Глава 13

— У меня для вас есть ещё кое-что, — повторил Гольдман, отдышавшись, и достал из внутреннего кармана конверт.

Конверт был пухлый, без надписей, и по тому, как он лёг в протянутой руке, толщина его читалась без вскрытия. Денисов рядом тактично уставился на такси вдалеке.

— Это сверх гонорара, — сказал Гольдман. — Бонус личному эксперту. Вы сегодня отработали безупречно, мои конкуренты локти кусают от вашего профессионализма. И я вижу, что вы всё ещё сердитесь, поэтому скажу по-горячему, пока вы не уехали дуться в свой пет-пункт. Не принимайте близко к сердцу, Михаил. Это бизнес. Поймите механику, не раздуй я скандал, не разгони толпу, цену задрал бы Иволгин, а с Иволгиным даже я тягаться кошельком не готов, у меня бы попросту не хватило. Ваш диагноз сэкономил мне сумму, которую вслух приличнее не называть.

Фамилия Иволгин мне ничего не говорила, и я отложил её на полку, к прочим сегодняшним приобретениям.

Злость мою его логика остудила наполовину. Механику я видел, она была безупречна, как всё у Гольдмана, скандал разогнал лишних, экспертное имя придало скандалу веса, некруглое число добило последнего. Понять можно было каждое звено. Простить сам метод, использование меня втёмную, вслепую, как ту вазу, я не собирался, и конверт в протянутой руке этого не менял.

— Оставьте деньги себе, Давид Маркович.

Гольдман поднял бровь. Денисов рядом издал тихий звук, с каким глотают возражение.

— Сегодня я помог вам услугой, — сказал я. — Экспертизой, вазой и тем, что взял удар Дронова на себя, когда ваши слова полетели в зал под моим именем. Услуги конвертами не закрываются, у них другая валюта. Когда-нибудь услуга понадобится мне. И вы не откажете.

Гольдман долго смотрел на меня. Взгляд его прошёлся по мне заново, как утром по швам пиджака, только мерил он теперь другое, и конверт вернулся во внутренний карман.

— А вы быстро учитесь, Михаил Алексеевич, — сказал он с одобрением. — Обязательство умного человека дороже любого конверта, и вы только что провели сделку лучше половины закрытого зала. Принято. За мной услуга, размер по предъявлении, срок не ограничен.

Он подал руку, и мы обменялись рукопожатием, которое стоило дороже бумаги в конверте. Пожатие у Гольдмана было точное и отмеренное, в этот раз в нём добавился новый грамм, так жмут руку не подрядчику. Так жмут руку стороне.

— И последнее, — сказал я, не выпуская его ладони. — Третий раз спрашиваю. Где самец?

Гольдман высвободил руку без рывка, мягко, и улыбнулся. Не светской улыбкой для зала. Другой, узкой, из тех, что живут у людей, у которых план уже свёрстан, подписан и лежит в сейфе рядом с прочими активами.

— Спокойной ночи, Михаил Алексеевич, — сказал он. — Передавайте поклон вашей клинике.

И ушёл в особняк, оставив вопрос висеть в третий раз, и висел тот теперь уже не вопросом. Миной с часовым механизмом, тиканье которой мы оба отчётливо слышали.

Денисов дождался, пока за Гольдманом закроются двери, и повернулся ко мне с лицом, на котором бухгалтерия боролась с воспитанием.

— Михаил Алексеевич. Вы сейчас отказались от конверта. От того конверта. Я же видел, какой он толщины, там же… там же наркозник был. Целиком.

— Там был поводок, Кирилл, — сказал я. — Толстый, удобный, с мягкой ручкой. А услуга Гольдмана без срока давности стоит трёх таких конвертов, ты это ещё увидишь. Поехали, такси ждёт.

Такси везло нас в город сквозь ранний вечер, и первые километры мы ехали молча, каждый в своей усталости.

Усталость была хорошего сорта, отработанная. Денисов на заднем сиденье дремал вполглаза, бокс с тарталетками держал на коленях обеими руками, бережно и даже на лежачих полицейских приподнимал его, гася подвеску локтями.

— Кирилл, — сказал я, когда за окном пошли знакомые окраины. — Завтра и послезавтра у тебя выходные.

Денисов открыл глаза.

— Как выходные? А приём? У меня на завтра перевязки, и этот, шпиц ещё…

— Перевязки сделает Смолина, шпица посмотрит тоже, у нас теперь есть второй врач, и она, по сегодняшним отзывам, справляется с задачами посложнее шпица. А у тебя за сутки, госэкзамен по каталогам, первые в жизни живые торги, наркозный аппарат, взятый в одиночку, и полный комплект лаборатории. Ты своё отработал на неделю вперёд. Отдыхай. Маму тарталетками обрадуй. Это назначение, Кирилл, а мои назначения в клинике не обсуждаются.

— Есть, — Денисов заулыбался и спорить бросил, из чего следовало, что сопротивлялся он для приличия. — Я, честно говоря, наркозник во сне уже вижу. Как его заносят, а он в дверь не проходит…

— Пройдёт. Я мерил.

— И маму завтра в парк свожу, — продолжал Денисов, глядя в окно и улыбаясь. — Она в будни не соглашается, говорит, у людей работа, неудобно. А тут скажу, официальный выходной, назначение главврача, печать. Против печати она не устоит, она их уважает… Тарталетки вот. Она такие в последний раз на чьей-то свадьбе ела, лет двадцать назад, до сих пор вспоминает.

Я посмотрел на бокс у него на коленях и решил, что вечер, в котором тарталетки едут к чьей-то маме парадным грузом, прожит правильно, чем бы он там ни кончился в закрытых залах.

Высадили мы его у панельки, где он жил с мамой, я смотрел из такси, как второй номер шагает к подъезду, папка под мышкой, бокс нес в другой руке, за красивую ленту. Хороший у меня вырос второй номер. Некоторое время назад он боялся собственной тени и чужого мнения, а сегодня в одиночку брал лоты у Синдикатов.

Такси развернулось и повезло меня домой. Город за окном стоял в длинных летних сумерках, и после особняка с колоннадой он выглядел настоящим до последней вывески.

Квартира встретила меня темнотой и радостным электрическим треском.

— Знаю, знаю, — сказал я, нашаривая выключатель. — Сейчас накормлю.

Шторм крутился у ног, искрил от восторга и голода в равных долях и провожал меня до кухни почётным конвоем. По каналу от него шло незамутнённое:

«…пришёл!.. большой пришёл!.. еда?.. сначала еда, потом всё остальное!..»

Олеси не было. На столе, под магнитом на холодильнике, обнаружилась записка, продублированная сообщением в телефоне, что у них банкет в ресторане, обслуживают до упора, будет поздно, котлеты в холодильнике, Шторма не перекармливать, он врёт, что голодный.

— Врёшь, что голодный? — спросил я у леопардёнка.

«…чистая правда!.. умираю!.. вон миска, сам посмотри, пустая!..»

Миска была вылизана до зеркального блеска, что не доказывало ничего, кроме тщательности. На всякий случай я свозил пальцем по датчику умной кормушки, последняя выдача два часа назад, штатная. Шторм перехватил мой взгляд и сделал морду зверя, преданного всеми, кого он любил.

«…она врёт… железка врёт… не корми железку, корми меня…»

Я выдал ему положенное по норме, включил чайник и, пока грелись котлеты, прошёлся по квартире, оглядывая её тем взглядом, каким осматривают фронт работ.

Фронт был на месте, весь, по утреннему списку. Полка в ванной стояла у стены, прислонённая, с оскорблённым видом, о которую ушибаемся мы с Олсей по очереди. Кран на кухне капал в подставленную тряпочку, и тряпочка эта, серая, скрученная, была самым красноречивым предметом в доме. Карниз в спальне держался на честном слове и одном шурупе из четырёх.

А в прихожей, у обувницы, стоял пакет, в пакете лежал шуруповёрт. Кириллов, судя по потёртостям и наклейке с телефоном салона. Олеся его взяла, как обещала, и прикрутить полку не успела, банкеты в её ресторане шли всю неделю, она приходила и падала.

Костюм я снял и убрал на плечики со всей почтительностью, он отслужил свой первый рабочий день с перевыполнением, взял на себя фейсконтроль, Дронова и двести тридцать семь миллионов чужих денег, и заслужил отдых. Взамен я надел домашнее и почувствовал, как вместе с одеждой сменился и человек, эксперт господина Гольдмана остался на плечиках, к полке шёл жилец.

Я посмотрел на шуруповёрт. На полку. На часы, начало девятого, вечер целиком мой.

Хирург, значит, сказал я себе. Сорок лет тонкой моторики, две жизни стажа, руки, которым доверяли сосуды. Неужели эти руки не победят полку, кран и карниз. Сделаю всё сам, до её прихода. Устрою сюрприз.

Знал бы я, с каким противником связываюсь.

Начал я с полки, по-хирургически, с разметки.

Уровень нашёлся в кладовке, карандаш за ухом, точки выверены, отступы промерены дважды, как учили. Полка приложена, отверстия совпадают, дюбели в комплекте. Операционное поле подготовлено идеально. Я вставил биту, приложил шуруп и нажал.

Первый же шуруп провернулся вхолостую.

Под плиткой, в том единственном месте, куда прицелилась разметка, оказалась пустота, то ли штроба, то ли каверна в старой стене, и дюбель болтался в ней, как зуб в лунке. Я перемерил. Сместил разметку на пять сантиметров. Второе отверстие вошло в стык плитки, скололо уголок, и я высказался о строителях этого дома коротко и по-латыни.

«…что делаем?.. — Шторм устроился на пороге ванной, обернув лапы хвостом, и наблюдал с профессиональным интересом. — …крутить!.. сильнее крутить!.. дай я лизну эту железку!..»

— Железку не лизать, — сказал я вслух. — Это бита, она в масле.

«…я быстро!..»

— Ассистент. Не лезьте под руку.

Дальше пошла импровизация, знакомая любому хирургу, план операции хорош ровно до вскрытия. Дюбели из комплекта оказались коротки для этой стены, и я отправился в кладовку, в экспедицию по чужому наследству. Кладовка в съёмной квартире, это археологический памятник.

Три слоя прежних жильцов, банка с гвоздями всех эпох, половинка рубанка, лыжная палка без пары. В банке из-под кофе, под слоем шайб, нашлись сухие деревянные чопики, идеального калибра, и я мысленно поблагодарил неизвестного предшественника, судя по чопикам, он с этими стенами тоже воевал и тоже победил.

Я рассверлил отверстия, посадил чопики на упор, дал им обжиться и повёл шурупы заново, вручную, с чувством, по четверти оборота, слушая пальцами, как дерево берёт резьбу.

«…скучно крутишь… — прокомментировали с порога. — …надо быстро!.. вжух!..»

— Вжух у нас уже был, ассистент. После вжуха в стене дырка со сколом. В медицине это называется ятрогения, осложнение, нанесённое лечением.

«…ят-ро… — Шторм честно попробовал слово на вкус и бросил. — …дай железку…»

«…а если её снизу подпереть мной?.. — предложили с порога, когда я примерял полку в третий раз. — … я крепкий… буду жить в ванной…»

— Ассистент, вы держите пост под полкой, это ответственная должность. Совмещение не положено по штату.

Четвёртый шуруп дошёл до упора с тем самым плотным финальным усилием, которое не спутаешь ни с чем. Я повис на полке всем весом, качнул, дёрнул. Полка стояла намертво, мёртвой хирургической хваткой, хоть гири складывай.

— Принимайте работу, ассистент.

Шторм подошёл, обнюхал полку снизу, ткнулся в неё лбом, проверяя на прочность доступным ему методом, и вынес заключение:

«…крепко… моё место под ней… тут буду сидеть…»

Первый этап был закрыт. Я собрал инструмент, посмотрел на часы, девять двадцать, и пошёл на кухню, на звук капели.

Кран сдался не сразу.

Воду я перекрыл на стояке, предварительно найдя его за фальшпанелью, о которую сломал ноготь, и вентиль поддался с четвёртого усилия. Инструмент я разложил на полотенце, по порядку применения, и разобрал смеситель до последней гайки.

Диагноз подтвердился на третьей минуте, прокладка. Родная резинка задубела до состояния сухаря, растрескалась по кругу и пропускала той самой мерной капелью, которая неделями сводила Олесю с ума.

Новой прокладки в доме, разумеется, не было.

Зато в моём домашнем наборе, в аптечке, лежал медицинский жгут, и дальше включилась смекалка человека, который много лет шил сосуды. Прокладка, если смотреть на неё без предрассудков, это та же лигатура, только скучнее, её работа, перекрывать ток жидкости в заданном месте с заданным усилием.

Я приложил старую резинку к жгуту, обвёл иглой от шприца вместо карандаша и вырезал копию маникюрными ножницами Олеси, за которые мне ещё предстояло ответить. Два прохода по кромке, примерка, доводка. Села как родная.

Смеситель собрался обратно за пять минут. Я открыл стояк, пустил воду, закрыл кран и замер над ним с секундомером в голове, сняв зажимы.

Сухо. Минута, две. Ни капли.

Шторм явился на звук воды, когда я делал контрольный пуск, сунулся к раковине, попытался поймать струю лапой и получил брызгами в нос. Леопардёнок отпрыгнул, искранул и уставился на кран с глубоким недоверием.

«…он плюётся… раньше капал тихо, а теперь плюётся… верни как было…»

— Не верну. Теперь это исправный кран, привыкай.

— Живи, — сказал я крану и торжественно отправил серую тряпочку в стирку. Символ эпохи покидал сцену.

Оставался карниз, и на карнизе меня ждала засада.

Шуруповёрт Кирилла бодро зажужжал, довёл первый шуруп до половины и умер. Полностью, без агонии, с тем безнадёжным затухающим звуком, каким умирает севший в ноль аккумулятор. Я обыскал пакет. Зарядки в пакете не было, Олеся взяла инструмент уже разряженным, о чём Кирилл, человек широкой души и такой же точности, разумеется, не предупредил.

— Ручная работа, значит, — сказал я карнизу. — Тебе же хуже.

Докручивал я отвёрткой, стоя на табурете, и это была работа на выносливость, восемь шурупов в потолочное перекрытие, каждый с упором, с прогрессией по четверти оборота, с перехватом затёкшей кисти. Шторм устроился внизу, задрав морду, и непрерывно комментировал, потому что на карнизе он видел будущую штору, а на шторе, судя по каналу, своё законное место.

«…туда повесят большую мягкую… я знаю, я видел… заберусь наверх… сверху всё видно… засада!.. я в засаде, никто не знает, а я в засаде!..»

— Все будут знать, что ты в засаде, — сказал я, меняя руку. — Штора будет искрить, как гирлянда.

«…это хитрость такая…»

На шестом шурупе восторг его достиг критической массы, и по шерсти леопардёнка побежали частые искры, прямо под моим табуретом, в опасной близости от металлической отвёртки.

— Так, — я опустил инструмент и посмотрел вниз. — Лекция по технике безопасности, ассистент. Пункт первый, искрящая шерсть и стальная отвёртка в одних руках не совмещаются. Пункт второй, хозяин на табурете, получивший разряд, падает на ассистента. Всем участникам больно, шторы никто не вешает. Выводы?

Шторм выслушал, прижав уши, обиделся на слово «нельзя», которого я даже не произносил, но которое висело в воздухе, и удалился на два метра, всем видом показывая, что засады отменяются навсегда. Пришлось после восьмого шурупа спуститься и выдать лакомство, официально, за ассистентскую выдержку. Обида была съедена вместе с лакомством, целиком.

К одиннадцати всё было кончено. На ладони, у основания указательного, честно горела свежая мозоль от отвёртки, первая мозоль этих рук за две жизни, полученная вне операционной, и я разглядывал её с неожиданной гордостью. Полка висела. Кран молчал. Карниз держал контрольный вис на всей моей руке, не дрогнув, и я на пробу повесил на него плечики с рубашкой.

Чай я пил на кухне, в тишине, которую больше не портила капель. Чувство внутри стояло знакомое, из операционных, сложный день, длинный доступ, чистое закрытие.

Я ещё раз прошёлся по объектам с придирчивостью заведующего на обходе, подёргал полку, повертел краном, посмотрел на карниз снизу. Швы состоятельны. Пациенты стабильны.

Олеси всё не было. Двенадцатый час, и я набрал её сам.

— Мишенька, — в трубке шумел ресторанный зал, звенела посуда, голос у неё был замотанный и тёплый разом. — Живая я, живая. Банкет никак не разойдётся, юбиляр пошёл по третьему кругу тостов. Буду совсем поздно, ты меня не жди.

— Встретить?

— Спи, — сказала она тем голосом, каким запрещают приятное. — Ты после своих аукционов, я же слышу. Возьму такси, доберусь, я взрослая девочка. Утром всё расскажешь. Целую.

— И, Миш… Шторма не перекармливай, он тебе наврёт с три короба.

— Уже наврал. Кормушка его сдала с потрохами.

— Целую. Осторожнее там с юбиляром.

Она засмеялась и отключилась, а я допил чай, проверил, что Шторм занял пост под новой полкой. Действительно занял, улёгся и уснул с видом гарнизона, и сам пошёл спать.

Засыпая, я успел подумать только одно, простое и очень приятное, утром она зайдёт в ванную, потянется к полке, привычно готовясь её обойти, а полка будет висеть. И кран будет молчать. Хороший получится сюрприз, беззвучный, из лучших.

Напоследок, уже сквозь дрёму, пришла кривая, зато точная посторонняя мысль. Вчера при мне человек заплатил двести тридцать семь миллионов за существо, которого не должно быть. А лучшей сделкой этих суток я, подумав, признал прокладку, вырезанную из медицинского жгута маникюрными ножницами. Бесплатно.

С этой мыслью я и уснул, и спал без снов, чего со мной не случалось давно.

Проснулся я по будильнику и первым делом услышал рядом дыхание.

Олеся спала, добравшаяся среди ночи, уткнувшись в подушку, и будить её не поднялась бы рука у человека и почерствее меня. Я выбрался из-под одеяла по миллиметру, позавтракал, черкнул записку «Обед не готовь, поем в клинике. Полюбуйся в ванной» и вышел, притворив дверь так, что не щёлкнул даже замок.

Сюрпризы с полкой и краном ей предстояло обнаружить без меня, лучшие сюрпризы работают в одиночестве.

Клиника встретила меня рабочим утром. Смолина была уже на месте, в своём отглаженном халате, Ксюша за стойкой, и журналы за вчерашний день лежали в таком порядке, что проверять их было почти скучно.

Я всё же проверил, по привычке, строку за строкой. Приём прошёл штатно, восемь пациентов, ни одного срыва. Пёс после ДТП, получивший, наконец, в журнале кличку, Байкал, ночь пережил ровно, температура в норме, дренаж чистый, перевязка в шесть утра по графику, подпись Смолиной, она приехала к перевязке за час до смены.

— Ксения, — сказал я, закрывая журнал. — За вчерашний день хочу поговорить отдельно. Ты среагировала правильно во всём, от каталки до звонков. Горжусь, официально.

С жёрдочки мне тем временем настойчиво семафорили. Феликс сидел, вытянувшись, и взгляд его содержал служебную записку, поэтому, закончив с журналами, я прошёл в стационар, и комендант перелетел следом.

— Доклад по объекту за истёкшие сутки, — начал он вполголоса, с наслаждением человека, дорвавшегося до любимой работы. — Кодовое обозначение объекта: «Скальпель». Утверждаете?

— Утверждаю.

— Докладываю. Объект «Скальпель» прибыл за час до смены, самовольно, произвёл перевязку раненого. Работал образцово. В течение дня объект дважды останавливался у двери. Не прикасался, не принюхивался, только смотрел. Также объект один раз посмотрел на меня и сказал «угу» первым. Провокация, оцениваю как проверку связи. Я не поддался.

— Молодец, что не поддался. Что-нибудь тревожное?

— Тревожного нет, — Феликс помялся и добавил с неохотой честного разведчика: — Есть непротокольное. Объект вчера, после операции, когда все вышли, погладил раненого по голове и сказал ему «терпи, дурак, жить будешь». Вслух. Думал, никто не слышит. Заношу в дело?

— Занеси, — сказал я. — В раздел «смягчающие обстоятельства».

Комендант убыл на пост, а я вернулся в приёмную и повернулся ко второму врачу.

— Екатерина Андреевна. Операция по Байкалу проведена безупречно, решение оставаться у стола было верным и спасло пациента. Благодарю за работу.

— Это моя работа, — ответила Смолина, но уголок её рта на слове «безупречно» дрогнул на миллиметр вверх, и я в очередной раз отметил, что похвала действует и на швейцарские механизмы.

Сдержанно, по делу, без лишнего. Больше ей от меня сегодня не полагалось, потому что в голове у меня, пока я листал её идеальные записи, дозревала мысль, которую я гонял со вчерашнего вечера.

Испытание нужно продолжать. Один экзамен, даже сданный так, ничего не гарантирует, протокол она нарушила ради пациента на столе, при свидетелях из своей новой команды. Следующая проверка должна быть выше уровнем и глубже. Мне нужен зверь, о котором нельзя рассказать в Синдикате. Не Феликс, не то, что за фальшстеной, а что-то промежуточное, контролируемое, что-то…

Что-то промежуточное, контролируемое, с легендой на случай провала, и обязательно на её дежурстве, потому что настоящие экзамены сдаются не при комиссии, а в ночную смену, когда рядом никого… Стоп.

Я оборвал мысль, не дав ей дозреть до неосторожности. Есть мысли, которые нельзя додумывать в помещении, где сидит контрразведка с идеальным слухом и сова с привычкой всё заносить в протокол, тем более что это одно и то же лицо. План намечался. Раскрывать его было рано даже самому себе.

— Михаил Алексеевич, — напомнила от стойки Ксюша, сверяясь со своим блокнотом. — Завтра в одиннадцать собеседование по админам. Тётенька из поликлиники. Вы обещали зайти на последние пять минут.

— Зайду. Готовь свои вопросы.

Звонил и владелец Байкала, уже дважды, благодарил, плакал в трубку и порывался привезти «весь гонорар мёдом, у меня пасека». Ксюша твёрдо перевела пасеку в рублёвый эквивалент по прейскуранту, но баночку в счёт будущих перевязок всё-таки приняла, для Смолиной, «врачу от пациента положено».

Колокольчик звякнул, ввалился Саня с воплем «всем доброе утро, кто по шаверме после обеда, записываю!», и начался приём.

Отработали штатно. В предобеденное время Саня ушёл за шавермой на всех, со списком в телефоне и наказом не перепутать «без лука» и «с двойным халапеньо». Ксюша была в стационаре, у тяжёлого Байкала. В приёмной остались мы со Смолиной и предобеденная тишина.

Тишину открыл колокольчик. Вошёл владелец, крупный мужчина, и мастиф при нём был под стать, молодой эфирный мастиф килограммов на семьдесят, палевый, с грудью шире моей, и шёл он, заметно припадая и оберегая правую заднюю.

— Занозил где-то, — виновато пробасил владелец. — Третий день лижет, там уже вздулось, а он не даёт смотреть, зубами щёлкает. Он добрый, вы не думайте, просто больно ему.

Мастифа звали Барон, было ему полтора года, и характер у него оказался ровно тот, что заявлен, на осмотровом столе он не рычал и не рвался, только мелко дрожал всей тушей и виновато лизнул меня в запястье, когда я нащупал горячее.

Смотреть там было на что. Глубокий, созревший занозный абсцесс, сидел он в самом неудобном месте из возможных, в паху задней лапы, у самой складки, там, куда не подлезть ни с одного приличного угла.

Я поставил местную анестезию, обколов по периметру, выждал положенные минуты, проверил чувствительность кончиком зажима, зона молчала, но зверю про это никто не доложил, он дёргался на само приближение рук, по памяти о боли. Вскрывать и чистить, безальтернативно, под местной, и для этого семьдесят килограммов доброй, но очень больной собаки требовалось зафиксировать намертво.

— Нужна Ксения, — сказал я, примериваясь. — Позову.

— Ксения с дренажом стоит, не дёргайте её, — Смолина уже мыла руки. — Сами справимся, что мы, вдвоём мастифа не удержим. Я фиксирую, вы работаете. Начали. Фиксация крупных, вариант силовой, — прокомментировала она на ходу, как комментируют для интерна, и я усмехнулся про себя, у стола командует тот, кто держит. — Голову замыкаю первой, корпус вторым, работайте по готовности, на перехваты не отвлекаюсь. Всё, пошла.

И она зафиксировала.

Сделала она это по всем правилам силовой фиксации крупных пород, навалилась на мастифа сверху и сбоку, прижав его корпус и голову к столу собственным весом, обхватив, замкнув, погасив ему все степени свободы.

Поза при этом у неё вышла та, какая выходит при такой фиксации всегда, внаклонку, поперёк стола, спиной ко мне, и деваться из этой позы ей было нельзя ни на сантиметр, потому что фиксация держится неподвижностью.

А мне нужно было подойти сзади и работать в паху задней лапы. Инструментом. Точно.

Я зашёл с вытянутых рук, издалека, как сапёр. Не достал, угол не тот, лезвие идёт вкось, так вскрывают только собственные пальцы. Я сместился, зашёл сбоку, от бедра, мастиф тут же дёрнул задом, почуяв движение у больного места, и Смолина, гася рывок, прошипела сквозь зубы:

— Фиксация уезжает! Не танцуйте там!

Третий заход я выполнил от изголовья, через плечо Смолиной, по диагонали, и это была уже чистая художественная гимнастика, рука вытянута, кисть вывернута, лезвие смотрит под неудобным градусом, а между моей грудью и её спиной я старательно, инженерно выдерживал просвет сантиметров в десять.

Просвет съедал всю жёсткость упора. Инструмент в такой позиции дрожал, как удочка, и работать им по гнойной полости было бы чистым вредительством.

Я не танцевал.

Я, взрослый мужик с менталитетом профессора, изо всех сил решал задачу, как работать инструментом в точке, доступ к которой лежит строго через плотный контакт с наклонившейся красивой женщиной, и не осуществить этот контакт.

Я выгибался буквой «зю», строил из позвоночника конструкции, за которые остеопат отдал бы годовую выручку, потел, и потел, честно признаться, не от сложности раны.

Барон, надо отдать ему должное, держался лучше нас обоих, из троих участников композиции достоинство сохранял только он, да и то потому, что ему обкололи всю зону интереса.

Мастиф дёрнулся снова, сильнее. Стол скрипнул.

— Михаил Алексеевич! — Смолина скомандовала, не поворачивая головы. — Да не стесняйтесь вы уже! Прижмитесь и работайте!

И я выдохнул, отключил в себе всё лишнее, как отключал его перед сложным доступом, и прижался. Вплотную, грудью к её спине, приняв на себя её упор, руки поверх её рук, и в этой позиции, наконец-то устойчивой, наконец-то с правильным углом, сделал три движения, разрез, ревизия, дренаж.

Мастиф взвизгнул, дёрнулся в последний раз и обмяк с тем громадным облегчением, с каким обмякает зверь, у которого перестало болеть.

Гной пошёл в дренаж, отёк спал на глазах. Барон шумно, со всхлипом задышал ровнее, и владелец из-за стойки забормотал «слава богу, слава богу», комкая поводок.

Готово. Чисто. Три секунды работы после десяти минут хореографии.

И в эту секунду звякнул колокольчик.

Дверь клиники распахнулась, и на пороге, с большим контейнером в руках стояла Олеся.

Она приехала с обедом. Она обнаружила утром полку и кран, я понял это по контейнеру, по её лицу, светлому, приподнятому, с заготовленной улыбкой, она приехала сказать спасибо и накормить.

А дойдя до операционной, увидела она следующее, её мужчина, раскрасневшийся, со сбитым дыханием, плотно прижат сзади к эффектной незнакомой женщине, которая стоит внаклоне над столом, тоже раскрасневшаяся, тоже дышащая вразнобой после борьбы, и руки его лежат поверх её рук.

Мастифа, ради которого выстроилась вся эта композиция, видно не было. Совсем.