Глава 12

Кожаное кресло приняло мое тело с мягким, аристократическим вздохом дорогой обивки. Оно было глубоким, удобным — из тех, что засасывают тебя и не хотят отпускать.

Фырк нервно топтался на моем плече, его маленькие коготки впивались через ткань рубашки.

— Сиди прямо, двуногий! — зашипел Фырк мысленно, прямо мне в ухо. — И перестань дергать ногой! Это же Император! Самодержец! Тот самый, чьи портреты висят везде!

Александр Четвертый не спешил. Он медленно, почти церемонно достал из массивного ящика своего стола несколько тяжелых папок с документами.

Разложил их веером на полированной поверхности красного дерева. Каждое его движение было выверенным, продуманным. Движения человека, привыкшего к тому, что его всегда ждут.

Хрустальная люстра над головой отбрасывала мягкие, радужные блики на все поверхности. В камине уютно потрескивали дрова.

— Илья Григорьевич, — Император наконец поднял на меня взгляд. Серые глаза. Точно такие же, как у Ксении. Только жестче. Холоднее. — Начнем с главного.

Он откинулся в своем кресле — точно таком же, как мое, только с чуть более высокой спинкой. Старый трюк власти — всегда быть немного выше, смотреть сверху вниз.

— Деньги и моя личная протекция — это не обсуждается. Это факт. Данность. Аксиома.

Из другого ящика он достал планшет — последняя, тончайшая модель с золотистым корпусом. Его пальцы забегали по экрану с привычной легкостью.

— Пять миллионов имперских рублей, — он повернул планшет ко мне. На экране светился интерфейс банковского приложения. Цифры. Очень длинные цифры. — Уже переведены на ваш личный счет в Имперском банке. Пароль и логин вам передадут.

Фырк издал звук, похожий на удушение.

— ПЯТЬ… ПЯТЬ МИЛЛИОНОВ⁈ — его мысленный писк был таким высоким, что у меня заложило уши. — Двуногий, это же… это же… На эти деньги можно купить нашу больницу! Целиком! Или яхту! Или маленький остров в теплом море! Или…

Пять миллионов. Цифра, которая должна была сбить с ног. Оглушить. Заставить почувствовать себя должником. Это не просто благодарность. Это аванс. Попытка купить мою лояльность еще до начала торга. Умный ход ведь.

— Благодарю, Ваше Величество, — мой голос прозвучал спокойно. Профессиональная выдержка — спасибо тысячам операций, где нельзя показывать эмоции ни на секунду.

Император коротко кивнул и пододвинул ко мне первый документ. Плотная гербовая бумага с водяными знаками. Золотое тиснение двуглавого орла. Официально. Весомо.

— А это, — в его голосе появились нотки гордости, — ваше назначение. Главный хирург Центральной Императорской клиники.

Я взял документ. Текст был мелким, но ключевые слова выхватывались сами: «…назначить с немедленным вступлением в должность…» «…оклад триста тысяч имперских рублей в месяц…» «…служебная квартира в центральном районе столицы…» «…персональный автомобиль с водителем…» «…неограниченный бюджет на научные исследования…»

Вот она, золотая клетка. Самая роскошная, самая желанная в Империи.

Вершина карьеры. Признание. Статус. Все, о чем мечтает любой лекарь. И все, что мне сейчас абсолютно не нужно. Это не награда. Это поводок. Золотой, инкрустированный бриллиантами, но поводок.

— Лучшая операционная Империи, — продолжал Император, внимательно наблюдая за моей реакцией. — Новейшее оборудование. Роботизированная хирургическая система ДаВинчи последнего поколения. Гибридная операционная с возможностью проведения любых вмешательств. Любая команда, которую вы соберете — хоть со всего мира выписывайте специалистов.

Триста тысяч в месяц. Квартира в центре. Машина с водителем. Признание. Вершина.

Филипп Самуилович, стоявший у окна, замер. Его плечи напряглись. Он ждал моей реакции. Все ждали.

Я еще раз пробежался глазами по документу. Потом аккуратно, очень медленно, отодвинул его обратно к Императору.

— Ваше Величество, — начал я, тщательно подбирая слова. — Я безмерно благодарен за такую честь. Это предложение, от которого не отказываются. Но… я вынужден отказаться.

Тишина.

Абсолютная.

Казалось, даже дрова в камине перестали потрескивать.

Император застыл с рукой, занесенной над следующей папкой. Филипп у окна издал сдавленный звук, похожий на кашель. Фырк на моем плече окаменел, превратившись в пушистую статуэтку.

— Простите, что? — голос Императора был тихим. Опасно тихим.

— Я отказываюсь от должности, Ваше Величество.

Вот он, мой ход. Неожиданный. Рискованный. Он предлагал мне сыграть по его правилам, выбрать одну из предложенных фигур. А я просто смахнул все фигуры с доски. Теперь ему придется играть в мою игру.

— Вы… отказываетесь? — он медленно опустил руку, так и не достав следующий документ. — От должности главного хирурга Императорской клиники? Вы понимаете, что это за должность? Что она означает?

Понимаю ли я? Еще как. Это золотой билет в один конец. В мир, где нет грязных приемных покоев, пьяных дебоширов с ножевыми ранениями и вечной нехватки обычных бинтов. В мир стерильной, выхолощенной, элитарной медицины для избранных. В мир, который я глубоко презираю.

— Позвольте объяснить, — я выпрямился в кресле. Раз уж начал эту игру, надо идти до конца. — В столице достаточно блестящих специалистов, Ваше Величество. Более чем достаточно.

Император нахмурился, но жестом предложил мне продолжать.

— Вы собрали их со всей страны, — я говорил размеренно, четко, как на защите диссертации. — Предложили огромные зарплаты, лучшее в мире оборудование, головокружительные карьерные перспективы. И они приехали. Лучшие из лучших. Самые сливки медицинского сообщества.

Я встал и подошел к окну. За бронированным стеклом расстилался идеальный, безупречный парк — изумрудные, подстриженные под линейку газоны, геометрически правильные клумбы с тюльпанами. Красиво.

Как и столичная медицина. Идеальный фасад, за которым — гниющая, разваливающаяся изнанка. Они научились пересаживать сердца аристократам, но разучились вовремя диагностировать пневмонию у простого крестьянина.

— А что осталось в провинции? — я повернулся к Императору. Он смотрел на меня с нескрываемым интересом. Уже не с раздражением — с интересом. — В Муроме, где я работаю? В Твери? В Рязани? В сотнях малых и средних городов Империи? Там люди умирают от банального аппендицита, потому что единственный хирург в городе ушел на больничный. От инфаркта — потому что толкового кардиолога давно переманили в столицу. От осложнений при родах — потому что опытный акушер уехал за длинным рублем.

Я вернулся к креслу, но не сел. Стоял, опираясь руками на его высокую спинку.

— Вы создали медицинский рай в столице, Ваше Величество. Но вы создали его за счет медицинского ада в провинции. И мое место — там. В аду. Где я действительно нужен. Где каждый квалифицированный лекарь на вес золота.

— Вот это речь! — восхищенно прошептал в голове Фырк. — Двуногий, я никогда не сомневался в тебе. Прямо как в кино про благородных докторов! Только драматической музыки на фоне не хватает!

Император молчал. Долго. Потом он медленно встал, подошел к камину. Долго смотрел в огонь, заложив руки за спину.

— Знаете, Илья Григорьевич, — заговорил он наконец, не оборачиваясь. — За двадцать лет моего правления я слышал тысячи, десятки тысяч просьб. Люди просили у меня денег, должностей, титулов, прощения за грехи, заступничества. Но чтобы отказывались от предложенного… это второй случай в моей практике.

Он повернулся, и в его серых глазах я впервые увидел чистое, незамутненное уважение.

— Хорошо. Не хотите должность — не надо. Тогда я построю вам больницу. В Муроме. Лучшую в провинции. Нет, — он поднял руку, останавливая мои готовые сорваться с языка возражения, — лучшую в Империи. Вашу личную клинику. С полным и неограниченным государственным финансированием.

Я покачал головой.

— Спасибо, Ваше Величество, но и в этом нет необходимости.

Теперь уже Император издал тот самый сдавленный звук, который я слышал у него в палате дочери. Звук крайнего изумления.

— То есть как — нет необходимости?

— Мой друг, барон Артур фон Штальберг, уже занимается созданием частного диагностического центра в Муроме на базе Центральной Муромской. Современное оборудование, доступные цены, ориентация на средний класс. Я планирую его возглавить после возвращения.

Император резко повернулся к Филиппу, который все это время тихо стоял в углу.

— Барон фон Штальберг. Кто таков? Чем занимается? Откуда деньги? Связи? Репутация?

Его голос мгновенно стал жестким, императорским. Голос человека, привыкшего получать исчерпывающую информацию немедленно.

— Полный доклад на мой стол к вечеру, — он не спрашивал, он приказывал. — Финансы за последние пять лет, все известные связи, деловые и личные, репутация в обществе и бизнес-кругах. Все.

Филипп, не говоря ни слова, уже строчил что-то в своем планшете.

— Будет исполнено, Ваше Величество.

Император вернулся к столу, но не сел. Оперся руками о полированную поверхность, слегка наклонился ко мне.

— У вас все продумано, Илья Григорьевич. Схвачено, как говорится. Вы первый человек на моей памяти, который отказывается от императорских даров не из гордости или глупости, а из… принципа? — Он усмехнулся. — Обычно люди торгуются со мной, чтобы получить больше. А вы… Вы странный человек, лекарь Разумовский. Странный, но… правильный.

Он вернулся в свое кресло и достал из ящика чековую книжку. Да, обычную, старомодную чековую книжку. В эпоху электронных переводов и кристаллических носителей информации — вопиющий анахронизм. Но чек, подписанный лично Императором… Это было больше, чем просто деньги. Это был символ абсолютной власти и благоволения.

Он что-то написал размашистым, энергичным почерком и вырвал листок.

— Так. Сумму на вашем счету удвоят.

Десять миллионов. И это, — он поднял палец, — не обсуждается. Примите это не как награду, а как… инвестицию. В будущее медицины. В провинциальную медицину, как вы выразились.

Фырк, сидевший у меня на плече, просто взял и упал. Свалился мне на колени и задергался в конвульсиях. Я краем глаза видел, как он пытается подняться на трясущихся от шока лапках.

— Десять… десять миллионов… — бормотал он. — Двуногий, ты понимаешь, что это за деньги? На них можно построить больницу! Две больницы! Три!

Император продолжал, не обращая внимания на мои ошарашенное состояние:

— Занимайтесь своим диагностическим центром с бароном. Моя полная административная поддержка вам гарантирована. Любые разрешения, лицензии, проверки — одно ваше слово, и все вопросы будут решены в течение часа. Никто не посмеет сунуть нос в ваши дела без моего личного разрешения.

Он встал, подошел к окну. Солнце било в стекло, превращая его фигуру в темный, властный силуэт на фоне яркого света.

— Но знайте, Илья Григорьевич… Я буду к вам обращаться. Когда дело будет слишком важным. Или слишком… деликатным для огласки. Это не просьба. Это условие.

Я медленно кивнул.

Вот и все. Торг окончен. Я не получил должность, но получил свободу. Не получил личную клинику, но получил ресурсы для создания системы. И заплатил за это единственной возможной валютой — своим будущим временем и своими нервами.

Я стал его «специалистом по деликатным вопросам». Его личным хирургом для особых случаев. Что ж, честный обмен. Более чем честный.

— Всегда рад помочь, Ваше Величество.

Император вернулся к своему столу. Атмосфера в кабинете мгновенно изменилась — стала тяжелее, серьезнее, официальнее. Деловая часть закончилась. Начиналась другая. Более важная.

— А теперь формальность, — сказал он. — Необходимая формальность.

Он снова сел в свое кресло, сцепил пальцы в замок. Смотрел мне в глаза — прямо, не мигая.

— То, что вы видели здесь… То, кем является Ксения… Для меня. Для Империи. Это должно остаться абсолютной тайной.

Я кивнул. Это было очевидно.

Бомба. Он прав. Тайная, незаконнорожденная дочь Императора — это бомба с часовым механизмом, заложенная под самый трон. Оппозиция в Думе, враждебные аристократические кланы, его собственные родственники, имеющие права на престол… они бы разорвали его на части за такой подарок судьбы. Клятва — это не прихоть. Это броня.

— Я понимаю необходимость. И готов к ритуалу неразглашения.

Император посмотрел на Филиппа. Тот отложил свой планшет и бесшумно подошел ко мне. В его руках появилось слабое, теплое золотистое свечение — Искра, чистая, концентрированная магическая энергия.

— Не волнуйтесь, — голос Филиппа был спокойным, почти убаюкивающим. — Это не больно. Просто небольшое… ограничение на речевые центры вашего мозга. Вы физически не сможете произнести правду о Ксении. Язык просто не повернется.

Фырк забрался обратно на плечо, вцепившись коготками в воротник моего халата.

— Двуногий, ты уверен⁈ — зашипел он в моей голове. — Они сейчас будут лезть в твои мозги! Магией! А вдруг что-то пойдет не так? Вдруг ты вообще говорить разучишься? Или петь начнешь вместо разговора? Или, еще хуже, начнешь хвалить императорские налоги⁈

Но выбора не было. Точнее, был — но он вел к очень быстрому и неприятному концу. Отказаться от ритуала означало добровольно признать себя угрозой. А угрозы государственным тайнам Империи долго не живут.

— Готов.

Филипп встал за моей спиной и положил свою прохладную, сухую ладонь мне на лоб. Пахло озоном, как перед грозой.

Начал говорить слова на древней, мертвой латыни и они прозвучали как настоящее заклинание.

Холодок пробежал по позвоночнику, заставляя мышцы спины невольно сократиться. Не болезненное, просто… странное ощущение. Как будто кто-то провел кусочком льда вдоль всего позвоночного столба. Язык на мгновение онемел, потом его кончик защипало, как от новокаина у стоматолога.

Филипп закончил, убирая руку.

Ощущение прошло так же быстро, как и появилось. Я пошевелил языком — все работало.

— Готово, — констатировал Филипп, возвращаясь к окну. — Теперь вы физически не сможете произнести правду о Ксении никому, кроме тех, кто уже посвящен и принес такую же клятву. Попытаетесь сказать непосвященному — слова просто не будут формироваться. Захотите написать — рука не будет слушаться.

Интересный механизм. Воздействие не на память, а на сам речевой аппарат. Центр Брока и зона Вернике. Блокировка на уровне формирования и воспроизведения речи, а не просто на уровне мысли.

Изящно.

И, в каком-то смысле, более гуманно, чем полное стирание памяти. Тебе не запрещают знать. Тебе просто не дают рассказать. Элегантно, в каком-то жутком, тоталитарном смысле.

Император встал, показывая что будем прощаться.

— Что ж, Илья Григорьевич. Благодарю вас еще раз. Думаю, наше сотрудничество будет плодотворным.

Я тоже встал. Император застыл и эта пауза повисла в воздухе, как дым от потухшей свечи.

— Простите, Ваше Величество, но я не могу уехать.

Его рука медленно, очень медленно опустилась. Лицо снова стало жестким.

— То есть?

— Первые семьдесят два часа после операции — критические. Особенно после такого массивного и экспериментального вмешательства, как у Ксении.

Я переключил передачи. Переговоры окончены. Политик во мне может заткнуться. Теперь говорит лекарь. А у лекаря есть только один начальник — его пациент.

Я перешел в режим лекции. Так было проще. Факты, цифры, холодная медицинская логика.

— Риск повторного отека мозга максимален в первые сутки, но может проявиться и позже. Внутричерепное кровотечение — редкость, но возможно. Отторжение имплантированных электродов — процент небольшой, но исключать его нельзя. Инфекция, несмотря на все наши предосторожности…

Император слушал внимательно. На его лице, сквозь маску монарха, снова проступила тревога отца.

— Я должен лично контролировать состояние пациентки. Каждые два часа — проверка. Каждые четыре — коррекция терапии при необходимости. Это мой врачебный долг.

И моя профессиональная паранойя. Я видел слишком много пациентов, потерянных в тихие, спокойные часы после большой, триумфальной победы. Когда все расслабляются, пьют шампанское и считают, что худшее позади. Худшее никогда не бывает позади, пока пациент не выписан домой на своих ногах.

Император медленно кивнул. В его взгляде читалась смесь удивления, уважения и, кажется, облегчения.

— Оставайтесь. Сколько нужно — оставайтесь. Филипп Самуилович обеспечит вам все необходимое.

Он снова протянул руку. На этот раз я пожал ее. Это рукопожатие было другим. Не прощанием, а заключением нового, более глубокого соглашения. Основанного не на власти, а на общем деле.

— И… спасибо за вашу ответственность. Это редкость в наше время.

— Правильно, двуногий! — одобрительно хмыкнул на моем плече Фырк. — Нечего бросать работу на полпути! А то потом совесть замучает! Да и девчонка-то хорошая.

Он поблагодарил меня за ответственность. Он не понял. Это не ответственность. Это не добродетель. Это просто… работа. Единственная работа, которую я по-настоящему умею делать. Быть лекарем. До самого конца. Всегда.

Филипп провожал меня обратно по бесконечным, гулким коридорам. На стенах в тяжелых золоченых рамах висели портреты прошлых императоров. Александр Первый, победитель в войне с французами. Николай Первый, «жандарм Европы». Александр Второй, Освободитель. История смотрела на меня со стен, и я чувствовал себя песчинкой, случайно занесенной в этот пантеон великих.

— Знаете, Илья Григорьевич, — Филипп нарушил молчание, его голос гулко отдавался от стен. — Я впечатлен.

— Чем именно?

— Вашей стратегией. Отказаться от должности, чтобы получить полную поддержку вашего собственного проекта… Это было гениально. Император ценит независимость. Он презирает тех, кто прогибается. Вы дали ему то, что он видит крайне редко — честность без подобострастия.

Стратегия… Он думает, я играл в игру. Просчитывал ходы, расставлял ловушки. А я просто не хотел становиться ручным, придворным хирургом для аристократии. Просто сказал правду. Оказывается, в этом мире правда — это самая изощренная и неожиданная стратегия. Забавно.

Мы свернули в другой коридор. Здесь было проще — без помпезности и позолоты парадных залов. Гостевое крыло.

— Я просто сказал правду.

Филипп усмехнулся.

— Именно поэтому это и сработало. Его Величество привык к лести, интригам, скрытым мотивам и двойному дну. А вы… Вы просто лекарь, который хочет лечить людей. Это обезоруживает.

Он достал из внутреннего кармана пиджака визитку. Простой белый картон, строгое тиснение, только имя и номер телефона.

— Мой личный номер. На всякий случай. Если будут проблемы — любые — звоните. В рамках закона я помогу. А иногда и чуть-чуть за его рамками.

Я молча взял визитку и спрятал во внутренний карман халата. Полезный старик. Очень полезный. Он не просто лекарь. Он — придворный до мозга костей. Он знает все ходы и выходы в этом змеином клубке. Его визитка может оказаться ценнее всех десяти миллионов Императора.

— Кстати, о проблемах, — сказал я, когда мы остановились у двери моих апартаментов. — Мой наставник, мастер Шаповалов… Мне передали, что его арестовала Инквизиция.