Глава 9

— У меня есть информация про него, товарищ главврач, — повторил Феликс.

Произнесено это было тоном, каким объявляют о вскрытой растрате, и внутри у меня неприятно ёкнуло. Феликс с его наблюдательным постом видел в этой клинике всё.

— Докладывай.

— По материалам ночного наблюдения, — сова прикрыла глаза, восстанавливая картотеку в памяти. — Пункт первый. Наблюдаемый Горай в течение недели совершал ночные обходы объекта. Совместно со мной, по собственной инициативе, без приказа. Маршрут выучил со второго раза.

Я молчал и ждал криминала.

— Пункт второй. Менял воду геккону. Замечу, тоже без приказа. По часам, ровно в полночь, объясняя это, цитирую, «всё равно не спится». Пункт третий. При позапрошлом ночном похолодании самовольно укрыл вольерных запасным пледом. Пледы после употребления сложил по уставу. Пункт четвёртый. Смазал петли на двери стационара, которые скрипели с апреля и о которых я подавал рапорт трижды. Пункт пятый. Мыл миски. Все, включая мою, хотя моя проходит по отдельному довольствию.

— Феликс…

— Я не закончил, — комендант распушился и выдержал паузу. — Пункт шестой, обнаружено сегодня при вечернем обходе. На верхней полке склада оставлен неучтённый резерв. Пакет орехов. Кедровых. С пометкой на бумажке, зачитываю дословно: «Коменданту. За службу».

Сова умолкла. Я очень старался держать серьёзное лицо, потому что Феликсу оно сейчас было нужно.

— Вывод? — спросил я.

— Вывод, — Феликс нахохлился и подвёл итог со всей полагающейся случаю торжественностью. — Элемент проверку прошёл. Полностью. Ходатайствую считать своим. Навсегда. Прошу занести в личное дело и в анналы.

— Ходатайство удовлетворено, — сказал я. — И занесено. Я его, к слову, поэтому и поддерживал с первого дня. Такие вещи, комендант, видно и без ночного наблюдения. Но твой доклад пойдёт в дело, он того стоит.

Феликс с достоинством принял признание заслуг, развернулся и уставился в темноту, в ту сторону, куда ушёл человек с рюкзаком и тёплым огоньком в переноске.

* * *

Следующие два дня клиника жила в две смены, моя вела приём, Алишерова доводила новое крыло до чистовой.

Крыло на глазах переставало быть стройкой. Стены будущей операционной вывели в ровную плоскость и прошпаклевали, по углам встали маяки под плитку, а сама плитка ждала своего часа в штабелях у стены.

— Неделя-полторы, Михаил Алексеевич, — Алишер похлопал ладонью по штабелю. — Плитку положим, затирка, сантехника по мелочи. Дальше заезжайте и режьте на здоровье. В смысле, лечите.

Неделя-полторы меня устраивали идеально. У меня в голове давно тикали три таймера, и сейчас они впервые сходились в одну точку, ремонт заканчивался, корпоративный аукцион с оборудованием стоял на носу, и штат пополнялся ровно к моменту, когда всему этому понадобятся рабочие руки.

Хирургический стол с распродажи имущества въедет в готовые чистые стены, расставлять его будет уже полная команда. Под них у меня в сейфе лежал и бюджет, выверенный до занудства, верхний предел на всё про всё, список из двух страниц с приоритетами, где хирургический стол шёл первым номером, бестеневая лампа вторым, а дальше по убыванию до держателей и биксов.

В рознице этот список тянул на цену квартиры, на распродаже имущества я рассчитывал уложиться в цену подержанной машины. Оставалось, чтобы ни одна шестерёнка не подвела.

Бригада тем временем обзавелась личным составом сверх штата. Пухлежуй записал строителей в свою стаю на второй день ремонта и с тех пор нёс при них службу подносчика, волок изоленту, приносил укатившиеся карандаши и однажды с гордостью приволок Алишеру его же собственный ботинок. Бригада отвечала взаимностью и подкармливала пса под строгим Ксюшиным контролем, «половину бутерброда с огурцом, у него свой режим питания».

Ксюша эти два дня работала образцово и молчала. На вопросы отвечала по существу, короче некуда, в глаза не смотрела, и обида её тлела за стойкой торфяным огнём. Я не трогал. Торф не тушат разговорами, он должен догореть сам, на глубине.

Из пациентов запомнился хомяк.

Хомяка принесла девочка лет десяти с мамой, и жалоба была сформулирована с детской точностью: «Он бегает во сне, а утром никакой». Хомяк по кличке Темп действительно спал стоя в колесе, а ночами, по показаниям семьи, наматывал в этом колесе километры, не просыпаясь. Классический лунатик. Браслет показал лёгкий избыточный фон, из-за которого мозг зверька не проваливался в глубокую фазу.

— Лечение на пятьдесят рублей, — сказал я, выписывая. — Капля мятного эфира на подстилку, вот на эту салфетку, перед сном. Фон сгладится, колесо на ночь можно не снимать, само потеряет актуальность. Через неделю ваш Темп будет спать, как положено хомяку, четырнадцать часов и без спорта.

— А он не разучится бегать? — с тревогой уточнила девочка.

— Наоборот. Выспавшийся спортсмен бегает лучше, это тебе любой тренер скажет.

Довольная семья унесла Темпа, а я отметил про себя, что за приём с них взяли бы в мажорской клинике тысяч пять, вместе с эфирографией всего хомяка и консультацией сомнолога.

Кейс дня случился под вечер, и начался он со звонка, в котором было плохо слышно слова из-за криков.

— У нас кот молниями линяет! — прорвалась наконец хозяйка. — Он же сгорит! Мы его полотенцем тушим, а он под диван!..

— Полотенце уберите, кота не трогайте, везите как есть, — сказал я. — Не сгорит, обещаю.

Привезли. Эфирный кот по кличке Тесла, рыжий, второй уровень, сидел в переноске, поджав лапы, и с шерсти его при каждом движении срывались синеватые искры, короткие и злые. Хозяева, молодая пара, держались от переноски на дистанции и смотрели на меня так, будто сдавали мне бомбу.

Диагноз я поставил, пока нёс переноску до стола.

— Когда меняли ему лежанку?

— Недели три назад… — хозяйка растерялась. — Хорошую взяли, плюшевую, с эффектом памяти…

— Синтетика?

— Ну… да, наверное.

— Вот и вся болезнь, — я выпустил Теслу на стол и провёл ладонью против шерсти, треснуло, куснуло в пальцы, кот дёрнул шкурой. — Смотрите. У него линька, эфирный подшёрсток сходит и трётся. Сам по себе он статику рассеивает, но вы положили его на синтетический плюш, и получился конденсатор. Три недели заряд копился, теперь сходит. Страшно выглядит, по сути безобидно, ему просто неприятно, когда за всё хватаешься и искрит.

— А лечение?.. — хозяин уже держал наготове телефон с калькулятором.

— Лежанку синтетическую выбросить. Постелить хлопок, старое одеяло подойдёт. И в зоомагазине купите заземляющий коврик для эфирных пород, рублей триста стоит, положите у миски. Через три дня ваш Тесла будет скучным нелиняющим котом. Полотенцем больше не тушить, вы ему этим шерсть и заряжаете.

Пара смотрела на меня с недоверием людей, которым в автосервисе сказали «у вас просто крышка бачка не закручена». Тесла на столе демонстративно вылизывался, стреляя искрами поменьше, скандал себя исчерпывал.

Страшный симптом, копеечная причина. В ветеринарии эта пропорция встречается чаще любой другой, только пациенты о ней не знают и платят за неведение страхом.

Проводив кота, я успел дойти до кофе, и тут телефон зазвонил снова.

— Михаил Алексеевич, — голос Смолиной звучал так, будто она и по телефону стояла по стойке «вольно, но недалеко от смирно». — Докладываю, с прежним работодателем расчёт завершён. Завтра выхожу. В девять ноль-ноль, как договаривались.

— Ждём вас, Екатерина. Форма одежды свободная, у нас, предупреждаю, ремонт.

— У меня свой халат, — сказала она, и по тону было ясно, что халат отглажен уже сейчас.

Я положил трубку. Саня, слышавший разговор, рефлекторно поправил на себе несуществующий воротник и пригладил волосы. Ксюша, слышавшая тоже, просто выпрямилась за стойкой, и температура в приёмной опустилась градуса на два, холодная война объявлялась возобновлённой с завтрашнего утра.

Вечером, когда все разошлись, я остался в стационаре с чашкой и осмотрел своё хозяйство так, как будет осматривать завтра посторонний.

Картина открывалась содержательная. На жёрдочке Феликс читал геккону лекцию о прибавочной стоимости к корму, геккон слушал с грелки, моргая вразнобой. Со шкафа Паскаль, невидимый до кончика хвоста, скандалил в пространство о ценах на сушёных мух у поставщика, «полтора рубля за штуку, грабёж среди бела дня». За фальшстеной сонно полыхивал дракон, знающий будущее лучше нас всех.

Обычный вечер обычной клиники Покровского.

Завтра в девять ноль-ноль сюда войдёт человек из Синдиката. Из мира, где за говорящую химеру дают собственную лабораторию и грант, где нелегальная разумная сова, это протокол изъятия, а дракон за фальшстеной, это такой уровень происшествия, что о нём даже думать не хотелось. Смолина уволилась, расчёт завершён, но глаза и выучку с расчётом не сдают.

Я допил чай и собрал личный состав.

— Слушать всем. Завтра выходит новый врач. Екатерина Смолина. Врач она сильный, человек, судя по всему, порядочный, и я взял её всерьёз и надолго. Но она из Синдиката, и пока я не буду уверен в ней до конца, действует режим. Феликс. С завтрашнего утра, в рабочие часы, ты обычная сова.

На жёрдочке воцарилось страшное молчание.

— Уточните формулировку, — попросил Феликс севшим голосом.

— Обычная сова. Птичьи звуки. Молчание. Максимум, угуканье. Никаких лекций, докладов, протоколов и цитат. Паскаль, тебя касается в той же мере, полное радиомолчание и слияние с местностью. Про фальшстену никто не знает, стены в кладовке тёплой не бывает, разговоров при новом враче на эту тему нет. Вопросы?

— Это не вопрос, это протест, — Феликс раздулся. — Молчать⁈ В рабочие часы, когда происходит всё самое важное⁈ Товарищ главврач, вы понимаете, о чём просите? Это же пытка! Я комендант объекта, я…

— А компенсация предусмотрена? — поинтересовались со шкафа. — За вредность. Молчание для существа моего интеллекта, это простой оборудования. Эклер сверх лимита покрыл бы моральные издержки.

— Лимит стоит, — сказал я. — Один в неделю, и тот заработанный. Молчание пойдёт тебе в стаж за вредность, при выходе на пенсию учту.

— Бюрократия, — вздохнул Паскаль, но по вздоху было слышно, что торг он затевал без надежды, для порядка, и режим принимает. В отличие от коменданта, слияние с местностью было его природным состоянием и оскорбить его не могло.

— Приказ есть приказ, комендант.

Я сказал это его же интонацией, его же строевым тоном, и удар пришёлся в точку, против собственного устава Феликс был бессилен. Он открыл клюв, закрыл, съёжился обратно до штатных размеров и мрачно отвернулся.

— Есть, — выдавил он наконец. — Обычная сова. Угу.

Прозвучало это трагически, и мне стало его почти жалко. Почти, потому что вариантов у меня не было.

* * *

В девять ноль-ноль дверь открылась, и в клинику Покровского вошёл другой мир.

Смолина была в том же строгом её стиле, что на собеседовании, укладка волосок к волоску, и через локоть у неё висел собственный халат, отглаженный до хруста.

Она поздоровалась со всеми коротким наклоном головы, обвела приёмную рабочим взглядом и задала первый вопрос на новом месте:

— Где у вас бахилы?

Вопрос правильный. С ходу еще одна галочка. Я указал ей на корзину с бахилами.

Она надела халат, взяла планшет и попросила показать ей картотеку и журнал, порядок ведения документации, «чтобы работать в вашей системе». Ксюша молча выдала ей журнал. Смолина открыла его на вчерашнем дне и с полминуты изучала запись, сделанную Ксюшиным почерком: «котик огненный, чихает искрами, дать вкусненького (любит с печенью), хозяйке накапать корвалол».

— У вас свободная форма анамнеза, — определила она наконец.

— У нас форма «чтобы любой из нас понял за три секунды», — сказал я. — Ваша задача на первую неделю, Екатерина Андреевна, освоить обе системы.

— Принято, — она сделала пометку в планшете, и я мог бы поклясться, что пометка выглядела как «освоить систему „вкусненького“».

Дальше начался приём, и на приёме выяснилось, что мы наняли стихийное бедствие районного масштаба.

Мужская половина клиентов теряла дар речи. Владелец бульдога, пришедший ругаться из-за вчерашнего счёта, забыл предмет претензии в дверях кабинета и ушёл, оплатив вдобавок корм и извинившись.

Дедушка с ожиревшим котом Марксом, наш постоянный, разглядел Смолину, приосанился и пообещал привезти ей яблок с дачи, «белый налив, доктор, вы такого в городе не найдёте». Саня отвечал на её рабочие вопросы басом, на пол-октавы ниже обычного, солидно и с расстановкой, и делал это ровно до момента, пока не поймал от стойки регистрации взгляд, которым обычно снимают часовых одним движением пальца. После взгляда Санин бас самоликвидировался.

Феликс держался, как партизан на допросе.

Комендант сидел на жёрдочке неестественно прямо, смотрел перед собой и молчал так, что молчание его было слышно в дальнем конце приёмной. Когда Смолина проходила мимо, его распирало на глазах, перья на загривке топорщились от невысказанных формулировок, зоб ходил. Наружу прорывалось только сдавленное, унизительное:

— Угу.

— Угу, — вежливо ответила ему Смолина в первый раз, и Феликса чуть не разорвало от того, что с ним разговаривают на этом языке.

К обеду она освоила журнал, к трём выучила, где что лежит, к четырём вправила вывих щенку так, что тот даже не заметил. Работала она хорошо, без пауз, без лишних движений, с точностью, от которой у меня, старого хирурга, теплело на душе. Денисов, ассистировавший ей на вывихе, вышел из кабинета с лицом студента, побывавшего на мастер-классе.

Отдельно состоялось знакомство со старожилами. У вольера Пуховика Смолина остановилась и разглядывала барса взглядом, в котором впервые за день читалось что-то похожее на чувство.

— Снежный барс. Четвёртый уровень, — она не спрашивала, она читала зверя, как я читаю снимок. — В частной клинике. Живьём я таких видела дважды, оба раза в закрытом питомнике. Разрешение, полагаю, оформлено?

— Оформлено, зарегистрирован на меня, папка с документами в столе, покажу по первому требованию, — сказал я. — Пуховик, это Екатерина. Она тут работает, она своя.

Барс подошёл к решётке, обстоятельно обнюхал протянутую ладонь и чихнул на неё аккуратной порцией снежинок. Смолина посмотрела на тающий иней на своей руке, и сквозь весь её отглаженный протокол проступила девочка, которой подарили чудо. Проступила и спряталась, протокол вернулся на место.

— Терморегуляция изумительная, — сказала она и сделала пометку в планшете.

А ещё она смотрела вокруг.

Я ловил это весь день, краем глаза. Взгляд у Смолиной работал непрерывно и без её ведома, как дыхание. В коридоре у кладовки она приостановилась, приложила ладонь к стене, к тёплому её участку, и обернулась ко мне.

— У вас тут стена тёплая.

— Стояк горячей воды, — сказал я. — Особенность здания. Зимой у этой стены очередь из котов.

— Практично, — сказала Смолина и пошла дальше, и по её спине невозможно было прочитать вообще ничего.

Под конец дня она остановилась напротив жёрдочки и посмотрела на Феликса долгим оценивающим взглядом. Феликс смотрел сквозь неё, поверх, в светлое будущее, куда угодно.

— Странная у вас сова, — сказала Смолина задумчиво. — Взгляд такой, будто она сейчас потребует у меня паспорт и командировочное удостоверение.

Саня подавился чаем на всю приёмную. Паскаль на шкафу совершил невозможное и стал ещё незаметнее, сравнявшись по фактуре с куском ДСП. Я похлопал Саню по спине, выигрывая секунды.

— Порода такая, — сказал я. — Бдительная.

— Угу, — подтвердил Феликс с жёрдочки голосом, в котором рессорой звенело подавленное «предъявите документы».

Одного она так и не сделала за весь этот день, и к вечеру я понял, что именно это сбивает её с толку сильнее всего.

Все мужчины в радиусе действия реагировали на неё как умели, басили, приосанивались, обещали яблоки. Все, кроме шефа.

Я смотрел на неё весь день одинаково, как на врача, который вправляет вывих лучше меня. Пару раз я ловил на себе её короткий изучающий взгляд, будто она искала подвох и не находила, и к концу смены в этом взгляде появился новый оттенок. Кажется, уважение. А может, пока только его рабочая гипотеза.

Совместный приём случился на второй половине дня, и на нём наши школы сошлись лбами.

Пациентом была эфирная рысь по кличке Ирма, четыре года, второй уровень, и выглядела она скверно, голову держала набок, при попытке идти заваливалась вправо, глаза бегали мелкой дрожью. Хозяйка плакала в платок и повторяла «инсульт, я же вижу, инсульт».

Смолина осмотрела рысь профессионально и быстро, свернула на планшете нужную страницу и доложила, как докладывают на консилиуме:

— Клиника указывает на центральное поражение. По протоколу четырнадцать-бэ: глубокая седация, забор спинномозговой жидкости, трёхэтапная визуальная диагностика. Предлагаю не тянуть, у нас окно до отёка.

Всё правильно она говорила. По протоколу, по науке большой клиники, где под боком томограф и лаборатория. Седация для зверя в таком состоянии сама по себе рулетка, пункция тем более, но протокол четырнадцать-бэ писали люди, у которых на другой чаше весов лежал пропущенный отёк мозга.

— Погодите с иглой, — сказал я. — Я посмотрю.

Я отложил её планшет на тумбу и сел к рыси вплотную.

Ирма зашипела, прижав кисточки. Шипела она в четверть силы и по каналу от неё шло не столько злобы, сколько тошнотворной, качающейся дурноты, при которой весь мир едет вбок.

— И не надо на меня шипеть, — сказал я ей, беря голову в ладони. — Я тебе не интерн, сам потерплю. И ты потерпишь.

Дальше работали пальцы. Основание черепа, угол челюсти, наружный слуховой проход. На пальпации справа, под ухом, рысь взвыла и попыталась смахнуть мои руки лапой, и вот это была уже реакция с адресом.

Отоскоп подтвердил через минуту, глубокий отит, канал справа отёчный, багровый, с выпотом. Вестибулярный аппарат, сосед воспаления через тонкую стенку, честно сходил с ума и валил зверя вправо.

— Отит, — сказал я, снимая перчатки. — Глубокий, справа. Отсюда наклон головы, атаксия и нистагм, вестибулярка захлёбывается. Мозг чистый. Курс антибиотика в уши и системно, противовоспалительное, неделя, и ваша Ирма будет ходить по прямой. Пункция не нужна, седация тоже, окна до отёка не существует, потому что отекать нечему.

Хозяйка зарыдала уже другим сортом слёз, а на кассе потом долго не верила счёту, приём, отоскопия и недельный курс вышли ей в четыре двести против пятизначной сметы, которую она успела нарисовать себе в приёмной. Смолина стояла над столом и смотрела на рысь, на отоскоп, на меня, и на лице её шла борьба.

В разгар этой борьбы в дверь кабинета просунулась голова в бумажной пилотке.

— Михал Алексеич, затирку белую берём или под цвет плитки? Алишер спрашивает, ему сегодня заказывать.

— Под цвет, — сказал я. — Белая в операционной через месяц будет серой.

Голова кивнула и исчезла. Смолина проводила её взглядом, вернулась к рыси и, судя по лицу, внесла эпизод в общую картину клиники, где консилиум и затирка идут одним потоком.

— Симптоматика центрального и периферического вестибулярного синдрома пересекается на восемьдесят процентов, — сказала она наконец. — Как вы отсекли центральное? Без визуализации.

— Руками. Глазами. Я кивнул на рысь, которая уже сидела ровнее, получив первую дозу. — И она сама сказала, где болит, надо было только спросить правильно.

Формулировку «сама сказала» Смолина, к счастью, приняла за фигуру речи. А вот дальше я едва не подарил ей кое-что посерьёзнее фигур.

Ирма, пока я закапывал ей ухо, покосилась на Смолину, стоявшую с планшетом наизготовку, и по каналу пришло отчётливое, капризное, с больничной интонацией старой пациентки:

«…уберите эту незнакомую женщину… мне непривычно!.. у неё руки быстрые… пусть тёплый капает…»

— Никого мы не уберём, эта женщина тебя вчера бы уже на пункцию… — начал я вслух.

И осёкся. На полуслове, на середине фразы, произнесённой в пустоту над ухом рыси, при новом враче из Синдиката, стоявшем в полутора метрах.

— … сказал бы я этой пациентке, если бы она понимала, — закончил я, не меняя тона, и пробормотал дальше себе под нос что-то среднее между дозировкой и прогнозом.

Смолина писала в планшет и, кажется, не заметила. Или заметила. По этой женщине нельзя было понять ничего, и это начинало утомлять.

Режим тишины я ввёл для зверей, всех проинструктировал, со всех взял слово. Первым за день чуть не спалился лично главврач. Возьмите на заметку, товарищ Покровский, как сказал бы кое-кто с жёрдочки, будь у него сегодня право голоса.

Фоном к нашему консилиуму Ксюша совершила собственное открытие. Решив, видимо, доказать, что старая гвардия тоже умеет работать с документами, она села сверять журнал записи и обнаружила в нём аномалию, трое владельцев, чьих котов я осматривал на той неделе и нашёл абсолютно здоровыми, записались на повторный приём. Все трое мужчины, записались на завтра, и у всех в графе «причина» стояло одно и то же: «на всякий случай, что-то он мне не нравится».

— Коты у них здоровее нас с вами, — сказала Ксюша, положив журнал передо мной. Это была самая длинная её фраза за два дня. — Причина повторного визита сидит в кабинете и вправляет вывихи.

— Пусть приходят, — решил я. — Осмотр повторный, тариф полный. На Екатерине Андреевне клиника, похоже, начнёт зарабатывать с опережением моих расчётов.

Вечером, уже перед уходом, я проходил мимо и через приоткрытую дверь услышал, как Смолина диктует себе в планшет, вполголоса и сквозь зубы, как записывают показания:

— Метод. Абсолютно ненаучный. Результат. Неоспоримый. Разобраться.

Я прошёл мимо, не сбавив шага и не показав виду.

Но я слышал.

В восемнадцать десять Смолина сняла халат, сложила его в чехол и попрощалась со всеми, тем же коротким наклоном головы, что утром.

— Завтра в девять, — сказала она мне. — Спасибо за первый день, Михаил Алексеевич. Было содержательно.

Дверь за ней закрылась. Мы выждали, не сговариваясь, пока каблуки не простучали за окном и не стихли.

Первым не выдержал Феликс.

Коменданта прорвало. Он набрал воздуха и обрушил на стационар всё, что копил с девяти ноль-ноль, скороговоркой, почти без знаков препинания:

— И отдельно заявляю категорический протест против статуса «обычной совы» это грубейшее нарушение прав трудящейся птицы я комендант объекта, а не инвентарь я сегодня семь раз имел что сказать по существу включая замечание к порядку складирования плитки которое теперь пропало для истории и вынужден был издавать звуки достойные голубя, а этот её «угу» в мой адрес это была насмешка! Я слышал интонацию! Я требую занести протест в журнал отдельной строкой и компенсировать моральный ущерб орехами по двойной норме!

Он выдохнул, качнулся на жёрдочке и добавил уже человеческим, усталым голосом:

— Семь раз. По существу. Вы не представляете, как это тяжело, товарищ главврач.

— Двойная норма утверждена, — сказал я, и по стационару прокатился первый смешок.

Дальше высказывалась команда, каждый в своём жанре.

— Она сильнее меня, — Денисов сказал это спокойно, взвешенно, с уважением профессионала.

— А я вам скажу, что у неё… — вдохновенно начал Саня, обрисовав руками в воздухе нечто, не относящееся к протоколам, поймал взгляд от стойки и без паузы сменил курс: — … идеальный почерк. В журнале. Пишет разборчиво. Всё, молчу.

Все посмотрели на Ксюшу. Ксюша сидела за стойкой, прямая, как её собственный степлер и долго молчала, борясь с собой.

— Профессионал, — выдавила она наконец, честно и с ненавистью к собственной честности.

Стационар грохнул. Смеялись все, даже Ксюша в итоге не удержала угол рта, и два дня торфяного тления впервые дали трещину. Разрядка получилась общая, тёплая, из тех, после которых расходятся по домам легче, чем пришли.

В эту разрядку Саня и влез. С кружкой, не донесённой до рта, мысль пришла к нему на полпути и оказалась тяжёлой. Настолько, что он поставил кружку на стойку.

— Мужики. Ну вот день мы продержались, да. А неделю? А месяц? — он поставил кружку. — Феликс вон уже дёргается, у него от «угу» скоро нервный тик будет. Паскаль весь день просидел куском мебели, у него от неподвижности сахар падает. А она же не дура, вы видели, какая она. Сегодня на сову косилась, стену трогала. Вопросы пока не задаёт, потому что первый день, а потом ведь задаст. И что мы ей ответим, что стояк? У неё дежурства будут, ночные, она тут с ними одна останется, и чего, Феликс всю ночь будет «угу»?

Кружка Сани осталась стоять.

— Уточнение по срокам, — Денисов сказал это тихо. — Я вчера составлял график дежурств на месяц вперёд. Первое ночное у Екатерины Андреевны через восемь дней. Я могу его сдвинуть, перекрыть собой, выиграть ещё неделю. Но только одну, дальше график развалится, и она спросит почему. Так что вопрос у нас, коллеги, не абстрактный. Вопрос с датой.

Потому что сказал он вслух то, что я гонял в голове с самого утра. Врать долго не выйдет, и врать долго подло, она коллега, она будет дежурить с этими зверями, лечить их, оставаться с ними один на один, и каждый день лжи будет делать её слепее в её же собственной клинике.

А сказать правду означало доверить человеку из Синдиката, с выучкой Синдиката и невскрываемым лицом, тайну, у которой цена известна заранее, клинику закроют, химер по лабораториям, Феликса под протокол изъятия. Вэллора я в этом ряду даже мысленно называть не стал.

Все затихли.

— Разрешите заметить, — мрачно подал голос Феликс с жёрдочки. Он больше не протестовал и не требовал орехов. — Я в лаборатории уже был. Мне там категорически не понравилось.

И все, как по команде, повернулись ко мне.