Глава 8

Уходить сразу после такого нельзя, это я знал, и потому мы ещё с полчаса просто сидели, приглушив свет, и смотрели, как эти двое привыкают друг к другу.

После Артур стелил свою раскладушку, воевал с шарнирами, ходил чистить зубы, а Искорка сопровождала каждое его перемещение. По пятам, морда у колена, а пламя на чешуе к ночи улеглось до ровного тёплого свечения, ночника хватило бы на весь стационар. У раковины она уселась рядом и следила за чисткой зубов так, будто принимала процедуру по описи.

— Подруга, — не выдержал Артур с щёткой во рту. — Я никуда не денусь. Честно.

Судя по тому, как она подвинулась ближе к его ноге, аргумент был рассмотрен и отклонён.

Финал вечера добил меня окончательно.

Артур улёгся, раскладушка отозвалась всеми шарнирами, и я ждал, что Искорка вернётся в аквариум, в свою тёплую воду, в которой она прожила безвылазно последние месяцы и без которой, боевой саламандре в депрессии никак.

Искорка подошла к аквариуму, посмотрела на воду. Потом развернулась, прошла обратно через весь стационар и улеглась на голом холодном кафеле, свернувшись клубком впритык к раскладушке, под свисающей рукой Артура.

Кафель под ней тихо зашипел и подёрнулся сухими тёплыми разводами. Она принесла своё тепло с собой.

Из вольера за этим переселением следил Пуховик. Барс лежал, уложив морду на лапы, и по каналу от него шло вдумчивое, взвешенное одобрение старожила, при котором в доме наконец всё расставили по местам.

«…правильно легла… своего надо греть… я своего тоже грею, только мой большой и в халате…»

Я стоял и смотрел на этот клубок у раскладушки, и весь мой врачебный опыт тихо снимал шляпу. Месяцы подогретой воды, градусники, протоколы прогрева. А зверю, как выяснилось, нужен был не градус. Зверю нужно было, чтобы рядом дышал его человек.

С верхней жёрдочки веско откашлялись.

— Фиксирую изменение штатной структуры, — объявил Феликс со всей доступной ему канцелярской торжественностью. — Саламандра боевая переведена из лазарета в личный состав товарища Горая. Довольствие прежнее, подчинение новое. Возражения?

— Возражений нет, — сказал я.

— Утверждено, — Феликс с достоинством нахохлился и добавил: — Хорошая смена караула. Правильная.

Домой я пошёл пешком, через ночной город.

Питер к ночи остыл, и идти по нему можно было бесконечно. Я шёл вдоль канала, и внутри у меня работал привычный разбор итогов.

Итог выглядел странно. Ты потерял пациентку, Покровский.

Столько месяцев я держал её у себя. Грел воду, считал калории, вёл график угасаний, выдумывал протоколы и разговаривал с ней через стекло, когда ей было совсем худо. Сегодня канал закрылся, карта закончилась, пациентка выбыла. По всем формальным графам моей отчётности это называлось потерей.

А по существу это был лучший исход за две мои карьеры. Зверь, которого я выхаживал от медленного умирания, сегодня уснул счастливым, у своего человека, с боевым огнём в чешуе и ареной впереди. В медицине редко везёт на исходы, при которых терять пациента и значит его вылечить. Мне сегодня повезло.

Я свернул с набережной в наш двор и по дороге завёл в мысленной картотеке новую графу. Для исходов, которым не придумали кода.

Дома пахло корицей.

Олеся напекла к чаю шарлотку. Шарлотка стояла в центре кухонного стола на почётном месте, а рядом со столом нёс службу Шторм. Леопардёнок сидел, не сводил с блюда глаз и негромко потрескивал искрами при каждом движении в кухне. Охраняемый объект был определён, периметр взят под контроль.

«…моё!.. вкусно пахнет, значит, ценное!.. никому!..»

— Он её уже полчаса так стережёт, — сообщила Олеся, разливая чай. — От меня в том числе, а я эту шарлотку пекла, между прочим.

— Служба не разбирает, кто пёк, — я сел и получил в бок предупреждающий треск. — Шторм. Свои.

Леопардёнок оценил меня, сверился с внутренним уставом и треск приглушил. Надо полагать, до первого моего движения в сторону блюда.

Чай был горячий, шарлотка, отбитая у охраны, тёплая, и я почти уплыл в блаженное состояние. В этом состоянии меня и взяли.

— Кстати, — сказала Олеся тоном, которым говорят совсем не «кстати». — Полка в ванной. Со дня въезда стоит у стены, я об неё вчера ногу ушибла. И кран на кухне подкапывает, я уже тряпочку подкладываю. И карниз в спальне шатается, я боюсь его трогать, он на меня однажды упадёт вместе со шторой.

Я прожевал шарлотку и выдал манёвр, отработанный поколениями мужчин до блеска.

— Сделаю на выходных, Лесь. Честно.

Олеся поставила чайник, села напротив и посмотрела на меня с интересом исследователя.

— Миша. Твои «выходные», это мифическое время в параллельной вселенной. В ней клиника закрыта, все звери Питера здоровы, тебе никто не звонит, и ты стоишь с шуруповёртом, никому не нужный, кроме полки. Я в эту вселенную не верю. У меня есть данные наблюдений.

Крыть было нечем. Данные наблюдений у неё имелись.

— Поэтому предлагаю сделку, — Олеся сложила руки, как за столом переговоров. — Полку я прикручу сама, у Кирилла шуруповёрт есть. Кран вызовем мастера. А с тебя другое. Ты возьмёшь выходной. Настоящий, среди недели, когда у тебя в клинике тихо, поставишь его в график и в этот день мы пойдём куда-нибудь вдвоём. По-человечески. Без зверей, без «я на минутку заскочу посмотрю одного хомяка». Ты в костюме, я в платье, официант, вид на воду.

— Ресторан на набережной? — уточнил я.

— Угадал, — подтвердила она. — Тот, с верандой, мы мимо него ходим и ты каждый раз говоришь «надо будет зайти».

Я посмотрел на неё. Полку она прикрутит сама. Ей от меня нужен был один вечер, и торговаться тут было бы свинством.

— Согласен, — сказал я. — Выбираю день сам, ставлю в график, бронирую веранду. И телефон в этот вечер будет только на пропущенных.

— На беззвучном, — поправила Олеся.

— Хорошо, — сдался я.

Она просияла и довольная пошла отрезать мне второй кусок, а Шторм проводил движение ножа к шарлотке скорбным треском.

Знай я тогда, чем обернётся этот невинный уговор, я бы прикрутил полку, починил кран, перевесил карниз… и всё равно согласился бы на то же самое.

Утро в клинике началось с бурчания.

Бурчала Ксюша. Негромко, в пространство, строго по делу. То журнал записи лежал не так, то Саня опять переставил её степлер, то поставщик корма прислал счёт «с потолка». Каждая претензия по отдельности была законной, а все вместе они складывались в погоду, которая над стойкой регистрации стояла пасмурная, с порывистым ветром.

Я налил себе кофе и понаблюдал. За этой пасмурностью крылось второе дно, я чувствовал это давно, только вот что там лежит, было непонятно. На Смолину? Лёд по её поводу растаял ещё после собеседования. На новых админов? Так их ещё нет. Может Саня что-то отчебучил опять…

— Ксения, — спросил я между её вторым и третьим заходом на степлер. — По админской стажировке. Кандидат будет?

— Будет, — ответила Ксюша.

Быстро ответила. Глядя в журнал, и в этом «будет» прозвучала довольная нотка, которая к пасмурному утру совсем не клеилась. У человека посреди бурчания вдруг прорезалось одно-единственное довольное слово, и слово это касалось кандидата, которого я ещё не видел в глаза.

— Сегодня приведу, — добавила она. — После обеда. Сами всё увидите.

«Сами всё увидите» мне тоже не понравилось, но развивать я не стал, данных не хватало. Я сделал в мысленной картотеке пометку «Ксения, странность, наблюдать» и пошёл открывать приём.

Дойти до смотровой я не успел.

Из стационара вышел Артур, и я остановился. За месяцы я видел этого парня разным, вымотанным после ямы, контуженным драконьей связью, а вчера счастливым до скупой мужской слезы. Таким я его не видел ни разу. Лицо серое, скулы обтянуло, и двигался он бережно, как несут стеклянное.

— Док, — сказал он тихо. — Есть минута? Наедине.

Артур в смотровой встал у стола, сунул руки в карманы, вынул, снова сунул.

— Я её не слышу. Искорку, — он сглотнул. — С утра. Вчера канал был, я тебе клянусь, был, я его чувствовал, как руку. Просыпаюсь сегодня, она рядом, трётся, всё как надо, а внутри тишина. Глухо. Я весь извёлся, пробовал так, пробовал эдак. Ничего.

— Так. Дальше.

— Дальше хуже, — Артур коротко, невесело хохотнул. — Вэллор тоже молчит. Со вчерашнего вечера ни слова. Этот балабол мне в голове всегда вещал с утра, жаловался, что на зарядку меньше времени выделяю, а тут тишина. Оба канала разом пропали, док. Оба. Понимаешь, что это значит?

Он посмотрел мне в глаза, и я увидел, что диагноз он себе уже поставил. Сам, ночью, в самой скверной формулировке из возможных.

— Это со мной что-то не так. Контур мой опять. Сначала не пускал, теперь принял и выжег. Я их обоих… я как замыкание, док. Всё, к чему подключаюсь, горит, — закончил он.

Парень, который позавчера выходил с голыми руками на полтонны разогнанной брони, стоял посреди моей смотровой и разваливался. Тихо, без истерики, что было сильно хуже истерики.

— Стоп, — сказал я. — Ты же знаешь, что ментальная связь устанавливается не всегда и не у всех. А четкий алгоритм напишут только лет через двадцать пять. Так что это нормально. Но в этой клинике диагнозы в этой ставлю я. Давай Искорку сюда. Садись. Работаем по порядку.

Порядок в медицине лечит не хуже препаратов. Пока Артур ходил за Искоркой, я разложил инструменты, включил лампу и настроил эфирограф, и каждое из этих скучных действий на моих глазах возвращало ему опору. Паника не любит процедуры. Об процедуру она спотыкается.

— Пациент номер один, — объявил я. — Дама вперёд.

Искорка взошла на смотровой стол по приставленному трапу. Села, обвела кабинет взглядом и уставилась на Артура.

Я вёл осмотр вслух, с комментарием на каждый пункт, как веду его для перепуганных владельцев.

— Ядро, — эфирограф мигнул и выдал строку. — Уровень третий, плотность в норме, фон ровный. После вчерашнего выброса, заметь, ни следа истощения. Дальше температурная карта.

Ладони я провёл от гребня к хвосту, по секторам. Чешуя отдавала ровным рабочим теплом, без холодных пятен и перегретых зон, печка работала штатно по всей площади.

— Рефлексы.

На щелчок у левого уха она развернулась мгновенно, на движение моей ладони ушла в низкую стойку и вернулась. Реакции стояли лучше, чем на прошлой неделе.

— Теперь главное. Артур, подойди. Дай руку.

Он протянул ладонь, и Искорка встретила её на полпути. Ткнулась лбом, прижалась и замерла. Физический контакт весь был на месте, зверь льнул к своему человеку так, что сомневаться в привязке мог только слепой.

— А теперь смотри сюда и слушай меня, — я развернул к Артуру эфирограф. — Вот её фон в покое. Вот фон при контакте с тобой, видишь всплеск? Связка есть. Она физически реагирует на тебя как на сопряжённого. Молчит канал, согласен. Но зверь здоров и привязан. Зафиксировали. Пациент номер два, на кушетку.

Артура я осмотрел в том же порядке и так же вслух. Пульс шестьдесят четыре, ровный. Зрачки на свет отрабатывали симметрично. Контур по эфирографу шёл чистой ровной линией, без провалов и рваных пиков, и в месте, где неделю назад я упирался в глухую стену, теперь читалась обычная, живая подвижность.

— Диагностика закончена, — я стянул перчатки и сел напротив. — Докладываю. Оба пациента здоровы. Никто ничего не выжег. Теперь анамнез, следи за логикой. Сопряжению сутки. Замкнулось оно через несколько часов после вепря, на пределе, у тебя в крови ещё плескался вчерашний день. Связь ударила на пике и просела. Знаешь, что бывает с мышцей после первой настоящей тренировки?

— Крепатура… — Артур произнёс это медленно.

— Крепатура, — подтвердил я. — Болит, не слушается, сил нет. Означает ли это, что мышца сломана? Это означает, что мышца росла и теперь перестраивается. С каналом та же механика. Он у вас суточный, он вчера выдал залп, на который у зрелых пар уходят годы раскачки, и сегодня он лежит и восстанавливается. Тишина в канале при живой физической связке, это отдых, Артур. Отдых, при котором она с утра не отходит от тебя.

Артур смотрел на Искорку. Искорка смотрела на Артура. Серость с его лица сходила прямо на глазах.

— И что делать?

— Ходить по нему. Свежее сопряжение, это тропинка в лесу. Протоптали её вчера, очень резко, за один проход. Бросишь на месяц, зарастёт. Будешь ходить каждый день, станет дорогой. Тренировки, работа в паре, совместный быт. И бои, да. Арена вам сейчас показана как лечение, под нагрузкой связь закрепляется быстрее всего, это физиология, а у вас двоих физиология боевая. Так что собирайся на свои отборочные со спокойной душой, она будет тебя слушаться, как родная. Канал вернётся. Дай ему отлежаться.

— А Вэллор? — спохватился Артур. — С ним-то что?

Купол мы проверили вместе. За фальшстеной стояло ровное глубокое тепло, толчки шли размеренные, сытые, эфирограф показывал те же цифры, что вчера, на новой ступени и без движения. Дракон был здоров и на связи с миром. Разговаривать он не желал.

— А этот просто не хочет, — сказал я, закрывая дверцу. — Имеет право. Подросток. Может, спит после эволюции, может, обиделся на что-нибудь или у него по плану день тишины. Расписание своих реплик он с нами, как ты заметил, не согласовывает.

Артур фыркнул, впервые за утро, открыл рот ответить и осёкся на вдохе. Наклонил голову к стене и лицо у него вытянулось.

— Чёрт, — сказал он растерянно. — Он сказал… что ты прав.

Мы вдвоем уставились на фальшстену. Стена молчала. За ней вспыхнуло, и тепло толчком прошло по стационару.

Он всё слышал. Сутки. Каждое слово, включая «извёлся» и «замыкание». Он был на связи всё это время и молчал из чистого принципа, дожидаясь, пока мы отработаем задачку сами.

Я захохотал. В голос, до слёз, выпуская из себя это утро, и эти сутки. Артур сначала держался, сполз по стене рядом и тоже захохотал, а Искорка, глядя на нас, торжествующе полыхнула гребнем.

— Педагог, — выдавил Артур, утирая глаза. — Ящерица ты с методикой… Я тут седею, а он проверку устроил!

За стеной полыхнуло ещё раз. Возражений не поступило.

Кандидата Ксюша ввела после обеда, и ввела торжественно, распахнув перед ним дверь ординаторской.

— Михаил Алексеевич, это Владислав. На вакансию администратора.

Первое впечатление Владислав производил сокрушительное. Рост, разворот плеч, белая рубашка без единой складки, улыбка из рекламы стоматологии. Рукопожатие он выдал крепкое, с проникновенным взглядом в глаза, явно отработанное на тренинге. Где-нибудь в автосалоне премиального сегмента этот парень смотрелся бы родным.

Ксюша встала у двери с видом фокусника, выпустившего голубя, и я поймал на её лице ту самую утреннюю довольную нотку, теперь уже в полный тон. Пометка «странность, наблюдать» в моей мысленной картотеке зашевелилась.

— Присаживайтесь, Владислав. Расскажите, почему вы хотите именно к нам. — Сказал я, после рукопожатия и ладонью показал на стулья.

— Люблю животных, — сообщил Владислав с улыбкой. — И людей. Работа с клиентами, это моё. Клиент должен уходить довольным.

— Пациент, — поправил я. — Клиент у нас приходит вместе с пациентом. Хорошо, давайте по практике. Ксения, дай ему стопку карточек, пусть разложит по журналу вчерашней записи. Обычная утренняя задача.

Карточки Владислав принял уверенно и посыпался на второй минуте. Он путал клички с фамилиями владельцев, аккуратно занося в графу «пациент» Сидорова В. П., а в графу «владелец» кота Барсика, и трижды переспросил, почему у одного владельца два разных кота, это же неудобно.

— Хорошо, — сказал я. — Картотека. Вон те шкафы. Как бы вы организовали поиск карты, если сервер лёг, а в приёмной очередь?

Владислав посмотрел на шкафы с искренним недоумением.

— А зачем шкафы? Это же всё в компьютере само как-то делается. Ну, бэкапы там, облако. Бумага, это прошлый век, я считаю.

За стойкой что-то щёлкнуло. Ксюшин степлер, кажется, сжали чуть сильнее необходимого, но лицо моего старшего администратора оставалось непроницаемым.

Дальше Владислав встал, прошёлся по приёмной походкой будущего сотрудника и совершил стратегическую ошибку. Он заметил Феликса в стационаре, куда кто-то не закрыл дверь.

Комендант дремал на своей жёрдочке, подобравшись и прикрыв глаза, в таком виде, признаю, мог ввести в заблуждение невнимательного человека.

— О, — оживился Владислав. — Прикольная деталь интерьера. Чучело, да? Как настоящее сделано.

И ткнул в коменданта пальцем.

Что было дальше, приёмная запомнит надолго. Феликс распахнул глаза, следом крылья, во весь полутораметровый размах, и обрушился на нарушителя с высоты своего поста. Риторически, к счастью.

— Чучело⁈ — грянуло на весь пет-пункт. — Попирание достоинства трудящейся птицы! Тыканье перстом в личный состав приравнивается к обыску без ордера! Отчуждение труда налицо: охраняю их, понимаете ли, сутками, а меня в предметы интерьера! Вещь среди вещей! Требую занести оскорбление в протокол и отстранить гражданина от объекта!

Владислав отшатнулся, зацепил стойку, с которой Ксюша молча, заранее, убрала свою кружку, и застыл с открытым ртом. К говорящей сове его тренинги по клиентоориентированности не готовили.

А я тихо стиснул зубы, и решил что необходимость запирать дверь в стационар, напишу Сане на лбу черным маркером. Надо бы еще с Комендантом проговорить, чтобы держал себя в… крыльях.

— Последний тест, — сказал я, когда Феликс, отгремев, демонстративно повернулся к кандидату хвостом. — Телефон. Сейчас будет входящий звонок, запишите пациента на приём. Журнал перед вами.

Звонил из стационара Саня, по моей просьбе и с большим артистизмом. Трубку было слышно на пол-приёмной: Саня изображал взволнованного владельца, у которого «кот этот, ну такой, вы поймёте», говорил одновременно про кота, тёщу и гарантию на пылесос, и дважды ронял телефон.

Владислав старательно записывал. Потом положил трубку и с достоинством развернул ко мне журнал.

В графе «пациент» значилось: «кот, порода, рыжий». В графе «владелец» стоял прочерк. В графе «дата приёма» ровным, старательным почерком было выведено: «31 февраля, 15:00». Все в точности, как Саня диктовал. И вопросов у него не возникло.

Я смотрел на эту запись, и мне уже не было смешно. Парень стоял передо мной с открытым, доброжелательным лицом, без тени иронии. Тридцать первое февраля его вовсе не смутило, Саня эту дату предложил и этот записал.

— Спасибо, Владислав. Мы вам позвоним.

— Полый, — учтиво донеслось со шкафа, когда за кандидатом закрылась дверь. — Постучите, внутри звенит.

Владислав, к счастью, был уже за дверью. Возразить Феликсу мне было нечего. Но я дошел до него и прочитал ему лекцию по поводу сдержанности. Там же находился Саня, не успев ещё выйти, так что и ему досталось. А то оба похоже забыли, что с Феликсом нужно вести себя крайне осторожно. И чем меньше он отсвечивает, тем лучше

Дальше настала очередь Ксюши.

Я вернулся от двери и сказал:

— Ксения. В стационар. Разговор есть.

Мы вошли.

— Объясни мне одну вещь, — начал я. — Ты неделю назад написала вакансию, от которой, цитирую тебя, «случайные люди пугаются на первом абзаце». У тебя чутьё на людей, которое я видел в деле. Ты назначала собеседования с пометками в блокноте. И из всех, кто откликнулся, ты выбрала и привела мне вот это, лично и с церемонией. Объясни.

— Он… у него хорошее резюме, — Ксюша смотрела в сторону. — Опыт клиентского сервиса, рекомендации…

— Ксения.

Она замолчала.

Я смотрел на неё, и утренняя пометка в картотеке раскрывалась сама, страница за страницей. Пасмурное бурчание. Единственная довольная нотка, при слове «кандидат». Кружка, заблаговременно убранная со стойки перед его эффектным отступлением, она знала, что он заденет.

И оттепель на собеседовании Смолиной, которую я тогда прочитал как уважение к профессионалу. Она случилась в ту самую минуту, когда у неё созрел план, и уважение тут было ни при чём.

— Ты привела мне витрину, — сказал я. — Красивую, пустую витрину. Чтобы я посмотрел на неё, ужаснулся и оценил, какое сокровище сидит у меня за стойкой. Это была месть, Ксения. За то, что я привёл в клинику Смолину, идеальную и красивую, и все вокруг неё ходили на цыпочках. Ты решила показать сравнение, представив мне заведомый ноль. Это месть, Ксюша! Месть!

Ксюша вспыхнула до корней волос.

— Неправда! Он правда прислал резюме, я его не выдумала…

— Из скольких откликов ты выбирала?

— … из одиннадцати, — сказала она тихо и сдулась. Сняла очки, протёрла их подолом халата, надела обратно, тянула время. Врать она не умела, я это знал давно.

— Ты понимаешь, что меня расстраивает? Даже не потраченный час. Со зверями ты честнее, чем с людьми, Ксения. Больному коту ты не подсунешь пустышку, чтобы что-то мне доказать. А мне подсунула. Мне, — я дал этому слову повисеть. — Поэтому решение такое. Админа теперь выбираю я. Твоё право отбора на эту вакансию закрыто. Стажировать новичка будешь, тут твоей квалификации я верю. Выбирать, уже нет. Иди работай.

Она вышла молча, не поднимая глаз, и до самого вечера из-за стойки не доносилось ни бурчания, ни голоса вообще, только старательный шелест карточек.

Мириться я не подходил. В прошлой жизни я усвоил накрепко, есть ошибки, после которых человеку надо дать доболеть самому, иначе урок смоется вместе со слезами. Государство за стойкой сегодня пошатнуло границы, и пошатнуло их изнутри, собственными руками. С этим ей предстояло пожить.

Вечером клиника опустела, и в опустевшей приёмной стало видно, как мало места занимал в ней человек, который прожил тут неделю.

Сданная и сложенная раскладушка ушла обратно в недра шкафа. Постельное лежало выстиранным свёртком на полке. Кружка со сколом и котом стояла вымытая на сушилке, и Артур, поймав мой взгляд на ней, сказал:

— Пусть тут живёт. Я же проведывать буду.

Сам он стоял посреди приёмной в своей куртке, с рюкзаком за плечом, и весь его переезд помещался в этот рюкзак с запасом. У ноги, в термопереноске с прозрачной стенкой, устроилась Искорка. К переноске она отнеслась благосклонно, обошла, обнюхала, вошла сама и улеглась с достоинством дамы, садящейся в персональный экипаж.

Только вот многие вопросы еще были не решены. Артур не спрашивал и я знал что он не спросит, потому что всегда полагается на свои силы. Знал, потому что сам был таким же.

Я достал из внутреннего кармана конверт, приготовленный ещё днём, и протянул ему.

— Держи. Тебе надо где-то жить. Снимешь себе квартиру на первое время. Ну и на экипировку хватит. Тебе на отборочных нужна нормальная защита, обмотки и обувь, в которой можно выйти на песок. Твои кроссовки уже и в моей приёмной смотрятся неприлично. Ну и на корм Искорке. Боевой саламандре под нагрузками нужен усиленный рацион, я вложил расписанный состав, порядок цен и адреса, где не обманут. На её корме не экономить. Это первое, что проверю.

Артур на конверт даже не взглянул. Он смотрел на меня.

— Док. Нет. Я тебе и так должен по гроб жизни. Жильё, стол, Искорка, ты мне зверя отдал, понимаешь ты это или нет? Я не могу ещё и деньги у тебя…

— Можешь, потому что подарков тут нет. Это инвестиция. Я несколько месяцев лечил боевую единицу, которая сейчас сидит в переноске, и вложил в неё прорву средств и труда. Теперь эта единица выходит на арену в паре с бойцом, и я намерен защитить свои вложения экипировкой и кормом. Вернёшь когда встанешь на ноги. Под запись, — я раскрыл рабочий блокнот, черкнул строку и развернул к нему. — Читай. «Горай А., целевые средства, возврат с призовых». Число, подпись. Всё официально, должником будешь по документу. А по совести ты мне ничего не должен.

Артур смотрел то на блокнот, то на меня, и упрямство в нём боролось с арифметикой, экипировка стоила денег, которых у него не было, и мы оба это знали.

Пат разрешился с неожиданной стороны. Артур вздрогнул и наклонил голову к стене, вслушиваясь.

— Вэллор, — пояснил он, дослушав. — Говорит… брать. Дословно: «Бери, гордый. Экипировка важнее гордости».

— Умный зверь, — согласился я.

— Погоди, он ещё говорит… — Артур вслушался, и брови его поползли вверх. — Говорит: «На той арене найди людей из Огненных львов».

Мы переглянулись.

— Знаешь, кто это?

— Понятия не имею, — Артур честно пожал плечами и спросил у стены: — Эй. Какие львы? Кто такие? Где их искать-то? Ну вот же ж… Чешуйчатый! Говорит, «делай как я скажу, я знаю будущее». Что еще мне делать, а?

Стена не ответила. Тепло за фальшстеной шло ровное, сытое, и по нему было ясно, что сеанс связи окончен, справка выдана, подробности не предусмотрены. У дракона был план, в плане появился новый пункт, и знать нам полагалось ровно столько, сколько выдано.

— Придется ведь. Огненные львы, — повторил Артур и убрал конверт в карман куртки. — Ладно. Найду. Он пока ни разу не ошибался, зараза чешуйчатая.

Он подписал строку в блокноте, я убрал блокнот.

Оставался ещё один участник проводов, и он о себе напомнил сам. Из стационара, куда дверь стояла приоткрытой, донеслось требовательное «фр-р», и к нам вышел Пуховик, которому никто не разрешал, но который счёл вопрос слишком важным для формальностей.

Барс подошёл к Артуру, обстоятельно обнюхал рюкзак и переноску, вникая в суть происходящего. Вникнув, чихнул, слепил из инея снежок и носом подкатил к ботинку тренера.

— На дорогу, — перевёл я. — Высшая награда из имеющихся.

Артур присел, взял снежок и с полной серьёзностью убрал его в боковой карман рюкзака, где тому предстояло растаять. Пуховик проводил снаряд взглядом и удовлетворённо фыркнул, дар принят, проводы оформлены.

Мы обнялись. Крепко, по-мужски, похлопав друг друга по спинам, и на этом слова закончились у обоих.

Уже у двери я догнал его и вложил в ладонь ключ. Обычный ключ от входной двери пет-пункта.

— Вэллора проведывать, — сказал я. — И вообще. Дверь твоя. В любое время, с боя, до боя, среди ночи. Понял?

Артур смотрел на ключ у себя в ладони и молчал. Для парня, у которого месяц назад из имущества были сумка и яйцо, а из адресов ни одного, этот кусок латуни весил больше любого конверта, и мы оба делали вид, что это просто ключ, потому что иначе прощание грозило затянуться.

Он кивнул. Убрал ключ в тот же карман, к конверту, поднял переноску и вышел в вечер.

Из-за прозрачной стенки, уже с крыльца, меня догнал сигнал. Тихий, глубинный, пробившийся сквозь толщу нового канала, как голос сквозь стену тёплой воды.

«…спасибо…»

Я стоял на крыльце и смотрел им вслед.

Артур уходил по вечерней улице лёгким пружинящим шагом, рюкзак на плече, переноска в руке, и тёплый отсвет из-за прозрачной стенки покачивался в такт шагам, подсвечивая ему дорогу снизу. Под вторым фонарём силуэт стал тоньше, под четвёртым слился с сумерками, и улица опустела.

Я выдохнул.

Неделя, начавшаяся с ночного рассказа про яму и чёрные мешки, закончилась вот этим, боец и зверь ушли на арену вместе, легально и с экипировкой, а их связи требовалось только время. В клинике оставались дракон за фальшстеной, Пуховик у ноги и тишина.

Тишину нарушило хлопанье крыльев.

Феликс приземлился на перила крыльца бесшумно, сложился и уставился в ту же темноту, куда ушёл Артур. Молчал он выразительно. Паузой комендант владел мастерски и сейчас пользовался этим умением в полную силу.

— Ну, — не выдержал я. — Докладывай, раз прилетел.

— Товарищ Горай, безусловно, молодец, — начал Феликс негромко. — Боец, каких поискать. Личное дело образцовое, заслуги признаю первым. Но.

Он выдержал долгую паузу, глядя в темноту между фонарями.

— У меня есть информация про него, товарищ главврач.