Глава 7

Я схватил первый попавшийся камень и метко швырнул его в голову вепря. Камень ударился с глухим стуком. Зверь ощетинилися и тут же развернулся ко мне. В этот же момент двинулся Артур.

Вепрь заметил его движение. И развернулся к нему. Потом снова ко мне. Он разрывался между двумя угрозами.

И в этот момент по эмпатии прошла новая эмоция.

И яростью она не была. Она вибрировала на такой частоте, что у меня чуть похолодело внутри:

«…боюсь…»

Сигнал бил по каналу ровными толчками, в такт хриплому дыханию, я стоял у стены с набранным шприцем и переводил его для себя на человеческий. Полтонны брони, обломанный рог, разгромленный квартал.

Весь город за углами и телефонами видел монстра. По каналу же шёл голос зверя, которого загнали в угол размером с перекрёсток, и зверь этот боялся.

Артур этого голоса не слышал, да он ему был и не нужен.

Он читал то же самое с поверхности, по развороту ушей и перекату веса, по тому, как вепрь на каждый дальний звук приседал на задние, готовясь встречать. И с этим чтением он работал.

Работа его была незаметной. Артур смещался. По сантиметру, по полшага, всегда по дуге, никогда по прямой, корпус вполоборота, раскрытые ладони на виду.

Каждое его смещение съедало у круга, который топтал вепрь, немного пространства, и зверь это чувствовал, разворачивался за ним, вёл его взглядом, и с каждым разворотом всё меньше дёргался на шорохи из машин.

Внимание, размазанное по всей улице, по её теням и шорохам, стягивалось в одну точку. В человека посреди перекрёстка.

И тут я узнал рисунок.

Дуга захода. Корпус, перекрывающий линию. Ровный шаг, под который зверь сам подстраивает свой ритм. Условная черта, которую человек держит телом, и которую зверю нельзя.

Этот рисунок я видел два утра подряд, на заднем дворе клиники. Стоп-команда. Та самая, которую Артур вбивал Пуховику до рефлекса, упражнением номер один, сорок повторов подряд.

«Стоп-команда пригодится раньше, чем вы думаете» — говорил он.

Прогноз сбылся через день, посреди разгромленного перекрёстка, и от того, как буднично он сбылся, мне сделалось не по себе. Стоп, Покровский. Об этом будешь думать потом, твоя работа начнётся через минуту.

Вепрь сделал полукруг, ещё один, уже короче. Дистанция ужалась до восьми шагов. Пена на ноздрях розовела, пятно на боку блестело чёрным в свете фонаря, и каждый выдох давался туше со всхлипом. Артур тянул зверя с круга на себя, медленно, миллиметрами.

Дотянуть не успел.

Сирены, до сих пор вывшие по соседним проспектам, свернули к нам. Синий отсвет мазнул по фасадам, звук ударил уже в полную силу, с эхом от витрин, и этого хватило. Вепрь вздрогнул всей тушей, присел, и я увидел, как под бронёй от задних ног к плечам пошла волна.

— Артур!.. — крикнул я.

Полтонны уже шли.

Таран разгоняется страшно, тяжело, с нарастающим гулом, с дрожью асфальта, которую я почувствовал подошвами за двадцать метров. Рога-тараны опустились на уровень человеческого пояса.

Кто-то за углом заорал. Стример за аркой захлебнулся своим репортажем, а я успел подумать нелепое, перчатки так и висели у меня в кулаке, ненадетые.

Артур не стал бежать.

Он вообще не сделал ничего из того, что делает в такой ситуации любое живое существо с исправным инстинктом. Стоял до последнего, до края, когда между ним и рогами оставалось метра полтора, я успел набрать воздуха для крика, который уже ничего бы не изменил, и в этом последнем полутакте он шагнул.

Внутрь атаки, разворачиваясь вместе с проходящей тушей, ладонь скользнула по броневой пластине, как по борту проходящего трамвая.

Костяной таран прошёл в ладони от его бедра.

Полтонны разгона не умеют поворачивать. Вепрь пронёсся сквозь точку, где только что стоял человек, зацепил обломанным рогом урну, отшвырнув её через полулицы, и всей массой, со звуком, который я потом долго буду слышать, влетел в борт собственного фургона.

Железо смялось. Фургон качнуло на подвеске. Зверь отшатнулся, его повело вбок, задние ноги разъехались, и на пару секунд вся эта бронированная махина зависла в оглушении, мотая башкой, теряя опору в мире, который перестал слушаться.

В это мгновение Артур и вошёл.

Зверь ещё мотал башкой и собирал под собой ноги, а Артур уже стоял у загривка. Голос его я услышал оттуда, где стоял, низкий, на длинном выдохе, тот самый звук без единого человеческого слова. Ладонь легла на загривок, между пластинами, туда, где щетина, и осталась лежать. Никакого нажима. Просто рука и голос.

Вепрь дёрнулся. Раз. Слабее. Ещё раз.

По каналу, который я держал приоткрытым, пошло то, чего я в жизни не слышал от боевого зверя в разгоне. Ровный, бесконечный ужас начал сбоить.

В нём появились паузы. В паузы затекало огромное, тяжёлое недоумение, во весь этот череп. Его догнали, и его не били. Человек стоял вплотную, там, куда достаёт рог, не бежал, не бил, и звук от него шёл такой, каким в этой жизни с вепрем не разговаривал никто.

Туша задрожала. Крупно, всей шкурой. Потом колени передних ног подогнулись, за ними просели задние, и полтонны брони, химии и чужой жестокости легли на битое стекло посреди перекрёстка.

Он положил морду на асфальт у ботинок Артура и закрыл глаза.

Он сдался сам. Разница между «сдался» и «сломали» в моей профессии стоит дороже любого диплома, и сейчас она лежала передо мной, дыша со всхлипами, во всю ширину проезжей части.

— Док, — сказал Артур, не оборачиваясь и не меняя интонации, тем же низким голосом, от которого зверь под его ладонью дышал всё глубже. — Чемодан. Он твой.

Перекрёсток я пересёк быстрым шагом, чемодан в левой руке, шприц в зубах; перчатки натянул когда понял что будет дальше, заранее. Битое стекло хрустело под подошвами так громко, что каждый шаг давался через силу.

Вблизи пациент оказался ещё хуже, чем с дистанции.

На левом боку, под краем пластины, шла глубокая рваная рана с вывернутыми краями, крепления клетки постарались при аварии. Выглядела она страшно, а по сути была почти безопасной, крупные сосуды не задело.

Я вскрыл тампонаду, забил рану, притянул жгут-повязкой через корпус, на это ушло минуты полторы. Настоящая беда обнаружилась выше.

Расширенный до края радужки зрачок не сузился ни на свет фонаря, ни на луч моего налобника в упор, чёрный колодец во весь глаз. Из ноздрей с каждым выдохом летела розовая пена. Я приложил ладонь под пластину, к рёбрам, и посчитал.

Сто девяносто. У зверя, чей рабочий пульс на такой массе обязан держаться в пределах семидесяти.

Сердце гнало вразнос уже не первый час, разогнанное дрянью, у которой в анамнезе одна дорога. Рана была ерундой. Умирал он от другого, от коктейля в собственной крови, и умирал по расписанию, потому что боевые стимуляторы такого класса не отпускают. Они выжимают сердце досуха и бросают жмых.

Я это уже видел. Вблизи, на своих руках, под рёв пятидесяти тысяч человек, а потом под их молчание. Рассыпающееся Ядро, пена, чёрные зрачки во весь глаз. Такого пациента я уже хоронил, и звали его Вэллор.

Больше я такого не допущу нигде, где успею встать между зверем и этой химией.

— Держи его голосом, — сказал я Артуру и полез в чемодан за экстренной укладкой.

Блокатор лежал там, где ему положено, в красном пенале, собранном ещё при комплектации чемодана. Штука простая и злая, глушит эфирные рецепторы, через которые стимулятор погоняет Ядро и сердце.

Дозу я пересчитал дважды, на пятьсот килограммов выходило две полные ампулы, двадцать кубов, на грани допустимого. Меньше не имело смысла, эту концентрацию половинной дозой было не перебить.

Вену я взял на передней ноге, под щетиной, с третьей попытки, сосуды от химии стояли колом. Вепрь на иглу даже не повёл ухом. Ладонь Артура лежала у него на загривке, и по каналу шло ровное, оглушённое, из последних сил доверие.

«…не бегу… не бегу больше…»

Двадцать кубов ушли медленно, за две минуты, под моими пальцами на рёбрах. Пульс держался. Сто девяносто. Сто восемьдесят. На ста шестидесяти пена из ноздрей пошла реже, на ста сорока зрачок дрогнул и впервые за всю ночь неохотно отозвался на свет. Я выдохнул и только тут заметил, что колени у меня стоят в луже чужой крови пополам со стеклом.

[Вид: Вепрь таранный, тягловая боевая линия — Класс: Пет — Ядро: Уровень 5 — Состояние: интоксикация купируется; тахикардия снижается; кровопотеря умеренная — Угроза: низкая]

Строчку «Угроза: низкая» я перечитал дважды. Пять минут назад этот же браслет писал «экстремальная», и оба раза не врал.

Артур сидел на асфальте, скрестив ноги, и тяжёлая рогатая голова лежала у него на коленях. Он просто опустился вместе с ней, когда зверю стало тяжело её держать. Из-за углов эту картину снимали десятки людей, и я чувствовал спиной, как она разлетается по сети, кадр за кадром, но думать об этом было некогда.

Я работал дальше, по кругу осмотра, и параллельно держал канал открытым. Для диагностики, говорил я себе. Эмоциональный фон пациента, клиническая картина.

«…больно… — плыло по каналу, медленно, уже без паники, с усталостью, от которой у меня стыли руки. — …бежал… долго бежал… всегда бежал… устал бежать…»

Я поднял глаза от жгута. Обломанный рог. Старые рубцы под свежей раной, белые, зажившие вкривь, без единого шва. Мозоли от ремней упряжи, набитые годами. Стёртые о клеточный бетон копыта.

Он бежал не по этой улице. Улица была последним отрезком. Он бежал всю свою жизнь, по кругу, из клетки в фургон и из фургона в коридор из щитов, и сегодняшний вырванный борт был первым в этой жизни поворотом не по маршруту.

Я осторожно толкнул по каналу тепло. Ровное, без жалости, жалость звери читают как слабость. Просто тепло и одну простую вещь, которую умел передавать без слов, всё, стоп. Добежал.

Ухо под рукой Артура шевельнулось.

— Сирены, — сказал Артур негромко. — Приехали, красивые. Ты глянь, как торопятся.

Кавалерия въехала на перекрёсток красиво, с двух сторон сразу, перекрыв улицу по всем правилам тактики. Две полицейские машины, следом тяжёлый фургон службы отлова с эмблемой Синдиката на борту, из которого посыпались люди в серой броне, с сетемётами и длинными транквилизаторными ружьями. Развернулись веером и взяли сектор, как на учениях.

И застыли.

Сектор подкачал. По вводной в секторе значился неуправляемый боевой зверь пятого уровня, разносящий квартал.

По факту в секторе лежал перебинтованный вепрь, морда его покоилась на коленях у парня, сидевшего посреди проезжей части, парень этот неторопливо чесал зверя за ухом. Я рядом стоял на коленях и убирал в чемодан использованные ампулы.

Старший отлова, здоровенный мужик с ружьём наперевес, сделал три уверенных шага, притормозил, сделал ещё один и встал. Его ствол поплыл, с вепря на Артура, с Артура на меня и обратно, и по этой траектории читалась вся глубина его растерянности. Стрелять было положено, только не в кого.

— Э-э, — сказал он наконец. — Граждане. Отойдите от животного.

— Не рекомендую, — отозвался я, не прекращая укладку. — Животное в стабильном состоянии, пока сохраняется телесный контакт. Уберёте контакт, получите обратно вводную, по которой ехали.

Старший переварил, посмотрел на своё ружьё, на напарников. Опускать оружие устав ему, видимо, не позволял, а держать его в лежачего забинтованного пациента было глупо.

Из-за угла тем временем подтягивалась публика. Зеваки, отсидевшиеся за арками, осмелели и подошли на дистанцию хорошего кадра, и над перекрёстком поплыл гул пересказа, в котором легенда крепла на глазах.

— … руками, говорю! Вот этот, который сидит! Он на него руками пошёл, прикинь! Тот на него прёт, а этот стоит!..

— … да ладно…

— … сам снял! Вот, гляди! Он его потом за ухо, и всё, тот лёг!..

Стример из-за арки уже вёл репортаж в полный рост, метрах в пяти, и в его версии он находился «в эпицентре событий с первой секунды». Артур на всё это никак не реагировал. Он смотрел на вепря и время от времени говорил ему что-то на низах, без слов.

Полиция добралась до нас, в лице усталого капитана с планшетом.

— Так. Кто такие, что за самодеятельность? Тут зона ЧП вообще-то.

— Покровский Михаил Алексеевич, фамтех, клиника на Садовом проезде, — я поднялся и стянул перчатки. — Оказана неотложная помощь. Животное при нашем прибытии находилось в состоянии, угрожающем жизни, его и окружающих. Это мой ассистент по работе с крупными животными, зверь удержан и стабилизирован до прибытия служб. Пострадавший водитель за углом, у него сотрясение, до вашего прибытия передать его было некому. Всё это я готов изложить под протокол, и настаиваю, чтобы протокол был.

Слово «настаиваю» капитану понравилось меньше, чем «готов изложить», но планшет он раскрыл. Дальше я работал в жанре, отточенном на инспекторах ГосВетНадзора, диктовал терминами, с хронометражем, и следил, чтобы каждая формулировка ложилась в графу.

На пункте о состоянии животного я остановился и дал капитану посмотреть мне в глаза.

— Отдельно прошу зафиксировать. У животного клиническая картина острой интоксикации боевыми стимуляторами, зрачковая реакция, тахикардия до ста девяноста, пенистые выделения. Мною введён блокатор, время введения указал. Настаиваю на отборе проб крови до транспортировки и направлении их на анализ. Перечень введенных мною веществ продиктую, лаборатория Синдиката их знает, — сообщил я.

Капитан занёс стилус, но замер, подумав.

— В этом нет необходимости. — Сказал капитан, убирая стилус в специальный разъем под него.

Голос подошёл со стороны фургона с вырванным бортом. Мужчина лет сорока, в хорошем костюме не по часу ночи, шёл неторопливо, хозяином положения, и кожаная папка при нём выглядела весомее полицейского планшета. За ним двигались двое, без папок, зато широкие в плечах.

— Гильдия сожалеет о происшествии, — сообщил он капитану, мне и всей улице сразу. — Это наш груз, транспортный инцидент, животное принадлежит гильдии. Наша ветеринарная служба немедленно забирает его на собственную базу, там ему окажут всю необходимую помощь. Ущерб городу и частным лицам будет возмещён в досудебном порядке. Вопрос закрыт.

Успел он подозрительно быстро. Эвакуатор ночью до такого перекрёстка едет дольше, а юристам о транспортных инцидентах вообще положено узнавать утром, из сводки.

Артур поднял голову. На вырванный борт фургона, на тёмный ромб эмблемы над смятым железом, он посмотрел один раз, коротко, и, когда я присел рядом закрыть чемодан, сказал тихо, только для меня:

— Ромб этот, док. Перевозчик. Эти возят для ям. Имён не спрашивай, потом расскажу.

Больше он ничего не добавил, по его лицу я понял, что «потом» будет разговор длиной с ночь.

Я выпрямился и повернулся к человеку с папкой.

— Вопрос не закрыт, — сказал я. — Вопрос только открылся.

Человек с папкой смерил меня взглядом, оценил кроссовки и куртку, задержался на чемодане и по итогам выбрал тон для разговора с обслуживающим персоналом.

— Молодой человек, спасибо за оказанную помощь, гильдия компенсирует вам расходные материалы. Дальше работают наши специалисты.

— Зафиксируйте в протоколе, — я говорил капитану, но громкость выбрал такую, чтобы хватило и на телефоны за спиной. — Животное находится в критическом состоянии после острой интоксикации боевыми стимуляторами. Действие блокатора рассчитано на четыре часа. Транспортировка без последующей стабилизации в условиях стационара с вероятностью, которую я готов письменно оценить как высокую, приведёт к остановке сердца в пути. Животное является вещественным доказательством по факту ЧП с пострадавшими. Если груз будет передан владельцу до стабилизации и отбора проб, я прошу занести в протокол моё заявление, это будет уничтожение вещественного доказательства, совершённое под запись.

Я повёл подбородком в сторону зевак. Телефонов у них было много, и все они писали.

Капитан устало смотрел в планшет, смена у него, судя по мешкам под глазами, кончилась часа два назад. Человек с папкой смотрел на меня уже без прейскуранта в глазах, внимательно и запоминая.

— Вы понимаете, с кем разговариваете? — спросил он.

— Понимаю. С представителем владельца, который вправе получить своё имущество после следственных действий, в стабильном состоянии, под опись. Процедура для таких случаев существует, капитан её знает. Государственный ветеринарный стационар, помещение животного под опись до выяснения, отбор проб при приёмке. Владельцу имущество вернут. Целым.

— Процедура существует, — с заметным облегчением подтвердил капитан, которому я только что выдал готовое законное решение, снимающее с него всех собеседников разом. — Оформляем на госстационар. Э-э… доктор. Акт по оказанной помощи составите? Для сопровождения.

— Составлю. И продублирую перечень веществ для лаборатории.

Человек с папкой постоял ещё немного, глядя, как капитан диктует себе под нос в планшет слова «пробы крови» и «опись». Потом убрал папку под мышку.

— Как, вы сказали, называется ваша клиника? — спросил он.

— Я не говорил. Пет-пункт Покровского. Запишите, у нас скидка на первичный приём.

Он развернулся и пошёл к машине, двое плечистых двинулись за ним, а я смотрел вслед и понимал, что скидкой этот визит не кончится. Пробы крови, протокол, эмблема на разбитом борту, всё это теперь было подшито в дело и заверено, тонкая ниточка от ночного перекрёстка куда-то вниз, в мир, где мешки всегда почему-то очень лёгкие. Дёргать за неё будут не мои руки. Но завязал узел я, публично, и там, внизу, об этом уже знали.

Погрузку я контролировал сам. Госветовский транспорт пришёл через сорок минут, нормальный, с гидробортом и мягким боксом, вепрь зашёл в него своим ходом, медленно, вслед за Артуром, который вёл его голосом до самой аппарели. Лёгкую дорожную седацию я поставил уже в боксе, по массе, теперь, на стабильном пульсе, было можно.

Перед тем как спрыгнуть с борта, я положил ладонь ему на загривок, между пластинами, в жёсткую щетину.

Канал отозвался сонно и медленно, из глубины, куда уже подступала седация.

«…не бегу… — толчок, длинный выдох, ещё толчок. — …спать…»

— Спи, — сказал я вслух.

Створки закрылись. Транспорт мигнул габаритами и ушёл в сторону набережной, увозя пятьсот килограммов казённого имущества, у которого сегодня впервые в жизни появилась история болезни.

Мы с Артуром остались на пустеющем перекрёстке, среди стекла, мигалок и чужих разговоров. Чемодан ощутимо полегчал, две ампулы блокатора, комплект тампонад, жгут-повязка, тысяч на восемнадцать расходников одной ночью, восполнять завтра же, экстренная укладка пустой не живёт. Спать оставалось часа четыре.

— Дракон говорил ложиться пораньше, — вспомнил Артур, поднимая с асфальта свою куртку.

— Дракон говорил, что понадобятся силы, — поправил я. — Про «пораньше» это была уже самодеятельность синоптика. Пошли по домам.

Следующее утро началось с премьеры.

Посреди приёмной стоял Саня с телефоном на вытянутой руке, экраном к публике, и сиял он так, будто его лотерейный билет выиграл дважды. Публика смотрела кто куда, Ксюша в экран, Денисов протирал смотровой стол и слушал, заспанный Артур в свою кружку.

— … миллион двести просмотров! — Саня ткнул в цифру пальцем. — За ночь! Артурыч, ты понимаешь, что это такое⁈ Тебя в тренды вынесло! Тебя уже на английский перевели, вот, гляди: «Русский остановил зверя голыми руками»! Голыми руками, Артурыч! Бэр хэндс!

— Руки были в порядке, — Артур отхлебнул из кружки, говоря о своём. — Стойка была кривая.

— Какая стойка⁈ Тебя полтора миллиона человек посмотрели!

— Вот именно. Миллион двести человек посмотрели кривую стойку, — Артур поморщился, как от зубной боли. — При перехвате завалил корпус на заднюю ногу. Обидно.

Саня открыл рот, закрыл, посмотрел на нас с Денисовым, ища поддержки, и поддержки не нашёл. Денисов уже пересматривал ролик с чисто профессиональным интересом, шевеля губами на моменте с блокатором, а Ксюша уже листала комментарии и зачитывала оттуда избранное.

— «Кто этот врач, дайте адрес клиники»… Дать? Тут уже человек сорок спрашивают.

— Дай, — решил я. — Записывай всех, только с перерывом на обед. И часы приёма сразу пиши, а то они и ночью поедут.

Из стационара, через приоткрытую дверь, донеслось веское:

— Ходатайствую приобщить видеоматериал к личному делу товарища Горая! Раздел «Боевые заслуги»! И отдельно занести в устав, покидание расположения ночью без уведомления коменданта, впредь недопустимо!

Ночь Феликс, как выяснилось из его же рапорта, провёл на боевом посту у окна, охраняя вверенный объект от всего сразу, и утренние новости считал личной обидой, главное событие эпохи произошло без его протокольного сопровождения.

Ближе к обеду Артур вдруг замер над миской Искорки, наклонил голову и уставился в стену взглядом принимающей антенны. Слушал он недолго.

— Проснулся, — доложил он мне почему-то вполголоса. — Выдал дословно: «Имя пришло. Всё по плану». И спит дальше.

Мы посмотрели друг на друга поверх стационара. По плану. Я вспомнил, как вчера вечером нас двоих отправили спать пораньше, и по спине у меня прошёл холод. Существу за фальшстеной было три месяца от роду, оно ещё не выбралось из скорлупы, и ночь с вепрем в его плане, судя по всему, значилась пунктом. Каким по счёту, спрашивать было некого.

А ближе к вечеру пришло сообщение другого сорта, и вот его Артур читать молча не стал. Он прочитал, перечитал и вышел ко мне в смотровую с телефоном в руке.

— Смотри, док. «Кольцо» написало.

— Что за кольцо?

— Арена. Полуофициальная, — Артур сел на кушетку. — Не яма, ты не думай. Регламент есть, врач у ринга есть, ставки в белую, через кассу. Лицензии лиги нет, потому и «полу». Для бойца без имени это лучший вход, какой бывает, там смотрящие от больших гильдий сидят на каждом турнире, оттуда в официальную лигу подписывают напрямую. Пишет их менеджер. Видели ролик, приглашают на отборочные, взнос для меня готовы обнулить. За зрелищность.

— И в чём подвох?

— Подвох в том, что предложение горит, отборочные скоро. А заявка у них, как везде, — Артур повернул телефон экраном ко мне, и палец его остановился на строке анкеты. — Боец. И пет. Пета в заявку надо вписать при подаче. Не потом.

Строка «заявленный пет» стояла в анкете пустой, и смотрели мы оба именно в неё. Дверь, в которую Артур собирался стучаться месяцами, открылась за одну ночь. Держала всё та же малость, о которую мы бились неделю.

За фальшстеной было тихо. Прогнозов на этот счёт не поступало.

Поздним вечером мы с Артуром сидели в стационаре и пили чай.

Приём давно кончился, команда разошлась, Олесе за её щами всё было рассказано не технически и в итоге прощено. В клинику я вернулся на вечерний обход и задержался. Говорить не хотелось ни ему, ни мне, и молчание это выходило содержательнее разговора, Пуховик спал в вольере, уронив лапу на плед, геккон грелся на своей грелке.

Артур допил кружку, отнёс её в раковину и пошёл стелить свою раскладушку. По дороге, как каждый вечер этой недели, он свернул к аквариуму. Ритуал сложился сам, без объявлений: подойти, присесть на корточки, сказать вполголоса что-то короткое, получить в ответ ленивый мыльный пузырь и идти спать.

Сегодня ритуал сломался на первом же шаге.

Искорка не лежала в тёплой воде. Она стояла у стекла, поднявшись на передних лапах, ждала, и по тому, как она стояла, было ясно, что ждёт давно. А чешуя её горела белым. По ней шло чистое, глубокое пламя без единой красной ноты рабочего огня, к которому я привык за эти дни, я такого у неё никогда не видел. Свечение отражалось в стекле, дрожало на кафеле, и весь угол стационара стоял в этом белом свете.

Она подняла лапу и поскреблась в стекло.

Искорка. Царица, которая удостаивала мир одним приоткрытым глазом. Требовательно скреблась в стекло.

— Док, — сказал Артур, не двигаясь. Голос у него сел.

— Вижу.

Я подошёл и откинул крышку аквариума. Искорка перелилась через бортик одним движением.

И пошла к Артуру по прямой.

Через весь стационар, по холодному кафелю, на который в обычный день не ступила бы под страхом голодовки, белое пламя качалось на ней в такт шагам. Артур медленно опустился на одно колено и раскрыл ладонь.

Она потянулась мордой к его руке, и я, сам не заметив как, оказался в канале весь, настежь.

Стена была на месте. Та самая, гладкая, без единой щели, о которую три раза подряд разбилась вся её боевая душа. Я почувствовал, как Искорка дотянулась до этой стены снова, четвёртый раз, упрямая, как всё её племя.

И стены не стало.

Там, где стояла глухая гладкая преграда, вдруг оказалось пусто, будто её не строили вовсе, и в эту пустоту с двух сторон хлынуло.

Щелчок я не услышал. Я его почувствовал, всем собственным контуром, отдачей, как чувствуешь чужой разряд, стоя слишком близко. Два ритма, метавшиеся друг возле друга неделю, упали в один такт, сцепились и пошли вместе, от точки сцепки по стационару ударила тугая волна сухого жара.

Стационар взорвался.

Пуховик взлетел из глубокого сна в стойку, во весь рост, с инеем по загривку. Геккон сорвался с грелки и ушёл под ветошь. С верхней жёрдочки грохнуло крыльями и понеслось на весь объект:

— Пробой периметра! Внимание! Зафиксирован пробой… — Феликс развернул голову, увидел, осёкся на полуслове и закончил совсем другим голосом, тихим и торжественным. — Отставить тревогу. Сопряжение произошло. Занести в журнал.

А посреди всего этого, в белом свете, стояли парень и саламандра, и между ними больше не было стены. Искорка прижималась лбом к его раскрытой ладони, пламя по её чешуе ходило волнами в такт двум сердцам, которые я слышал теперь как одно.

Артур…

Боец, который этой ночью не отступил на полшага от летящей в него полутонны, сидел на коленях посреди стационара, держал ладонь под огненным лбом. Плечи у него не дрожали. Просто по лицу шла одинокая слеза, а он улыбался.

Я стоял в трёх шагах и потянулся к ней по каналу, по привычке и по врачебной жадности, услышать её в такой момент.

И не услышал.

Канал, который я держал месяцами, который выхаживал вместе с её Ядром, по которому она жаловалась мне на золу и тоску, молчал. Для меня. Тихо и окончательно, как закрытая дверь.

Она что-то говорила. Я видел это по лицу Артура, по тому, как менялись его глаза, он слушал, там, внутри, на канале, который теперь принадлежал этим двоим.

— Что она говорит? — спросил я.

Артур засмеялся сквозь слёзы и посмотрел на меня поверх белого пламени.

— Говорит… я долго возился.