очень удачно звонили.

Дальше мы ждали. До лаборатории на маршрутке минут двадцать, обратно столько же, плюс очередь, плюс подпись. Час на всё, с запасом.

Час прошёл. Смолиной не было.

Первые минут двадцать сверх срока мы шутили. Саня предположил пробки, потом пробки из-за дождя, хотя сушь за окном стояла третью неделю. Ксюша дважды протёрла чистую стойку. Потом шутки кончились сами собой, и в приёмной стало слышно, как в стационаре журчит поилка.

— Михаил Алексеевич, — Ксюша не выдержала первой. — А может, не надо было её отправлять? Может, надо было по-человечески, сесть, поговорить…

— Поговорить я с ней успею, разговором такое не проверяется, Ксюша. На словах она мне ответит правильно, у неё выучка, она любой этический тест сдаст на пятёрку, не приходя в сознание. А бланк, из чужих рук. Чужая печать, чужая лаборатория, меня рядом нет. Реакция будет стопроцентно её.

Днём эта логика звучала стройно, как хороший план. В сумерках, под журчание поилки, она звучала как оправдание, и разница между этими звучаниями мне сильно не нравилась. Второй час пошёл на середину. Я успел прикинуть худшие варианты, звонок в надзор она сделать не могла, бланк у неё, зверь у девочки, адреса в бланке нет… Прикидка помогала слабо.

С жёрдочки, из полутьмы, раздалось негромкое, вполголоса, строго для своих:

— Объект на подходе. Дистанция тридцать метров. Походка… — Феликс сделал паузу военного наблюдателя, подбирающего термин, — нештатная.

И тут же, услышав шаги на крыльце, комендант окаменел обратно в обычную сову.

Колокольчик ударил о дверь.

Смолина стояла на пороге, и выглядела она так, как не выглядела ещё ни разу, красная, взмокшая, с прилипшей к виску прядью, и непонятно было, от вечерней духоты это или от бешенства. Бланк она держала в кулаке, смятым по краю.

И с порога, вместо доклада по форме, впервые на моей памяти без своего ровного тона:

— Я заставила их переделать анализ. Три раза!